Глава 11 · Неодолимая преграда

20 августа (1 сентября) 1872 года.

Воскресенье

1

Когда Зина вышла из дому, сопровождали её трое: кучер Антип, который закинул за плечо хозяйскую двустволку, конюх, который звался Никодимом, и пожилой усадебный смотритель Ермолай Сидорович. А с Николаем Павловичем осталась Любаша – лечить его синяки средством из порошка бодяги. О господине Левшине она даже не спрашивала, и это обеспокоило Зину: что могло быть на уме у горничной, оставалось лишь гадать.

Дочка священника шла, хмурясь и покусывая губы, пока они вчетвером шагали вдоль Медвежьего ручья к пруду. Неподалёку от него пролегала часть ограды, в которой, по заверениям смотрителя, имелся дополнительный проход. А проще говоря – сделанный кем-то пролом.

– Надобно поглядеть, – сказал Ермолай Сидорович, – нельзя ли тем путём отсюда выйти.

И Зина, которую Николай Павлович назначил главной в этой экспедиции, с ним согласилась. Тем более что по пути она хотела заглянуть в старинную бревенчатую купальню. Да, все твердили, что её бабушка, Варвара Михайловна, не заходила туда перед своим исчезновением. Но Зина желала взглянуть на это место собственными глазами. Слишком уж памятно ей было внезапное видение, что посетило её утром: когда купальня словно бы совершила прыжок над своим основанием.

Однако сейчас в усадьбе наблюдались вещи не менее удивительные. И в их реальности сомневаться не приходилось. Повсюду происходили столь явные перемены, что их можно было уловить невооружённым глазом.

Зина взяла из дому зонтик от солнца, принадлежащий её бабушке, но от жары он совсем не спасал. Казалось, неестественный зной выбеливает всё вокруг. Трава из просто жёлтой и увядшей становилась бесцветной, почти прозрачной. Тропинка, по которой они обходили пруд, казалась присыпанной снегом – только почему-то раскалённым, обжигавшим ноги даже сквозь подошвы обуви. Небо над их головами приобрело оттенок снятого молока. Листва берёз и лип, под которыми они проходили, производила впечатление стеклянной. Иглы и шишки на елях словно бы покрыла сахарная глазурь. А тишина установилась такая, что от неё звенело в ушах. И казалось, это звенит сам воздух – неподвижный, болотистый, вязкий.

Одно лишь осталось неизменным со времени утреннего похода на пруд: запах сена и сосновой смолы, висевший в воздухе. Теперь он стал гораздо более отчётливым, и Зина смогла наконец определить его источник. Пронзительный аромат соснового бора и скошенного луга источал не кто иной, как Антип Назаров, кучер господ Полугарских. Поняв это, девушка взглядывала на Антипа то с недоумением, то с опаской. Она хотела бы спросить, что связывает его с той странной женщиной, Прасковьей, которую Зина видела вчера на станции. Но по причинам, неясным ей самой, не решалась свой вопрос задать. Да тут к тому же перед ними возникли стены пресловутой купальни.

Дощатая её дверка выглядела именно так, как Зине описали: просела настолько, что при открывании и закрывании скребла по земле. И все остальные заметили сейчас то же самое, что и дочка священника.

– Да кто же здесь побывал-то? – Конюх Никодим озадаченно поскрёб в затылке, рассматривая очерченный на земле возле двери полукруг; ясно было, что в купальню заходили уже после того ливня, который прошёл накануне.

У кучера же Антипа закономерно возник другой вопрос:

– А ну, как он всё ещё там – забрался в купальню, да так в ней и сидит?

Неведомый он, предположительно засевший внутри, наверняка был, по мнению Антипа, причастен к исчезновению хозяйки усадьбы. И кучер, ничтоже сумняшеся, скинул с плеча хозяйскую двустволку, взвёл оба курка и кивком головы показал Никодиму: открывай, мол, дверь! Тот потянул за ручку, и та с натужным скрипом распахнулась.

– Эй, выходи, кто там есть! – закричал кучер, направив ствол ружья в дверной проём. – Не то застрелю, как зайца!

Никто не отозвался. Из купальни повеяло душным влажным воздухом, как из остывающей бани, да послышалось хлопанье крыльев какой-то птицы, нашедшей себе пристанище под её крышей. И Антип, помедлив ещё полминуты, с ружьём наперевес переступил порог. А за ним последовали и все остальные.

Зина шла последней: задержалась, всматриваясь в непонятное свечение, которое возникло вдруг там, где должен был находиться пролом в усадебной ограде. Но решила: всё равно они направятся потом в ту сторону. Тогда и можно будет разглядеть, что именно там светится. И она шагнула внутрь.

