Эпилог

Я выбрала мирную жизнь, о чем ни капли не жалею. Конечно, мои путешествия закончились, а жить пришлось в стартовой человеческой деревне, по недоразумению называющейся городом. Все же в Ривертоне слишком дорого стоит ночлег и… слишком много Синих Холмов. Но я не жалела о своем выборе. Сто десять лет в этой деревне. Я знала каждую половицу в доме, каждую трещину на потолке, каждую неровность на тропинке от крыльца до калитки. Деревня выросла, обзавелась каменными домами вместо деревянных, даже мостовую закатали. Но наш дом стоял на том же месте, и половицы скрипели все так же. Я лежала на кровати и смотрела в окно. Занавески не задернуты — зачем? Солнце все равно не слепит. Только свет, ровный и тусклый, как в тот первый раз, когда я вылезла из катакомб. Я, кстати, так и не приняла освещение магическими кристаллами. Думаю, что подземелье заставило меня полюбить солнечный свет. Факелы и свечи мне казались уютнее, а затем и вовсе привыкла засыпать и вставать вместе с солнечными лучами. Где-то в доме хлопнула дверь. Голоса. Я узнала их оба, хотя слух уже не тот, что раньше. — Он опять в сарай полез, — сказала Линда, моя дочь. — Говорила же, пусть сидит в кресле. — А ты попробуй ему скажи, — ответил Кейн, сын. — Он тебя и слушать не станет. Они говорили громко и с местным столь полюбившимся мне акцентом. Я увидела, как они вошли в комнату, как остановились у порога, переглянулись. Линда похожа на отца. Те же скулы, тот же взгляд, который она прячет за вежливой улыбкой. Но руки — мои. Тонкие, длинные пальцы, которые она постоянно чем-то занимает. То травы перебирает, то бинты режет. Знахарка, как и хотела. Я помню, как она в двенадцать лет принесла мне первую настойку, сказала: «Мама, это от головы». Действительно от головы оказалось: чудом не отвалилась. Элинор, по-моему, померла только чтобы избавиться от дальнейших экспериментов внучки. Но я, конечно, так вслух не шучу, Линда росла очень чувствительной. С ней из-за этого всегда было сложно, слишком сострадающая именно в русском значении этого слова (страдает вместе со страдающим). Наверное, только своей профессией она и спасалась, так как единственное, что ее могло успокоить — это, если она чем-то в проблеме могла помочь. Кейн же моя копия во всем. Та же непоседливость, тот же черный юморок и огромная броня, которая не подпускает никого близко. Те же «лисьи глаза», из-за которых меня чуть не повесили в первый день. Только он ими щурится, когда смеется, отчего они превращаются почти в щелочки. А я вот так и не научилась смотреть на мир с улыбкой, хотя не подумайте чего… я прожила свою жизнь счастливо. С Корбиным не всегда было легко. Однажды на старости лет что-то стукнуло в его башку, и он исчез на три месяца, подавшись в охотники. Все-таки он был слишком привязан к матери, и вот так, пусть и запоздало, решил пережить свое горе. В подземелье среди монстров. Кейну хорошо запомнился тот период. Это для Линды ничего особенного не произошло, она, наверное, за своей учебой в другом городе, даже и не знала о пропаже отца. А вот Кейн, мечтавший о стезе охотника, вдруг оказался на другой стороне: тех, кто этого охотника ждет и волнуется, выживет ли он. Так мечты и пропадают. Я не рванула за мужем только потому, что знала, что он справится, а еще Кейн тогда еще несовершеннолетним был, нужно было приглядывать за ним. Корбин вернулся, получил от семьи люлей и больше в охотники не совался. А я и подавно туда не стремилась, и после своей панички рядом с големом, ни разу к монстрам не сунулась. Да я даже петуху ни разу шею не рубила, всегда оставляя это на своих мужчин. Я заметила, как Кейн вытер руки о занавески на окне. Вот засранец! Сам уже отец, а привычки детские так и остались. И ведь вижу же, что сразу после работы пришел. А у кузнецов, между прочим, руки, даже помытые, черные следы оставляют! И это на моих, пусть и подвыцветших, но все равно светлых и милых занавесках с ромашками! Но сил ругаться не было, я уже много дней не вставала с кровати, старость давала о себе знать. Да и разве на этого увальня я уже повлияю? Пусть лучше его жена теперь воспитывает — Мам, — Линда подошла ближе и поправила одеяло. — Ты как? — Жива, — буркнула, все еще обиженная из-за занавесок. Она улыбнулась улыбкой отца. Той самой, за которой