Глава 13 · Увидеть ключ
20 августа (1 сентября) 1872 года.
Воскресенье близится к вечеру
1
Иван Алтынов не сводил с Зины глаз, пока двое мужиков из числа тех, что её сопровождали, поднимали с земли третьего. Того, который выронил ружьё. Один из них закинул двустволку себе за спину, они вдвоём подхватили третьего под руки и повели прочь. Зина всё это время стояла, как в заколдованном сне, и смотрела перед собой. Купеческий сын даже не был уверен, что она смотрит на него: не мог поймать её взгляд.
И лишь перед тем как тронуться с места, девушка поглядела Ивану прямо в глаза.
– Как жаль, что я уехала, Ванечка, – сказала она, а потом прибавила – так тихо, что купеческий сын даже не был уверен в том, что расслышал верно: – Не отпускай меня больше.
Иван Алтынов немедленно ответил:
– Больше ни за что не отпущу!
Но Зина уже развернулась и побрела следом за своими спутниками. Пока она шла, кот, обхвативший девушку за шею передними лапами, глядел назад – то на своего хозяина, то вниз, опуская взгляд к земле. Рыжий повторил это раз пять кряду, так что Иванушка поневоле задался вопросом: что котофей мог увидеть там, внизу? И сам стал глядеть на выбеленную солнцем траву и на едва заметную тропку, по которой уходила девушка, которую он любил. Но то ли издали ему не были видны какие-то детали, то ли их мог распознать лишь кошачий глаз, только купеческий сын ничего особенного на земле так и не разглядел.
2
Афанасий Петрович Воздвиженский стоял там же, где застал его недавний приказ Агриппины Федотовой. Даже позы не сменил. И хотя бы этому Иван мог порадоваться. Изо всех сил стараясь не прибавлять шагу, он подошёл к бывшему управляющему. Странное дело: тот при его приближении даже головы не поднял. Но при этом вскинул глаза вверх – пренебрегая тем, сколь неудобно ему было таким манером держать Ивана в поле зрения.
– Я вот слышал, Афанасий Петрович, – заговорил купеческий сын, – что в среде духовенства не особенно жалуют священнических вдов, которые решают повторно вступить в брак. А ведь ваш батюшка сам – из священства. Может, именно поэтому вы прониклись неприязнью к вашей хозяйке – Варваре Михайловне Полугарской, по первому мужу – Тихомировой?
Бывший управляющий что-то промычал и явно попытался помотать головой. У него даже вздулись на шее вены от напряжения. Однако пантомима ему не удалась: он весь будто закостенел. Тут Агриппина Ивановна подошла к ним, и на сей раз господин Воздвиженский попробовал отпрянуть назад. Но вновь – без всякого результата.
– Можете, Афанасий Петрович, говорить! – разрешила ему Зинина баушка. – Но покуда вы на все вопросы не ответите – с места не сойдёте.
Управляющий резко выдохнул, как если бы до этого момента задерживал дыхание. А потом торопливо произнёс, обращаясь к Ивану:
– Побойтесь Бога, сударь! Никакой неприязни я к Варваре Михайловне не питал. – И тут же поправился: – Не питаю.
– Тогда, стало быть, вы прониклись неприязнью к её мужу, господину Полугарскому? Что, и к нему тоже – нет? Ну, тогда я и не знаю, что думать. – Иван картинно развёл руками. – С какой стати вы решили обворовать хозяев, к которым испытывали лишь благоговейную преданность?
– Я их не обворовывал! – вознегодовал господин Воздвиженский.
Он явно собирался воздеть руки в протестующем жесте. Но, как видно, разрешение Агриппины распространялось лишь на его речь – не на движения: руки его остались висеть плетьми вдоль туловища.
– А пароконный экипаж с ливрейным лакеем вы получили от своего отца – настоятеля Троицкого храма? В подарок на именины, должно быть? Впрочем, нет! О чём это я? Наверняка вы купили его сами, на жалованье управляющего. После чего отказались от места: совестно вам стало, что наниматели платят вам чересчур много.
Афанасий Воздвиженский перестал глядеть на Ивана снизу вверх – опустил очи долу. А потом проговорил шёпотом, так что купеческому сыну пришлось сделать ещё полшага вперёд, чтобы расслышать его слова:
– Насчёт преданности – я и вправду её к Полугарским не питал. Но я не воровал их денег.