2

– Одолень-трава? – переспросил Иван; он помнил, как Зина со смехом упоминала о её свойствах. – Но разве не из неё готовят приворотное зелье?

– Из неё варят зелье, да, – кивнула Агриппина Федотова. – А у сухого корешка предназначение иное. Он потребен как оберег от недобрых сил. Причём защиту он даёт и на суше, и на воде. Ведь цветок этот породили в равной мере и Мать Сыра Земля, и живая вода.

– Цветок? – Иван хотел растянуть шнурок на ладанке, который дала ему Зинина бабушка, но та его остановила:

– Глядеть на него не нужно! И – да, одолень-трава – цветок. Из тех, что именуют прострелами из-за полых стеблей. Поскольку считается: такими стебли их сделались, когда их насквозь пробила молния. А эти цветы Прасковья собрала в том пруду, что имеется в Медвежьем Ручье.

– Так это просто кувшинки! – догадался Иванушка.

– Кувшинки, да не просто! Высушивать их нужно по-особенному, чтобы они силу обрели. А я ещё и нашептала на них кое-что. Так что надевай ладанку на шею! Нам уже приступать пора.

Да и в самом деле, пока шли их приготовления возле пролома в ограде, время перевалило далеко за полдень. И солнце начинало уже клониться к горизонту.

Купеческий сын повесил ладанку себе на шею – под сорочку, как велела Агриппина, к сердцу поближе. И тут же к ним подошла Прасковья – с рук на руки передала Иванушке Эрика, который тут же прижался к хозяину горячим боком. Но глядел котофей при этом в ту сторону, где из ограды были выломаны прутья. Будто чуял, что туда-то они и направятся. Хорошо хоть, не орал больше и не царапался – лишь взволнованно отмахивал вправо-влево пушистым хвостом.

Господин Воздвиженский стоял на прежнем своём месте, не пытался к ним подойти. А приглашать его никто не собирался. Иванушка пожалел только, что не успел как следует его расспросить про Варвару Михайловну Полугарскую. Однако сожаление это было мимолётным – через миг забылось. Он ощутил: Зина – его Зина! – где-то очень близко. Внутри его тела при мысли об этом возникла удивительная лёгкость – сходная с чувством невесомости, которое приходит порой во снах. И купеческому сыну погрезилось: он и без всякой одолень-травы может попасть в усадьбу. Просто перелетит через ограду по воздуху! Мурашки побежали у него по спине, а губы сами собой стали растягиваться в улыбке.

Но тут словно издалека до него донёсся голос Агриппины:

– Слушай меня внимательно, Иван Митрофанович! И повторяй за мной в точности каждое слово. Заговор этот произнести нужно будет двенадцать раз подряд. А потом ты пойдёшь туда, где из ограды выломаны прутья. И попробуешь в усадьбу войти.

Иван даже не придал значение тому, что Зинина баушка чуть запнулась перед словом «попробуешь». Просто начал, фразу за фразой, дублировать то, что она говорила:

– Иду я во чистом поле, а во чистом поле растёт одолень-трава. Одолень-трава! Одолей ты злых людей: лихо бы на меня не думали, скверного не мыслили; отгони ты чародея, ябедника. Одолень-трава! Одолей мне горы высокие, долы низкие, озёра синие, берега крутые, леса тёмные, пеньки да колоды. Спрячу я тебя, одолень-трава, у ретивого сердца, во всём пути и во всей дороженьке [4].

И, когда Иван Алтынов выговорил эти слова в первый раз, от пролома в ограде начало вдруг исходить желтовато-оранжевое сияние: мягкое, прямо-таки маслянистое, как переливы света внутри крупного бриллианта.

3

В купальне оказалось не настолько душно, как Зина опасалась. По крайней мере, дыхание не перехватывало. Толстые бревенчатые стены не давали зною в полной мере проникать сюда снаружи.

Все четверо вошедших стали озираться по сторонам. Внутри старинного строения царил полумрак, но всё же дневной свет просачивался сюда сквозь незастеклённые оконца, прорезанные под крышей. Антип так и не опустил ствол охотничьего ружья, однако никого, кроме них самих, тут явно не было. В одном углу находилась дощатая выгородка, где, по-видимому, Варвара Михайловна обычно переодевалась. Но когда Зина туда заглянула, то увидела только зацепившийся за гвоздь обрывок светлой ткани да лежавшую на полу пуховку для пудры. И то и другое выглядело так, будто находилось тут не одну неделю. Хотя впечатление это могло быть и ошибочным, с учётом того, что все вещи в Медвежьем Ручье моментально приходили в негодность.

