Глава 14. Стоимость еды и крова

Я вышла из здания портала вместе с Корбином. Солнце било в глаза, слепило после полумрака колонн. Он прищурился, достал из-за пояса флягу, отхлебнул, протянул мне. Я взяла. Вода была теплой, с металлическим привкусом, но горло саднило так, что я не заметила бы и грязи. — Гильдий много, — сказал Корбин, отвечая на мой вопрос. — Есть местные, под юрисдикцией города, есть независимые, есть в составе Ассоциации. Наши обычно запросы в Синие Холмы шлют, это ближайшая. И иногда в гильдию Огромных Сердец — она же крупнейшая. — А здесь, в этом городе есть гильдия и набор охотников? — я смотрела на деревянные дома, на грязную улицу, на людей, которые шли мимо, не обращая на нас внимания. Корбин усмехнулся. — Тут охотники не задерживаются. Город тихий, скорее деревня. Статус города получили-то только из-за наличия портала, — он кивнул назад, на здание, из которого мы вышли. Судя по тому, что я успела увидеть, гуляя по этой деревне в прошлый раз, оно самое крупное здесь и единственное выполненное из кирпича, а не дерева, глины или камня. — Задания простые, стража справляется. Если сложное — шлем запрос в Ассоциацию, они передают в гильдию, — добавил Корбин, забирая свою флягу. — Понятно, — я кивнула, запоминая. — Спасибо за информацию. — Да не за что, — Корбин вдруг улыбнулся, но как-то криво, без веселья. — К тому же, про крупнейшую гильдию я соврал и ее название придумал только что. Кто ты такая, раз не знаешь даже такого? Еще и говоришь с акцентом… Я смотрела на него, пытаясь сообразить, что можно ответить. Сказать правду? Что я из другого мира, попала сюда случайно, ничего не знаю, умирала тысячу раз, видела, как ломаются мои кости, слышала хруст собственного позвоночника, выжила в катакомбах, где год или два жрала грибы и мох со стен, и теперь у меня двадцатый или двадцать первый уровень, но я все еще ничего не понимаю в этом мире? Они же таких, как я, тоже на виселицу отправляют, у них явно жесткое и нещадящее жизни законодательство. А если я расскажу, откуда я, меня, может, сожгут или еще чего похуже — какие-нибудь опыты, в которых меня могут годами мучить, прежде чем я умру и смогу вернуться на старт уровня. Да и даже если нормально относятся к попаданцам, то поверят ли той, кто подозревается в воровстве? Допустим, поверят, но что тогда? Прям бросятся мне помогать и спасать? Это только в книжках кого-то избранными нарекают и предоставляют все необходимые ресурсы только потому что ты главный герой. Да и даже если Корбин решит мне помочь — это будет нечестно, я и так перед ним в долгу. — Издалека я, — сказала, чувствуя неловкость за свой действительно несовершенный английский. — Ладно, до завтра. Развернулась и пошла, не дожидаясь ответа. Корбин не окликнул. Город действительно оказался маленьким, большую его часть я обошла еще в прошлый раз. Больших улиц только две, площадь — одна, со знакомой виселицей. Огромная толпа у колодца, да все с ведрами. Я не рискнула туда вклиниваться в нее, понадеявшись, что к вечеру она рассеется. Я дошла до кузницы, остановилась у входа. Знакомый мужик в фартуке стоял у горна, бил молотом по раскаленной полосе металла. Звон стоял такой, что закладывало уши. Я переждала, пока он опустит молот, шагнула внутрь. — Работник нужен? — спросила громко, перекрывая гул огня. Кузнец поднял голову. Оглядел меня с ног до головы. Взгляд зацепился за плащ, скользнул по мечу без ножен, по обноскам, которые виднелись из-под него. — Работник? — он хмыкнул, вытер руки тряпкой. — Мехи раздувать, уголь таскать, воду носить. Я сильная и готова взяться за любую работу. Кузнец посмотрел на мои руки. Чистые, без мозолей, без ожогов. После каждого получения уровня кожа становилась как новая. — Работник, — повторил он. — Воровка ты, а не работник. Рожа твоя подозрительная, и одета — барыня с помойки. Сама в обносках, но плащ дорогой и меч без ножен… тоже не из дешевых. Где взяла? Я попятилась к выходу. — Проваливай, пока стражу не позвал, — сказал он, увидев мое отступление, и снова взялся за молот. Я