– Не воровали денег? – Агриппина, встрявшая в разговор, явно заметила то же, что и сам Иван: на какое слово управляющий сделал упор, возможно – непроизвольно. – Ну поди ж ты!.. А что тогда воровали? И не вздумайте врать! Вы видели, что произошло с Прасковьей Назаровой. Откажетесь говорить правду – станете для нас бесполезны. И господин Алтынов в два счёта отправит вас следом за Прасковьей Власовной.
Хоть управляющий и не мог двигаться, но при последних словах чёртовой бабушки зубы у него два раза клацнули – совершенно отчётливо.
– Ну зачем вы так, Агриппина Ивановна! – Купеческий сын со всем доступным ему артистизмом изобразил сокрушённый тон. – Афанасию Петровичу и самому есть прямой резон откровенно с нами переговорить! Ведь в Медвежьем Ручье находится сейчас родной брат его жены. И от меня, когда я туда попаду, будет напрямую зависеть, как с господином Левшиным станут обращаться. А я туда попаду, уж будьте благонадёжны! – И при этих словах никакой артистизм Ивану не понадобился: он должен был попасть в Медвежий Ручей – пусть бы даже небеса разверзлись.
Бывший управляющий вновь поднял на него глаза, потом перевёл взгляд на Агриппину и наконец проговорил:
– Хорошо, я расскажу вам всё.
3
Господин Воздвиженский и в самом деле не обворовывал своих нанимателей. Но, когда тот поведал, как обстояло дело, Иван поневоле подумал: лучше бы Афанасий Петрович просто прикарманивал хозяйские деньги.
– Около месяца назад, – начал рассказывать бывший управляющий, – я нашёл записку на столе во флигеле, где располагались мои комнаты. Анонимную записку. Поначалу я решил: это чья-то шутка. Кто-то из грамотной челяди забавляется. Аноним предлагал мне десять тысяч рублей серебром в виде векселя на предъявителя в обмен на одну небольшую услугу. Вексель на предъявителя – это ценная бумага, позволяющая…
– Я знаю, что это такое, – перебил его Иван Алтынов. – Какой услуги от вас хотели?
– У меня имелись ключи от всех без исключения замков в усадьбе. И в оговорённый день я должен был всего лишь навсего оставить связку ключей без присмотра на столе в своём флигеле.
– То есть там же, где вы и обнаружили записку?
– Именно так. И я всю голову себе сломал, пытаясь понять: кто мог быть тем анонимом? Если он не был просто шутником, конечно. И зачем ему понадобились ключи, если он и так вошёл в мой флигель без всяких препон? А я ведь всегда запирал дверь на замок, когда уходил.
– Интересно! – Иван Алтынов принялся тереть подбородок, а потом сказал: – И вы, конечно же, предложенные условия выполнили. Считали вы их шуткой или не считали. – Вопросом это не было.
– Нет! – Бывший управляющий едва не подпрыгнул на месте – пожалуй, лишь заклятье Зининой бабушки его от этого удержало. – То есть я положил ключи на свой стол и дверь флигеля оставил открытой, но только для того, чтобы проследить: кто за этими ключами придёт. Я собирался спрятаться, наблюдать и уличить злодея, кем бы он ни оказался.
– Ну и как – уличили?
– Понимаю ваш сарказм. Но всё пошло наперекосяк не по моей вине! Я укрылся за кустами сирени, что растут от флигеля обок. И приготовился ждать. Так вот, вообразите себе: пяти минут не прошло, как меня отыскала там горничная хозяйки, Любаша. И сказала, что Варвара Михайловна желает срочно со мной переговорить. Что мне было делать? Я, конечно, пошёл с Любашей. Думал: постараюсь как можно скорее завершить разговор с хозяйкой, чтобы вернуться на свой наблюдательный пункт. Ведь до того времени, которое аноним обозначил, оставалось ещё около четверти часа.
– Но ваш разговор с Варварой Михайловной продлился дольше, и вы опоздали.
