Глава 28

Близ Гомеля. Временный казарменный городок полка морской пехоты.

Совещание не заладилось с самого начала. Командир полка сразу заявил: — Взвод практически сформирован, люди туда подобраны. Я вообще предлагал организовать обучение на месте, у нас учебка очень хорошая, так что и этих снайперов подготовить способны. Но если руководство считает, что надо стажироваться в полку Осипова — приедем. Там моих матросов и познакомишь со своими критериями отбора и прочими инструкциями и наставлениями. Завтра мы взвод соберём и через два дня будем в вашем полку.

— Командир взвода, — кивает он старшему лейтенанту, с которым я успел познакомиться до начала совещания, — до обеда покажите младшему лейтенанту Первозванову расположение, где взвод будет базироваться и наш тир, а после обеда ему к отъезду готовиться будет нужно.

Выходим. Некоторое время идём молча, старший лейтенант Сергей Большаков понуро молчит, так что беседу начинаю я: — Похоже, зря я приехал. Хотелось, чтобы вы не набили наших шишек при формировании.

— Уже набиваем, — откликается взводный, — и ещё набьём. Я изначально и командиру полка, и начальнику штаба говорил, что «дальнобойные снайпера» отличаются от снайперов-штурмовиков. Нифига. Не слышат. Вот и напихали мне во взвод штурмовиков, как кефали в шаланду в путину. Ребята хорошие, все с боевым опытом, но психология у них не снайперская.

Согласно киваю: — Сочувствую. У нас так же начиналось. Благо, Осипов меня с учебки помнит и прислушивается.

Прошлись по казарме, попили чай в канцелярии и поговорили за жизнь. Оставляю взводному свои бумаги по параметрам отбора во взвод. Рассказываю о каких-то тонкостях снайперской работы, благо старший лейтенант — хороший снайпер, и общее представление о работе и подготовке тяжёлых снайперов имеет. Потом прошлись до тира. Всё выглядит примерно, как и в нашем полку, может даже и пообустроеннее. Идём в столовую на обед, — а дальше надо будет двигать в общежитие: заберу вещи и назад, в свой полк. Хорошо хоть, не успел заселиться — комнату сдавать не нужно.

Еще не дойдя до столовой, смартфон Большакова начинает выдавать марш: — О, дежурный по части меня ищет, — сообщает он мне, начиная разговор.

Собственно, это не совсем разговор. Слышу: «Да, я!». «Да, со мной!». «Идём на обед!». «Есть прибыть!».

Захлопнув панель, он сообщает: — Командир полка назначил совещание после обеда. Нам быть.

Удивлённо пожимаю плечами.

Повторное совещание началось так, как будто и не было первого. Командир с ходу сообщил: — Товарищи офицеры, знакомьтесь: гвардии младший лейтенант Первозванов окажет помощь нашему полку в формировании взвода тяжёлых снайперов…

Выходим с совещания, удивляюсь: — Это что было? С чего такие перемены по сравнению с утром?

Большаков отвечает: — Да… картина маслом! Держите меня семеро! Я тоже всё совещание думал, с чего так неожиданно ситуация и отношение к тебе поменялись? И вывод напрашивается один: комполка позвонил Осипову, и тот его просветил. Или не Осипов, но кто-то должен был. Наш командир так легко решения свои не меняет.

Отвечаю: — Ну, мне дела нет. Нам дали неделю на отбор, вот завтра с утра и займёмся.

Когда за молодыми офицерами закрылась дверь, командир полка обвёл глазами присутствующих: — Генерал-лейтенант Горпищенко через полтора месяца прибудет в полк для приёма экзаменов у формируемого взвода тяжёлых снайперов. А Филипп Павлович такой, он не забудет. Он поставил задачу, чтобы результаты были такими же или близкими к тем, что показал взвод полка Осипова при контрольных испытаниях. Вот их показатели, — полковник подвинул в сторону подчинённых несколько листов бумаги, — Филипп Павлович любезно мне их выслал. Начальник штаба и заместитель по боевой подготовке: нужно подготовить взвод так, чтобы результаты были не ниже, чем те, что показал снайперский взвод в полку Осипова.

На завершающей стадии отбора произошёл интересный диалог: взвод почти сформирован, иду вдоль строя будущих «тяжёлых снайперов». Стоят те, кто прошёл через все препоны и вижу, что впереди двух отделений — похожие парни с явными монголоидными чертами, а я в отборочной суете даже и не заметил их; точнее, заметил, но не выделил, не до того было. А они пробились в «финал». Останавливаюсь возле одного: — Представьтесь!

Матрос тараторит: — КандидатНаДолжностьСтрелкаТяжёлогоСнайпераМатросНамжилГанжуров!