И тут наконец-то девушка поняла, что так обеспокоило её, когда Николай Павлович упомянул кладовку с зарешечённым окном. «Как только вернусь, – подумала Зина, – сразу ему скажу: решётка может очень быстро заржаветь, а то и вовсе вывалиться из окна! Пусть он оставит кого-нибудь караулить Левшина».

Тут снова захлопали птичьи крылья. И Зина, вскинув голову, увидела под самой крышей, возле стропил, белого голубя. Тот беспокойно перелетал с места на место и как будто разглядывал людей внизу. «Как он похож на Ванечкиных турманов!» – подумала девушка. Но тут же вспомнила, что из всех птиц, какие были у Ивана Алтынова, в живых осталась всего одна. И что голубятню свою он запер – возможно, навсегда. И что сама она, Зина Тихомирова, покинула Живогорск, скорее всего, навсегда. Дочке священника захотелось расплакаться, и она даже всхлипнула – раз, другой. Но потом глубоко вздохнула – совладала с собой. Это был случай, когда слезами горю не поможешь.

– Так что же, барышня, – спросил Антип, – уходим отсюда?

– Уходим, – кивнула Зина. – Если сюда и заглядывал кто-то посторонний, теперь его тут нет. Идём к ограде!

4

Иван видел, что сияние, заполнявшее проход в усадьбу, осталось таким же, каким было вначале, и после двенадцатого произнесения травяного заговора. Не сделалось ни более ярким, ни более тусклым. И рыжий кот всё так же глядел в ту сторону, не мигая.

– Пора! – сказала Агриппина.

Иван стиснул зубы и покрепче прижал к себе Эрика. А потом распрямил спину и ровным шагом двинулся к жёлто-оранжевой световой промоине. Ему казалось, что ладанка у него на груди ритмически подёргивается, будто обладая пульсом. Но это вполне могло стучать, усиленно разгоняя кровь, его собственное сердце.

И в последнем он абсолютно уверился в тот момент, когда увидел её.

Наверняка он заметил Зину раньше, чем она его: у Ивана Алтынова, привыкшего высматривать своих голубей в небе, зрение было необычайно острым. Его подруга детства шла к усадебной ограде: в каком-то поблёкшем платье и в белой шляпке, держа над головой зонтик от солнца. Иванушке понадобилось секунды две или три, чтобы понять: на ней было её любимое розовое платье, которое она надевала совсем недавно, на богослужение по случаю праздника Преображения Господня. Иван помнил, где она стояла в тот день в храме: почти напротив царских врат. Помнил, как он смотрел на неё сзади и чуть сбоку. И как в церкви пахло яблоками – сильнее, чем ладаном. Но, хоть с того дня минуло меньше двух недель, розовое платье Зины каким-то образом успело выгореть почти до белизны. А сама она очутилась не у царских врат в живогорском храме Сошествия Святого Духа, а возле пролома в чугунной ограде этой адской усадьбы.

И сейчас рядом с девушкой, которую Иван Алтынов любил, брели трое каких-то мужиков, один – с охотничьим ружьём-двустволкой в руках. Присутствия людей с внешней стороны ограды все они пока что не замечали.

Всё это Иван отметил, продолжая идти вперёд. Он даже шага не сбавил.

Он слышал, как у него за спиной что-то говорит Агриппина. Однако ни одного её слова он разобрать не мог. Он ощущал, как Эрик заворочался у него на руках: котофей тоже обладал превосходным зрением и наверняка углядел подругу своего хозяина, к которой питал самую нежную привязанность. И даже господин Воздвиженский подал голос: выкрикнул какое-то предостережение, обращаясь то ли к Ивану, то ли к своим знакомцам, коих он заприметил на территории усадьбы.

Ничто из этого не имело значения: Иван Алтынов просто шагал вперёд.

И тут Зина, которая только что шла, глядя себе под ноги, внезапно подняла голову. Даже с такого расстояния Иванушка увидел, как с лица её сбежала краска и как Зинины губы разошлись в подобии буквы «О». Девушка отбросила зонтик, оттолкнула одного из мужиков, который оказался у неё на пути, и опрометью помчала к пролому в ограде. На бегу она кричала что-то, почти наверняка – слово «нет». И всё время протестующе взмахивала руками. Поэтому-то, вероятно, и не устояла на ногах – запуталась в собственных юбках, которые она не придерживала.

Иван увидел, как Зина растянулась на траве – проехавшись по ней ладонями и едва не пропахав землю носом. И купеческий сын при виде этого тоже перешёл с шага на бег – устремился к ней.