Это снова не являлось вопросом, однако на сей раз Иван Алтынов не вполне угадал. Управляющий попробовал помотать головой; видно, никак не мог свыкнуться с мыслью о своей неподвижности. А затем сказал:
– Я опоздал, но не из-за продолжительности разговора. Мне пришлось в течение четверти часа Варвару Михайловну ждать – она назначила мне встречу в библиотеке, однако сама туда всё никак не приходила. Я весь извёлся, пока её ожидал. Ну, а наш разговор продлился не более пяти минут. Она хотела у меня спросить, не собираюсь ли я перевезти в усадьбу свою семью из Троицкого. А ведь Варвара Михайловна прекрасно знала, что Лиза, моя жена, ни за что не согласится жить в Медвежьем Ручье!
На сей раз Иван тёр подбородок не менее минуты. Если управляющий не врал – а вряд ли он был на это способен в своём теперешнем состоянии, – то картина вырисовывалась пренеприятная. Тут в разговор снова вступила Агриппина – видно, затянувшееся молчание ей надоело. Да и то сказать: беседу с господином Воздвиженским пора было завершать. Приближался вечер, а они с Агриппиной Ивановной так и не выработали плана дальнейших действий.
– И за это время, стало быть, кто-то забрал связку ключей из вашего флигеля? Но как же вы потом без них обходились? У вас имелись дубликаты?
Иван отметил про себя: Зинина бабушка снова перешла на речь образованной женщины. А вот Афанасий Воздвиженский, похоже, никакой перемены не уловил.
– Дубликатов у меня не было. Но аноним сразу оговорил в своей записке, что вернёт мне ключи на следующее утро. И не обманул: уже на рассвете они лежали на моём крыльце.
– И вы не спали до рассвета – ждали, кто их принесёт? – Это спросил уже Иван Алтынов; подозрения его делались всё более отчётливыми.
– Я не спал, да. Но принесли их, очевидно, ещё ночью. Я так и не увидел, кто это был.
– А вексель на предъявителя? Он лежал на крыльце вместе с ключами?
На сей раз управляющий безуспешно попытался изобразить кривую усмешку.
– Его там не оказалось. И я решил: меня просто обвели вокруг пальца. Хотел в тот же день пойти к господину Полугарскому и во всём признаться. Но тут получил ещё одну записку. Ни за что не угадаете, кто мне её доставил! – Он выдержал паузу, которую вполне можно было счесть театральной, потом проговорил: – Записку мне доставил почтовый голубь: сидел у меня на столе. Видно, влетел через форточку в мою комнату, пока меня не было. Я даже не сразу заметил, что у него к лапке что-то привязано.
– Да вы шутите! – Иван Алтынов удивился эпизоду с голубем чуть ли не сильнее, чем бездымному сожжению Прасковьи.
А вот Агриппина и бровью не повела.
– И что было в новой записке? – спросила она.
– Меня благодарили за помощь и спрашивали, в какой банк отправить для меня означенный вексель. Ведь ясно было: такие бумаги – не для голубиной почты. И ответ просили отправить с тем же голубем – просто выпустить его на улице.
Купеческий сын собрался уже было сказать, что голубиная почта так не работает. Нельзя отправлять голубя туда и обратно с донесениями. Голубь может вернуться в своё гнездо, если его увезти на некоторое расстояние. Но курсировать между двумя точками, будто челнок, голубь не способен. А затем Иванушку осенило: он понял, как обстояло дело. И промолчал – никаких комментариев высказывать не стал.
– И вы указание насчёт банка отправили, – констатировала Агриппина. – А когда получили деньги, то решили уволиться.
– Я решил уволиться ещё раньше. Но – да: деньги я получил в банке в тот же день, когда покинул усадьбу. Мне снова пришло сообщение с почтовым голубем: что вексель в указанный мною банк переправлен. Я даже пытался выяснить, когда обналичивал этот вексель, кто его переслал. Но мне сказали: отправитель пожелал остаться неизвестным. И я ни в чём не виноват!.. Это сама судьба сдала мне такие карты!
– Да уж кто бы сомневался… – пробормотал Иван.
А вот Агриппина задала вопрос, с которого им, пожалуй что, следовало начать:
– Так о чём же вы, Афанасий Петрович, беседовали со своею бывшей хозяйкой в день вашего бегства из Медвежьего Ручья?