можно и не заметить реальных эмоций, если не знать человека. Линда из-за чего-то сильно переживала, но у меня не было сил и на расспросы. — Отец сейчас придет. Я кивнула. Конечно, придет. Он всегда приходил. Даже когда забывал, кто я. Шаги в коридоре. Медленные, тяжелые. Корбин всегда ходил быстро, легко, бесшумно. Сейчас его походка уже не та: шаркающая и сопровождающаяся стуком трости. Корбин появился в дверях, медленно прошаркал по коридору и остановил свой взгляд на мне. — А это кто? — спросил он у детей. Голос его дрожал, и от старости, и от растерянности. — У нас гости? Это у меня ослабло тело, а вот мозг и память были еще крепки, у Корбина же было ровно наоборот. Но счастье, что мы вообще до такого возраста дожили, не иначе сказались наши высокие уровни, укрепившие и оздоровившие наши тела на многие годы вперед. — Жена твоя, — сказал Кейн, который еще пытался напоминать отцу об очевидных вещах. — Нельзя так шутить про мать! — возмутился Корбин и отвесил увесистый шлепок ладонью по спине сына. Я почувствовала злорадную радость. Месть за занавески свершилась. — Как можно называть старой мою Луизу? Где она, кстати? Опять к маме сбежала, так как самой готовить лень? — Ага, — ответила Линда все с той же улыбкой, правда еще более натянутой. Ей тяжело давалось поддерживать отца, нередко думающего, что его мать жива, а я — молода и красива. Но знахарский опыт научил ее работе с теми, кто страдает деменцией. К сожалению, спорить и уж тем более обвинять в том, что он забыл о таких важных вещах — было бесполезно, а то и страшно, ведь, если доказать ему, что мать умерла, то Корбин снова будет переживать ее смерть, как в первый раз. — Так и кто ты? — спросил Корбин, подойдя к постели ближе, видимо, его особенно смущало, что я занимала кровать его жены. Несмотря на то, что в английском не было разницы «ты» и «вы», я буквально чувствовала, что это выканье к совершенно незнакомому человеку. — Старуха одна, — сказала я с грустью. — Забрела погреться. Ты не против? Он нахмурился. Морщины собрались у переносицы, отчего щека наоборот слегка разгладилась и обозначила почти растворившийся шрам в виде птицы. Он ведь так и не исчез с подъемом уровней, так как был слишком стар. Я посмотрела на его хмурое лицо и сама как будто перенеслась в прошлое и увидела того Тощего, который когда-то смотрел на меня в кузнице, решая, арестовывать или нет. В той кузнице теперь работал наш сын. — Чего ж не пустить, — пробормотал он. — Отдыхай, грейся. Он подошел к кровати и сел на стул, который Кейн пододвинул. Усаживался он, кряхтя, а стул скрипнул под его весом. Он уже не тот широкоплечий мужчина, который ловил меня в переулках. Просто старик, как и я. — Холодно нынче, — сказал он, посмотрев не на меня, а в окно. — Холодно, — согласилась. Через десять минут он снова спросил, кто я, и я сочинила новую легенду. Затем он вдруг подскочил, почти как молодой и с беспокойством спросил у дочери: — Линда, а мать где? Давно ее не видел, не случилось ли чего… — Ты только что с ней говорил, отец, — сказал Кейн, чуть ли глаза не закатывая. Ах ты ж, неблагодарный! Захотелось встать и тоже отвесить ему шлепок по спине. Вот нет в нем терпения к старикам. — Не было такого, — Корбин покачал головой. — Я бы запомнил. Линда помогла отцу снова сесть, сообщая, что я скоро приду домой. — Ну да ничего, днем все равно меня переместит к ней, — сказал Корбин, успокоив этим самого себя. В этот раз глаза закатила уже я. Нас вот уже лет пятьдесят как не перемещало. Открыв для себя интерфейс, я разобралась и в том, какие у меня висят квесты. Забила на все, кроме обязательного, из-за которого все эти телепортации изначальной стражи деревни и случались. Достаточно было просто снять обвинения с той девушки с «лисьими глазами» на портрете. С подсказками интерфейса и должностью мужа, мы быстро справились с этим, как только я попросила его о помощи. Однако, узнав, что его теперь не будет телепортировать каждый полдень ко мне, он почему-то вместо благодарности устроил мне выговор. Ну да… у нас с Корбиным не сказать, что всегда все гладко было. Все же мы слишком разные да и вообще из разных миров. Я посмотрела на его руки. Они лежали на коленях, скрюченные, со вздутыми венами. Те самые руки, которые когда-то сжимали меч, которые творили