5

Агриппина Федотова видела всё, что происходило. А потому собиралась остановить Ивана Алтынова – не позволить ему завершить задуманный ею эксперимент. Ибо в благополучном его исходе она отнюдь не была уверена. И совсем не хотела, чтобы жених её Зинуши погиб, – сгорел заживо, – у той на глазах. Уж Агриппина-то Ивановна не испытывала сомнений насчёт того, какие чувства эти двое друг к другу питают!

Именно она несколько дней назад написала письмо в Медвежий Ручей своей старой знакомой Наталье Полугарской (старой во всех смыслах слова). Сообщила, что скоро туда прибудет Зина, и между делом упомянула, что у той имеется жених: сын купца-миллионщика, пропавшего без вести. Так что вскоре купеческий сын Иван Алтынов станет полноправным обладателем громадного фамильного состояния. Упомянула об этом Агриппина не без умысла: знала, что Наталья Степановна с возрастом не утратила присущей ей алчности. И, обращаясь к ней с просьбой дополнительно присмотреть за внучкой, Агриппина Ивановна прозрачно намекнула: Зинин жених потом в долгу не останется. На свою сватью, Варвару, Агриппина Федотова не особенно рассчитывала. Не было в той ни должного ума, ни надлежащей твёрдости.

И что, спрашивается, сотворила старая дура Наталья? В самый неподходящий момент, когда исчезла невесть куда её невестка Варвара, отправилась на богомолье. А Зину, оставшуюся на её попечении, бросила в усадьбе. Всё, что Наталья догадалась сделать, так это отправить Агриппине телеграмму в Живогорск. И поделиться своими подозрениями насчёт того господина и его планов относительно Зины. Только вот её телеграмма пришла лишь нынче утром – когда затеянное господином этим действо уже вовсю разворачивалось.

Впрочем, старая дура ещё получит своё. Уж она, Агриппина, об этом позаботится! Но вот проявить заботу о собственной внучке и её душевном покое она не смогла: Иван Алтынов, не слушая ничего, помчал вперёд – к светящемуся входу в усадьбу, к Зине, которая с размаху шмякнулась на землю.

Впрочем, Зинуша тотчас же вскочила на ноги, даже не поморщилась – хоть наверняка крепко ушиблась. И вновь устремилась к усадебной ограде, на сей раз – придерживая юбки одной рукой. Характера ей было не занимать – даром, что ли, она приходилась внучкой Агриппине Федотовой!

– Иван Митрофанович, вернись! – повторно крикнула Агриппина.

Пожалуй, она и сама, невзирая на годы, пустилась бы вдогонку за купеческим сыном, чтобы его задержать. Да вот беда: произнесённый им заговор никому не позволил бы чинить ему препятствия. Остановиться он мог только сам. Однако делать этого явно не собирался.

Зина мчалась к ограде с одной стороны, Иван – с другой, и всё, о чём Агриппина могла думать: лишь бы первым добежал купеческий сын, а не её внучка.

И это исполнилось.

Иван Алтынов оказался в проломе между чугунными прутьями ограды, когда Зине оставалось до него не менее десятка саженей. Крика своей внучки Агриппина не услышала, но будто кожей его ощутила – таким холодом её пробрало.

Однако кричала Зина зря. В тот момент, когда купеческий сын должен был пройти (или не пройти) сквозь раскалённую стену, окружившую Медвежий Ручей, его вдруг что-то швырнуло обратно. Вернее, это в первый момент Агриппине померещилось, будто его швырнуло. На деле же некая сила плавно перенесла молодого человека в то самое место, где он стоял, повторяя слова заговора. И уже там опустила его на землю: уложила навзничь.

Зина при виде этого споткнулась и чуть было не упала снова. Но потом замерла на месте и козырьком прижала ко лбу ладонь: шляпку она ухитрилась потерять, пока бежала. И, судя по тому, что бег свой она не возобновила, Зинуша поняла: с её женихом ничего ужасного не приключилось. Она снова пошла к ограде, но уже медленным шагом; на ходу её слегка пошатывало.

Но Агриппина даже не успела облегчённо перевести дух. Рыжий кот, отброшенный от ограды вместе с Иваном, вдруг вырвался из рук своего хозяина, который попытался котофея удержать, но лишь мазнул ладонями по кончику его хвоста. Эрик, похоже, даже не заметил этой препоны: прыжками помчал обратно – туда, где видел Зину. И, не замедляя бега, заскочил в пролом, что зиял в усадебной ограде, – прямо в желтовато-оранжевое свечение, которое оттуда исходило.