4
Зина обнаружила, что Ванечка ошибся в своём непонятном предположении насчёт пропажи пистолета. Но прежде чем это случилось, произошло ещё много чего.
Пока они шли к господскому дому, девушка размышляла, чем же она будет лечить глаза Антипа? О том, как справляться с ожогами глаз, её баушка ничего ей не рассказывала. А главное – дочка священника думала о том, кто и какими словами должен будет поведать кучеру о чудовищной участи его сестры Прасковьи.
Однако с глазами Антипа ситуация оказалась совсем не такой скверной, как это представлялось изначально. К моменту, когда они все подошли к крыльцу двухэтажного каменного дома, заросший чёрной бородой кучер явно успел прозреть. Потому как с удивлением озирался по сторонам – словно не узнавал того места, в котором очутился. И продолжал тереть глаза испачканными в земле пальцами – изящными, совсем не кучерскими.
– Очень жалко вашу сестру! – обратилась к нему Зина; никаких иных слов она измыслить не сумела.
В бледно-голубых глазах кучера возникло выражение абсолютного непонимания.
– Сестру? – переспросил он. – Но у меня нет сестры!
Эрик Рыжий, извернувшись на руках у Зины, воззрился на Антипа своими жёлтыми глазищами; во взгляде его как будто читалось недоумение. А Никодим и Ермолай Сидорович только сокрушённо покачали головами. И Зина, шагнув к ним, произнесла шёпотом:
– Ладно, не говорите с ним пока о сестре. И отведите его во флигель – только не в тот, где заперли Левшина.
О том флигеле Зина должна была ещё переговорить с Николаем Павловичем. Она увидела, как на крыльцо вышла Любаша, и собиралась у неё спросить, как самочувствие господина Полугарского. Но не успела никаких вопросов произнести.
Первое, что Зина ощутила: кошачий бок отвердел под её ладонью – так сильно напрягся Рыжий. Девушка повернулась к Антипу, на которого по-прежнему взирал Эрик, – и онемела при виде открывшегося ей зрелища.
Чернобородый кучер стоял всё там же, куда его привели Никодим и Ермолай Сидорович: подле клумбы с увядшими цветами. Но теперь весь контур его тела светился по краям, словно сотня незримых свечей горела у него за спиной. Волосы у него на голове шевелились наподобие маленьких чёрных змей, и отдельные фрагменты бороды тоже пришли в самопроизвольное движение. Можно было бы подумать, что в лицо кучеру задувает ураганный ветер. Вот только в Медвежьем Ручье не наблюдалось сейчас даже легчайшего колыхания воздуха. А при каждом вдохе Антипа грудь его всё более и более раздувалась, как если бы выдыхать он забывал. И Зина со странной отрешённостью подумала: сейчас у него лопнут лёгкие.
Однако случилось нечто иное. Антип вдруг широко разинул рот, и наружу из его горла потек зеленоватый свет – какой обычно испускают гнилушки на старых пнях. Любаша у Зины за спиной издала такой пронзительный возглас удивления, что даже Эрик вздрогнул. Но никто из свидетелей происходящего не сдвинулся с места, будто сам знойный воздух жёсткой хваткой держал их всех.
Зеленоватый же свет сформировал рядом с Антипом небольшое туманное облачко: завис над землёй на уровне его лица, образовав горизонтальную полосу аршина в два длиной. Сквозь облачную муть борода кучера смотрелась как размазанный по его лицу и по рубахе дёготь. И видно было, как на лице кучера подтаявшими кусками льда слезятся глаза.
А потом Антип испустил вдруг жуткий протяжный вой – куда страшнее волчьего; и тут же упал на четвереньки, словно и вправду решил изобразить волка. Однако и Зина, и все, кто был возле дома, на кучера поглядели мимолётно, вскользь. Ибо всё их внимание притянули к себе начавшиеся метаморфозы зелёного облака.
Оно начало как бы расплёскиваться в разные стороны, одновременно меняя своё положение с горизонтального на вертикальное и насыщаясь многоцветными красками. При этом очертания его с каждым мигом всё более походили на силуэт человека: женщины в диковинном платье из кувшинок, чью голову покрывала накидка из множества слипшихся между собой чёрных перьев. Но не вороньих, скорее всего – лебяжьих. «Да ведь это же Прасковья!» – ахнула мысленно Зина.