Делаю шаг, и второй докладывает: — КандидатНаДолжностьСтрелкаТяжёлогоСнайпераМатросАлдарГанжуров!

Задаю на бурятском вопрос: — Вы буряты? Братья? Из той станицы, где половина мужчин Георгиевские кавалеры?

— Буряты, по русским понятиям — дальние родственники, по бурятским — близкие. Из той, Харьяская станица, — бодро отвечает один.

Потом удивлённо, во все свои узкие, но немного округлившиеся глаза, смотрит на меня: — Вы же это на бурятском спросили? Мне не послышалось?

Отвечаю: — На бурятском.

— Слава Богу, — расцветает он. — Я уж испугался, что глюк словил. Сидишь тут все ночи, учишь: ветер восемь, влажность шестьдесят, движение сорок; чертичё начнёт мерещиться.

Отвечаю: — И у ваших предков служба лёгкой не была. А снайперов в Бурятии всегда почитали. Служите достойно; предки и родители вами будут гордиться!

Близ Чернигова. Временный казарменный городок полка морской пехоты

Этот месяц матросы моего взвода чувствовали себя настоящими «морскими волками»: просоленными штормами, прошедшими огонь, воду и медные трубы и имеющими агромадный боевой опыт: к каждому из них прикрепили подопечного, которого необходимо всего за месяц научить всем премудростям военной специальности. Такое доверие и понимание масштаба и сложности задачи расправляли им плечи, делали голос грубее, а походку — немного раскачивающейся, как у ветеранов флота, находившихся сотни часов на штормовой палубе. Ну, дети, что с них взять?

Если с бревном, которое нужно нести на полигон, а потом обратно, гости были знакомы, то с таблицами поправок при стрельбе на дальние расстояния, с формированием «воронки» из воздуха, премудростями «воздушного магического сопровождения» снайпера и управления «Зайцем» — нет. И со всеми остальными снайперскими «секретиками» тоже. И выучить всё это нужно было всего за месяц. Поэтому на общем построении после прибытия гостей я, долго не мудрствуя, просто процитировал своего первого командира: — Этот месяц мне будет тяжело, вам будет очень тяжело. Короче, всем будет тяжело; никому бы не пожелал.

В ходе учёбы вскрылся неожиданный эффект: мои матросы, обучая прибывших, и сами стали лучше разбираться в тех вопросах, которым обучали стажёров. Оно и понятно: когда приходится отвечать на тупые вопросы, реальность начинает играть новыми гранями, на изучаемую тему смотришь со стороны и сам умнеешь очень быстро.

Прибытие в полк генерал-лейтенанта Горпищенко оказалось неожиданным: обычно генералы предупреждают за несколько дней о предстоящем визите, чтобы полк успел как следует подготовиться, и гость не увидел ничего лишнего. А здесь — буквально утром позвонили, что к полудню он будет. Так как генерал курировал спецподразделения, Осипов сразу заподозрил, что он по наши души и к нам тут же примчалось несколько майоров и подполковников, которые криками и суетой мешали нам готовиться к приезду генерала. Вопреки их стараниям, подготовиться мы успели. Впрочем, Филиппа Павловича Горпищенко, как и всегда, интересовали боевые навыки, а не казарма с её выровненными тумбочками и аккуратно заправленными кроватями. И мой взвод, и гости продемонстрировали ему стрельбу, маскировку, формирование воздушных воронок, управление «Депешами», «Зайцами» и дронами, окапывание и быстрое вычисление поправок для стрельбы — куда ж без этого. И даже первые навыки «определения геопозиционирования противника» с помощью имеющихся портативных сейсмографов. Генерал остался доволен, на общем построении взводов объявил всем благодарность и счастливые матросы хором гаркнули в ответ: — Служим Отечеству и государю-императору!

Развернувшись к командованию полка и группе офицеров, стоявших рядом, Горпищенко сообщил: — Дальше по плану.

Подманив меня, даёт команду: — Со мной до штаба поедешь, разговор есть.

В штабе проходим мимо дежурного и идём не в кабинет командира, а поворачиваем в сторону секретных комнат. Я недоумеваю: — Неужели какую-нибудь винтовку или что-то новое привёз?