заклинания, которые держали меня, когда я вырывалась и кричала, что хочу вернуться в подземелье. Теперь они просто старые руки. Я с трудом приподняла свои и осмотрела. Мои были такие же. И вот Корбин снова: — А где Луиза? — спросил он у дочери. — Пироги печет, — сказал Кейн, видимо, сдавшись на сегодня промыть отцу мозги. Корбин засмеялся, смех его быстро перешел в кашель. — Луиза не печет пирогов, — сказала с усмешкой. — Откуда знаешь? — спросил муж с улыбкой. — Старухи все знают, — ответила я. Он фыркнул, но продолжил улыбаться. А улыбка у него не изменилась. Даже когда лицо покрылось морщинами, даже когда зубы выпали, даже когда глаза потеряли остроту… улыбался он все так же. — А как же пироги с малиной? — спросил Кейн удивленно. — Их Элинор готовила, — раскрыла я секрет сыну. — Так вот почему ты их перестала готовить! — озарило моего великовозрастного. Перестала готовить? Я вообще ни разу их не готовила. Здешняя утварь и печка так и не стали для меня чем-то знакомым и понятным. Да я и в своем-то мире не занималась готовкой, не взялась за это и здесь. Линда заговорила с с братом о его кузне и не нужны ли ему еще травы для лечения ожогов. Несмотря на то, что здесь невозможно самому себе нанести вред, это всегда умудрялись сделать его подмастерья, то вылив на кого-то чан с кипятком, то ударив молотком по чужой руке… — Хочешь чаю? — спросила Линда у отца. — Да, — ответил он, не повернув головы, а продолжая смотреть на меня, — а ты, Луиза? Мое сердце заполошно забилось в горле. Давно муж не обращался ко мне по имени. — Как узнал? — хрипло спросила его. — Твои прекрасные глаза единственные в таком мире, они не утратили свой блеск даже спустя годы… — … а если правду? — перебила я. — Кольцо. Ты же его никогда не снимаешь, — сказал Корбин, усмехнувшись и кивнув в сторону моей руки, которую я недавно вытащила из-под одеяла, чтобы сравнить с его рукой. Действительно. Здесь не принято было носить кольца после свадьбы, и я нацепила на безымянный палец правой руки тот самый артефакт с десятого этажа, который вытащил меня из адской петли. Это кольцо напоминало мне то, что я пережила и, чего мне стоило мое решение о спокойной и мирной жизни. А еще о моей погибшей команде: о людях, которые первые в моей жизни показали, что такое семья. Артефакт показывал ноль накопленных баллов. После того, как я все баллы вложила в барьер, я больше ни разу не умирала. Так что это кольцо было не более, чем безделушкой и напоминанием о былом. — А как тебя зовут? — спросил Корбин. Я перестала пялиться на кольцо и посмотрела на непонимающий взгляд мужа. — Луиза, — буркнула я, недовольная, что узнавание мужа продлилось так недолго. — Прямо как мою жену. — Потому что я и есть твоя жена, — сказала я раздраженно с показательным закатыванием глаз. Говорила же, что Кейн — весь в меня. Он долго на меня смотрел. Так долго, что мне стало неловко и даже страшно, как в тот первый раз, когда он поймал мой взгляд в кузнице. — Нет, — сказал он. — Ты не она. Она молодая. И красивая. А ты... — он замолк и, махнув рукой, добавил: — …старая. Ну спасибо. Линда отвернулась к окну. Кейн сжал челюсть так, что желваки заходили ходуном. А я засмеялась. Засмеялась не счастливым легким смехом, как это делают нормальные люди. А как тогда, в полете, когда ломались ребра и кровь шла изо рта. Только теперь я лежала на кровати, и смех выходил хриплым и сиплым, как у старой вороны. — А ты, старик, — сказала я, когда откашлялась, — тоже не красавец. Он нахмурился и с удивлением осмотрел свои руки, как недавно я осматривала свои. — Я в молодости ничего так был, — буркнул он. — Мог любую. — Любую? — переспросила. — Любую, — он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то знакомое. То самое, что я видела, когда он когда-то сказал: «Не обязательно так крепко». — Вот, например, одну воровку. Сбежала от меня, зараза. Я ее поймать не мог, хоть и ловил. — Ловил? — Ловил, — он вздохнул. — Каждый день в полдень. Я ее ловил, а она ускользала. — И что, так и не поймал? — Поймал, — он посмотрел на свои руки и счастливо улыбнулся. — Хороший улов оказался. Я услышала смех. Это Кейн смотрел на нас с улыбкой и любовью и посмеивался над нами, стариками. Линда тоже улыбалась, но еще и вытирала слезы умиления. Наверное, мы и правда забавная