А облачный силуэт вспыхнул вдруг особенно ярко. И тотчас же перестал быть полупрозрачным – обрёл видимую плотность. На посыпанной песком дорожке, что вела к крыльцу двухэтажного господского дома, стояла теперь вполне материальная на вид босоногая женщина. Вот только больше это не была Прасковья. Черты её лица колыхались и прыгали, словно оно находилось под водой. Её руки, не прикрытые цветочным платьем, казались худыми, как две берёзовые ветки. А глаза её, совсем недавно – голубые, теперь приобрели отчётливый малахитовый оттенок. Как отливала теперь малахитовым глянцем и вся её кожа.
Глядела бывшая Прасковья всё время вбок – туда, где располагались Медвежий ручей и пруд. А потом внезапно сорвалась с места и даже не побежала, а как будто потекла в ту сторону: не разбирая дороги, скользя босыми ступнями по траве, как водомерка скользит по водной глади.
– Шишига, – только и смогла выговорить Зина, когда создание это скрылось за стволами вековых лип.
5
Иван видел, как не хочется господину Воздвиженскому делать последнее признание. Тот всё мялся и мычал, так что Агриппина потребовала:
– Выкладывайте всё! Иначе отправитесь туда, где гнездятся голуби. Только не почтовые, а райские.
При упоминании голубей рот Афанасия Петровича перекривился, и с уст его сорвался какой-то хлюпающий смешок. А потом слова из него будто посыпались:
– Про голубей я Варваре Михайловне тогда тоже рассказал. И про всё остальное! И она – великодушная женщина! – даже не стала меня ни в чём упрекать. Сказала, что теперь понимает, почему я решил отказаться от должности. И что зла она на меня не держит. «Слаб человек» – так она мне ответила. И только допытывалась, нет ли у меня догадок относительно того, кто вступил со мной в переписку.
Он перевёл дух, замолчал, и глаза его забегали.
– И что же? Были у вас догадки? – спросил Иван.
– Да если бы! И не смотрите на меня так! Уж поверьте, у меня имелся бы прямой резон их высказать. Ведь Варвара Михайловна пообещала мне пять тысяч рублей – от себя лично, – если я смогу узнать и назвать ей имя того человека. Ну, владельца почтовых голубей.
– Вот как! – Иван испытал подобие удовлетворения, услышав это. – И вы, я полагаю, предприняли дополнительные усилия, чтобы это имя узнать.
– Предпринял, да! Лиза и дети прибывали из Москвы поездом на следующий день, а я даже опоздал на станцию их встречать из-за этих самых усилий!
– Судя по вашему тону, они оказались тщетными, – усмехнулся Иван.
– Не совсем. Имени того человека я не узнал, это правда. Тем не менее кое-что выяснить мне удалось. У меня, видите ли, оставался почтовый голубь. И я подумал: выпущу его – и он полетит к себе домой. А я за ним прослежу.
Тут Иван не выдержал – расхохотался в полный голос.
– И что – вы бежали за ним следом? Рассчитывали его догнать? А вы в курсе, что почтовые голуби покрывают до семидесяти вёрст за час?
Бывший управляющий подавил вздох.
– Ну, потом-то я понял: бежать за птицей бесполезно. Однако я видел, куда тот голубь полетел!
Он снова выдержал паузу. Но на сей раз достичь театрального эффекта у него не вышло.
– Позвольте, я угадаю, – сказал Иван Алтынов. – Он полетел в Медвежий Ручей.
– Как вы… – Бывший управляющий даже закашлялся. – Как вы это поняли?
– Ну, – купеческий сын пожал плечами, – вы и сами могли до всего додуматься. Ключ к разгадке всё время был у вас под носом, только вы его не увидели. – А потом Иванушка повернулся к Агриппине: – Думаю, пора отпустить господина Воздвиженского восвояси. Мы узнали всё, что требовалось.
6
Лечить умственные расстройства Зина Тихомирова уж точно не умела. А потому всей душой порадовалась, когда оказалось: Антип не помнит ничего из того, что произошло с ним с момента, когда его ослепило солнце. Так что Ермолай Сидорович просто повёл Антипа в кучерскую избу, где тот постоянно проживал.