Оказалось, нет: мы проходим ещё дальше и оказываемся в отгороженной клетушке, решётчатую дверь в которую Филипп Павлович закрывает, далее проходим в отдельную комнату, и я понимаю — экранированная. Значит, предстоит серьёзный разговор. Так и оказалось; генерал-лейтенант Горпищенко без предисловий начинает: — Есть очень важная снайперская работа. Задание сложное, но выполнимое. И ты его отработать можешь лучше всех. Суть: польский генерал, который занимается наймом снайперов, в ближайшие дни поедет по линии соприкосновения: после того, как ты подвыбил их лучших стрелков, на той стороне в снайперской среде наблюдается уныние и повышенный расход туалетной бумаги, генерал, видимо, хочет поднять им боевой дух. Нужно его во время этой поездки подстрелить, очень важная задача, из Генштаба. То, что я тебе до этого говорил — это сов.секретно. А что скажу дальше — особой важности: у нас «на той стороне» есть свой человек и информацию мы получаем как по объектам для посещения, так и по графику движения. На оптимальном участке уже оборудовано место для стрельбы; от него до точки, куда прибудет кортеж с генералом — три километра сто двадцать метров. Ты единственный снайпер на нашем направлении, который надёжно на таком расстоянии может точно выстрелить и оптика у тебя позволяет на такое расстояние бить. Когда машина остановится, и из неё выйдет генерал, чтобы ты его узнал, генералу подадут каску, и подающий будет секунд двадцать-тридцать держать её в руках и показывать устройство системы крепления. Сразу после этого запланирована короткая беседа со снайперами прямо на улице. Вот во время надевания каски или беседы и нужно произвести выстрел. Ты какие-то мысли сейчас по поводу выполнения задания имеешь?

Отвечаю: — Я бы взял тяжёлую крупнокалиберную винтовку. Если генерал будет в каске и бронежилете, она пробьёт. Соответственно, нужен наблюдающий. Рекогносцировку провести желательно. А так — задача понятна.

— Добро, — откликается генерал-лейтенант Горпищенко. — Сдавай временно взвод, готовься, выезд завтра.

Западная зона локального пограничного конфликта. Русский взводный опорный пункт и «серая зона» между русскими и польскими позициями.

Опорный пункт «держат», заменив «обычный» взвод, спецназовцы, которые очень рады, что мы с Лёней прибыли: значит скоро их «тупое сидение без дела» закончится. В первую ночь нас провели на снайперскую позицию, которую спецназовцы для нас подготовили. Осматриваемся, изучаем. Удивляюсь, что нигде нет выбросов грунта, на что получаю ответ: — Чтобы не было демаскирующих признаков, мы уносили землю километра на два-три и в разрушенные дома ссыпали.

Позиция подготовлена отлично, сразу видно — занимались профессионалы. Помимо этого, в полутора километрах, у небольшого прудика в бывшей деревне, наши штурмовики бросили два вскрытых мешка с солью, что мгновенно привело к паломничеству к этому месту живности; и если «с той стороны» нас попытаются вычислить с помощью сейсмографов, то сделать это будет трудно, почти невозможно: круглосуточный топот копыт неподалёку создаёт шум, забивая приёмник непрерывными колебаниями почвы. Спецназовцы нас покидают, а мы весь день находимся в «отсидке», привыкая к новому месту. Следующей ночью возвращаемся к своим, и после этого на опорном пункте три дня гоняем балду. Не совсем конечно: я занимаюсь спортом, языки повторяю. А Спартанец налегает на уставы и прочие военные науки — готовится к подписанию контракта: окончательно принял решение остаться в армии.

Вечером четвёртого дня взводный, старший среди спецназовцев, мне шепчет: — Нужный объект выдвигается в наш район и завтра утром начнёт объезд линии соприкосновения. Так что поспите, а после полуночи следуйте в «нору».

Согласно киваю головой.

Западная зона локального пограничного конфликта. «Серая зона» между русскими и польскими позициями.

«Выставив» винтовку, разместив и настроив оборудование, до рассвета по очереди со Спартанцем отдыхаем, а потом также по очереди бдим, в оптику наблюдая за районом, куда должен прибыть генерал. Я периодически пересчитываю поправки для стрельбы: температура и влажность меняются, ветер немного «гуляет»; всё это нужно учесть.

День тянулся долго и утомительно — всё-таки напряжение сказывается и не даёт сосредоточиться даже на арамейской лексике и ахеменидских иероглифах.

Наконец-то, уже под вечер, слышу Лёнин шёпот: — Похоже, начинается.

Приникаю глазом к окуляру винтовки: точно, колонна из нескольких автомобилей подъезжает, притормаживает, останавливается, из машин начинают выходить люди. К одному из них приближается группа: рапортуют, ещё один человек протягивает ему каску. Вот он, генерал, который для польской армии нанимает «вольных снайперов». Знакомая у него магическая аура, сталкивался с похожим рисунком. Вспоминаю где, и меня пронзает мысль: Радзивилл! Тадеуш Кристинович! Тот, сбежавший в Польшу. Вот он где оказался. Как он мог: на этой стороне его страна, его родственники, офицеры с которыми он общался или даже служил? За одно это надо пристрелить!