парочка. Но я рада, что дети все поняли. Я могла быть злой на слова, да что там и на действия тоже, но всем сердцем любила свою семью. Корбин мог меня не узнавать, но любил ничуть не меньше. Что-то тревожное возникло в груди, и я поспешила озвучить то, что так давно не говорила: — Я так вас всех люблю. Почему-то это только сильнее напугало Линду. А вот Кейн по-простому ответил: — Мы тебя тоже любим. Тревожное чувство перешло в боль в спине, а затем и в левой руке тоже. В глазах темнело, но я слышала отдаляющийся плач Линды и слова Корбина: — Я же поймал, а ты снова ускользаешь. Боль распространилась и на грудь и была слишком сильная — такую самой себе не нанести. Видимо, пришло мое время. Что ж, я давно поняла серьезность своего состояния по натянутой улыбке Линды и тому, что она стала каждый день приходить и притаскивать к нам и Кейна, у которого вообще-то недавно третий сын родился, и было не до матери. Я почувствовала, что заплакала от боли. Фак, я хотела уйти из жизни с улыбкой на лице. Но эта спокойная мирная жизнь без грамма боли заставила меня и вовсе забыть, что такое боль. Линда, наверное, сейчас ревет в три ручья, так как знает, что меня уже не спасти. Эх, наверное, не надо было мне ее отпускать в медицину. Но разве ж взрослой дочери — прикажешь? Я недавно спрашивала ее, не жалеет ли она, что пошла в знахарки, но она не ответила и спросила вместо этого: — А ты не жалеешь? — О чем? — О том, что осталась. В деревне. С нами. Я же многое узнала теперь о людях и их телах, умею их… оценивать. А еще видела твой барьер, которым ты тогда соседского мальчишку спасла… Он же был невероятно мощный. Как и твое тело для твоего возраста. Ты ведь с такой силой могла… да что угодно могла! Почему выбрала застрять в глухой деревне? Я посмотрела на нее. На ее лицо, в котором столько от отца и столько от меня. На ее руки, которые лечили других, потому что не смогли вылечить бабушку и… меня. На ее глаза, которые видели, как я просыпалась с криком, как закрывала уши руками, когда петух кукарекал слишком громко, как меня трясло, когда Кейн делился своими мечтами об охоте. — Не жалею, — ответила я. — Ни дня. Мои воспоминания сменились следующими. Видимо, перед смертью прожитая жизнь пролетала перед моими глазами. И вот я стою над трупом щитоносца, оборачиваюсь и вижу Кейна… нет, юного Корбина. А я и забыла, что он когда-то был таким еще юным мальчишкой. Оказывается, наш сын больше похож на него… хотя характером все равно — больше мой. Я улыбнулась. Тогда Корбин был младше моего сына, а я же его воспринимала как взрослого мужика. Он увидел мой взгляд и улыбку и удивленно вскинул бровь. Точно, мы же в подземелье, когда мы с ним еще не были настолько близки. Но ведь тогда здесь должна быть и… Элинор. Она подошла ко мне спросить, что случилось, и я, не сдержавшись, сжала ее в объятьях и заплакала. Как давно я ее не видела! Эту женщину, заменившую мне мать. Как я рада, что однажды мне пришла мысль про оздоровление через уровни, как много времени это нам с ней дало! — Э-э-э, — сказала Элинор шокированно и попыталась вырваться. Да так чувствительно, что я вновь почувствовала боль. — Кажется, нам надо сделать перерыв, — сказала Элинор, опираясь на стенку, видимо сопротивление моим обнимашкам потребовало серьезных усилий от истощенной дебафом женщины. Корбин идею одобрил, убивая оставшихся в комнате мобов. Подождите. Все тогда было не так. Этих монстров убивала я, а Корбин находился рядом с матерью, следя, чтобы никакой моб до нее не добрался. И какой… перерыв? Я же тогда только уровень получила, потеряв всю накопившуюся усталость: я еще практически не владела магией, и продолжала сражаться мечом, что требовало больших сил. Было так приятно их себе вернуть. Точно, я же еще обрадовалась, что больше не надо страшиться возвращения в адовую петлю. На воодушевлении я тогда сразу на следующий этаж их повела. Стоп. Получила уровень? Последний свой уровень в моей жизни. Я посмотрела на свои юные руки и на меч, с которым, похоже, я бросилась обниматься с Элинор — не удивлена, чего она испугалась и сопротивлялась. Мое тело двигалось так легко: без боли и усилий. Меч выпал из моих рук, я смотрела на свое кольцо, которое было на другом пальце и отображало один накопленный балл. — Фак! Фак! Фак! Фа-а-а-а–ак!