Что же касается происшествия с появлением шишиги в образе Прасковьи… Да, оно вызывало, конечно же, уйму вопросов. И главный из них, по мнению Зины, состоял в том, какова была истинная степень родства между Прасковьей и Антипом? А в том, что родство это имело место, сомневаться не приходилось. Но до того, как беседовать об этом с кучером, Зина хотела получше расспросить Николая Павловича насчёт местных легенд о шишиге. Не говоря уж о том, что следовало поделиться с господином Полугарским соображениями насчёт решёток в узилище титулярного советника Левшина.
А ещё – нужно было распорядиться относительно поисков пистолета, господином Левшиным выброшенного. Так что Зина, прежде чем войти в дом, обратилась к конюху Никодиму:
– Надо бы посмотреть под окнами кабинета Николая Павловича, – сказала она, – не отыщется ли там заряженный пистолет.
И тут неожиданно голос подала Любаша:
– Не нужно там смотреть, барышня! Я тот пистолет уже отыскала. Он у меня. – И она, сунув руку в карман своего кружевного передника, извлекла завёрнутый в полотняную салфетку увесистый предмет.
Зина непроизвольно отшатнулась. Однако горничная, шагнув вперёд, протянула свёрток ей. И дочка священника, помня слова Ивана Алтынова, взяла у неё оружие – одной рукой, второй по-прежнему прижимая к себе кота. Эрик учуял так не понравившийся ему запах пороха и снова фыркнул. Но Зине сейчас было не до того, чтобы принимать в расчёт нелюбовь кота к огнестрельным штуковинам. Разрешив Никодиму вернуться на конюшню, девушка следом за Любашей вошла в дом.
Эрик тут же соскочил на пол, привычно встряхнулся и принялся вдумчиво, участок за участком, обследовать прихожую. Сама же дочка священника повернулась к горничной, которая запирала входную дверь.
– Это Николай Павлович велел тебе поискать пистолет?
Любаша резко вскинула подбородок.
– Вы, барышня, и сами могли бы догадаться, кто мне велел его поискать. Только я его повеления более выполнять не намерена.
– Вот оно что! – Зина поглядела на горничную длинным, испытующим взглядом. – И когда же господин Левшин успел с тобою переговорить?
– А как вы ушли, да я понесла ему обед, тут он мне и сказал: пойди, подбери пистолет, который я выбросил в окно, и принеси его мне.
– А ты ему что сказала?
Любаша опустила глаза, шмыгнула носом.
– Я сказала: ладно, принесу. А после такое зло меня разобрало! Что я – собачонка ему, что ли? Он мне командует: принеси! И я сразу побежала. А для него я – пустое место. Уж всяко не станет он жениться на мне!
Зина подумала: её баушка могла бы такое утверждение оспорить. Но вслух сказала другое:
– Я считаю, тебе стоило бы предупредить об этом Николая Павловича. Я сейчас как раз хочу с ним переговорить, вот и давай пойдём к нему вместе.
– Ох, я и забыла, барышня! – Любаша всплеснула руками. – Барин ведь около часу назад ушли куда-то из дому. И вам просили передать: они оставили для вас записку на столе в кабинете.
Зина сорвалась с места и помчалась на второй этаж – в кабинет хозяина дома. Эрик тут же рванул за нею следом. А потом за ними устремилась и Любаша, которая на бегу громко о чём-то спрашивала. Но Зина её вопросов не слушала. Опрометью она вбежала в кабинет и схватила со стола листок почтовой бумаги, исписанный старомодным почерком с завитушками.
«Дражайшая Зинаида Александровна! – писал господин Полугарский. – Прошу извинить меня за то, что не дождался Вашего возвращения. Однако дело не терпит отлагательства. Я вспомнил, что отпирает тот ключ, дубликат коего мы нынче обнаружили. И считаю необходимым немедленно свою догадку проверить. Полагаю, Ваша бабушка Варвара Михайловна может находиться сейчас именно там. Надеюсь вернуться домой с нею вместе.
Преданный Вам
Николай Полугарский.
P. S. Умышленно не пишу Вам, куда я отправляюсь. Вы и без того провели слишком много времени на жаре и солнце. Так что не нужно Вам туда идти за мною следом. Дождитесь моего возвращения!