Через минуту Радзивилл берёт каску, но не надевает её, а оставляет в руках. К нему подходит ещё несколько человек. Похоже, что это и есть «беседа»: стоят и разговаривают. В магическом зрении вижу, что всё окрашено в позитивные тона.

Ближе всех к генералу находятся две женщины — видно по длинным причёскам. И эти две женские ауры тоже мне встречались. Перебираю в памяти знакомых полек. Какие там знакомые — их нет. Точнее были две — тогда, после имперского триатлона, на открытии выставки в музее у Уварова, из команды польских биатлонисток. Биатлонистки! Как же их? Гражина и Ядвига? Штурмовики говорили, что две «польские ведьмы» — это знаменитые спортсменки, они несколько десятков наших солдат и офицеров убили. И любят выстрелить так, чтобы человек мучился, а потом ещё и помощь расстрелять. Так вот с кем беседует Радзивилл… и польки стоят очень удачно — перекрывая друг друга и крупнокалиберной пулей можно поразить сразу обеих.

Мысли летят в голове с бешеной скоростью. Слегка прокручиваю колёсико и винтовка сдвигается чуть левее, на снайперш. Нет, приказ был стрелять в генерала. Возвращаю ствол в первоначальное положение. Я колеблюсь, теряю секунды, а время неумолимо уходит.

В голове стучит: — Пора!

Кручу колёсико. Прижимаюсь к прикладу, выбираю свободный ход курка и замерев, стреляю.

Ещё сильнее припадаю к окуляру, жду момента, когда пуля попадёт. Или просвистит мимо, если я ошибся в расчётах или кто-то сильно сдвинется — далеко, на такую дистанцию я в боевых условиях ещё не стрелял.

Слышу восторженный шёпот Лёни Курочкина: — Сразу двое.

Я и сам фиксирую «попадание в цель». Хочу сказать Спартанцу: — Не двое, а две!

Но не говорю.

И эта не произнесённая фраза стала лавиной, запустившей мою память. Я цепенею… я знаю, что будет дальше: военный трибунал. Смутные картины начинают всплывать в памяти. Этого не происходило в реале, но я когда-то отчётливо, в ярких красках, всё видел во сне: я стреляю и попадаю; замирая на время, мы с напарником ползём по перекрытому лазу; дальше пробираемся по зарослям в нашу сторону; вот я докладываю и меня тут же уводят на гауптвахту; дальше в голове всплывает фрагмент заседания военного суда, дальше — лишение звания и наград…

Буквально через пять секунд площадка, где генерал встречался со снайперами, опустела. Генерал не уехал, он, как и все остальные, переместился в бункер. Похоже, совещаются. Или приходят в себя.

Спартанцу говорю: — Ждём сумерек, минут через десять-пятнадцать солнце сядет.

Сам в это время бешено соображаю: что же делать? Полчаса ожидаем, пока первая, ещё осторожная темнота, опустится на землю и достаточно сгустится. Периодически в небо взвиваются осветительные ракеты. Обычно сразу после этого бухают миномёты или слышен свист артиллерийского снаряда. Но мы понимаем, что поляки бьют не прицельно, а по площадям, лишь бы отчитаться перед командирами.

Даю команду Спартанцу: — Двигайся по маршруту вдоль дороги, а потом через два села.

Лёня Курочкин понятливо кивает головой — мы часто возвращаемся, держась на расстоянии друг от друга, чтобы одним шальным снарядом или ракетой не накрыло сразу двоих; Спартанец цепляет свой рюкзак с оборудованием и автомат и привычно юркает в нору, проползает по ней и его шорохи стихают.

Я тоже ползу по перекрытому лазу, но не выхожу из него, а присаживаюсь, тяжело опираясь на стенку. Что же делать? Этот сон, что я сейчас вспомнил — реальная картинка из недалёкого будущего, что меня ждёт? И даёт мне её Бог или дар, или Рать Небесная? Или так — наваждение? Или сама мысль о помощи Божьей в таких небогоугодных делах, как убийство людей — святотатство? Но ведь в прошлый раз, при сражении с квадрокоптерами у камня, всё шло так, как было во сне. Ну, кроме финала. Хотя и там почти сошлось, и я практически отдал Богу душу, а выполз на этот свет, видимо, с помощью дара, который уже автономно за моим организмом присматривает: похоже, не сильно он мне доверяет. Что же делать? Как переиграть результат? Выбираюсь из замаскированного хода и начинаю осторожно двигаться в сторону наших позиций: туда, где меня ждёт военный трибунал.

* Сон описан в третьей книге цикла, главе 14, в конце первого эпизода.