вышла. Сердце колотилось где-то в горле. Дура. Надо было плащ снять, меч спрятать. Но куда? Под обноски не засунешь, в катакомбах проще было — там все одинаково воняли и никто не смотрел на одежду. Попрошайничать? С таким плащом и мечом никто не подаст. Скажут — продай и живи. Меч — мое единственное оружие. А плащ исчезнет, как только тот моб, у которого я его стащила, умрет в катакомбах. Соответственно, его продавать — рисковать виселицей. За воровство здесь казнят, а за продажу того, что исчезнет у покупателя, — точно не погладят по голове. Темнело. Воздух становился холодным, колючим. Плащ грел, но тонкие обноски под ним не спасали. В катакомбах температура всегда была одинаковая, сырая, прохладная, но постоянная и без ветра. А здесь ночью холодный ветер пробирал до костей. Я нашла единственную местную таверну. На вывеске — корявая надпись, в окнах тусклый свет. Толкнула дверь, вошла. В нос ударил запах кислого пива, жареного мяса и пота. За стойкой стоял мужик, лысый, с масляными глазами, которые сразу же впились в меня. — Че надо? — спросил он, вытирая кружку грязной тряпкой. — Готова взяться за любую работу: посуду там помыть, пол подмести, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — За еду и кров. Трактирщик оглядел меня так же, как кузнец. Плащ, меч, обноски. Глаза его блеснули. — Работа есть, — сказал он медленно. — За посудой после ужина придешь. Еду дам. Ночевать — на конюшне. Кивнула. Он указал большим пальцем в сторону двери в глубине зала. — Проходи, садись в углу. Не отсвечивай. Я села за дальний стол, спиной к стене. В зале сидели мужики, пили, шумели, изредка бросали взгляды в мою сторону, но быстро отворачивались. Трактирщик сам принес мне похлебку и хлеб, поставил миску, наклонился близко, дохнул перегаром. — Ешь. После работы рассчитаемся. Я ела, чувствуя его взгляд на затылке. Похлебка была горячая, жирная, с кусками мяса. Я не ела горячего, да и хоть чего-то смахивающего на еду… так давно! В катакомбах — грибы, мох, сырая рыба из подземного озера. Я жевала медленно, стараясь не набрасываться, хотя руки дрожали и хотелось заглотить все сразу, обжигая рот. После ужина таверна опустела. Я мыла посуду в лохани с холодной водой, терла глиняные миски жесткой щеткой, вытирала их, складывала в стопку. Трактирщик сидел за стойкой, пил что-то из кружки и смотрел. Смотрел так, что кожа на спине покрывалась мурашками, хотя в таверне было жарко от печи. — Все, — сказала я, когда последняя миска встала в стопку. — Можно идти? — Иди, — он махнул рукой в сторону задней двери. — Конюшня справа. Сена накидаешь, там и спи. Я вышла. Воздух на улице обжег холодом, а по коже застучал мелкий моросящий дождь. Я поспешила спрятаться в конюшне. Та оказалась старой и с проваленной крышей. Лошадей не было, зато было сухое и теплое местечко в углу. Я накидала туда побольше сена, привычно завернулась в плащ и легла. Сено кололось, пахло пылью, но мне это не мешало, за последние месяцы это были лучшие условия для сна. Я смотрела в дырявую крышу, на звезды, которые виднелись в щелях, и думала. О Корбине, который проверял меня. О кузнеце, который назвал воровкой. О трактирщике, чей взгляд все еще жег спину. О завтрашнем дне. Интересно, с продвижением в квесте, исчез ли баг? Я закрыла глаза. Скрипнула старая разбухшая дверь конюшни. Я не успела даже пошевелиться. Рука сдавила горло, вдавила голову в сено. Тяжелое тело навалилось сверху, прижало к полу. Воняло перегаром и потом. Трактирщик. Его пальцы шарили под плащом, рвали обноски, пробирались к коже. Холодные, липкие, с грязными ногтями. — Не дергайся, — прошептал он в ухо, и от его дыхания защипало в носу. — И не сдохнешь. Я не могла вдохнуть. Он душил. Я пыталась стащить его грузное тело с себя, пыталась кричать, но из сдавленного горла выбирался только сип. — Не дергайся, говорю! — Трактирщик нанес мне удар другой рукой в висок. — Тебя ж все равно не хватятся, дура! В глазах темнело, но я видела его лицо — потное, с каплями пота на лбу, и с масляными глазами, которые блестели в темноте.