Глава 24

Денис

— Вот так, — выдыхаю хрипло, не сводя взгляда с картинки, которая возбуждает еще сильнее, если такое вообще возможно. — Еще.

Оля плюет на свою грудь, а мой член размазывает ее слюну, скользя между сочными полушариями. У меня подкашиваются ноги, и приходится схватиться за стойку кровати, чтобы не рухнуть. Все тело вибрирует. То ли от усталости, потому что мы с Феей уже два часа трахаемся почти без остановки, то ли от воплощения своей самой горячей фантазии с женой. Надо сказать, даже в “Облаках” я ни с кем такое не претворял в жизнь, так что я, можно сказать, сисечный девственник. Похоже, ждал Олю, чтобы заниматься с ней самым сладким развратом.

Через несколько немного более агрессивных толчков я заливаю грудь Феи спермой и любуюсь на то, как она самозабвенно размазывает ее по нежной бархатистой коже.

Падаю перед ней на колени и прижимаю к себе. Мы оба дрожим и задыхаемся, и это самое крутое чувство на свете: дышать в унисон.

— Ты меня опять вымотал, — шутливо жалуется Фея, целуя мою влажную от пота грудь. — Нам надо в душ.

— А потом на пляж?

— Не знаю. Я сейчас способна только уснуть.

— Тогда поспишь в шезлонге.

Поднимаю жену на руки и несу в тропический душ во дворе бунгало. Потом мы одеваемся в пляжную одежду.

— Денис, давай у бассейна поваляемся. Не хочу на пляж.

— Хорошо.

Бросаю на шезлонг полотенце и с разбегу ныряю в наш персональный бассейн. Проплываю до бортика и возвращаюсь. А, когда выныриваю, смотрю на Олю, которая сонно потягивается на толстом матрасе. С моего лица не сходит улыбка. Мне очень нравится, что моя жена спокойная и разомлевшая. В такие моменты она почти не спорит и не пытается доказать, кто в нашей семье папа. Я понимаю, что со временем это стремление у нее угаснет, но до того момента мне надо сдерживаться, чтобы не прибить ее за инициативу.

Я еще немного плаваю, а потом падаю рядом со спящей Олей, растянув тонкую тканевую крышу, чтобы жене не пекло солнце. Открываю книгу на планшете и читаю, пока моя Фея отсыпается. Спустя примерно час звонит телефон Оли.

— Фея, твой телефон.

— Мгм.

— Оль, тебе звонят. Будешь отвечать? Или это сделать мне?

— Я сама, — бубнит она и нащупывает его, приоткрыв один глаз. — Слушаю? Что? — Оля резко садится и сжимает ладонью лежащее на шезлонге полотенце. — Как? Как он? Что с ним? А что врачи говорят? Какие вообще прогнозы?! Я вылетаю ближайшим рейсом.

Она срывается с шезлонга, я следом. Хватаю ее за локоть и резко разворачиваю лицом к себе. Оля смотрит на меня широко распахнутыми испуганными глазами, а потом телефон выскальзывает из ее руки.

— Оль, что такое?

— В папу… стреляли, — выдавливает она из себя и начинает рыдать.

Я рывком притягиваю ее в объятия и тащу к шезлонгу.

— Пусти! Пусти меня! Я должна быть там! Я нужна ему! — пытается она вырваться.

— Кто тебе звонил?

— Помощник папы! Пусти!

— Тихо! — негромко рявкаю на нее и тянусь за своим телефоном. — Сиди смирно! Сейчас я позвоню своим, уточним, правда ли это.

— Его помощник сказал! Конечно, правда!

— Оль, помолчи! — снова рявкаю, слушая гудки в трубке.

— Денис?

— Пап, что случилось с губером?

— Все плохо.

Я тяжело сглатываю, глядя на Олю. В ее глазах столько надежды, что мое сердце как будто лопается, и осколки от него разлетаются в разные стороны. Я легонько сжимаю талию жены, а она, осознав смысл этого жеста, начинает снова плакать. Медленно сползает с моих коленей и уходит в бунгало.

— Что случилось?

— В Сашу стреляли. Выпустили четыре пули.

— Как он?

— Плохо. Без сознания в реанимации.

— Кома?

— Пока никто напрямую этого не говорит, но он в очень плохом состоянии.

— Тогда мы собираемся.

— Нет. Вы сидите, не высовываясь.

— В смысле? Пап, это ее отец.

— Я в курсе, кто он, — цедит папа. — Сидите на месте, я сказал. Пока не станет понятно, кто и почему это сделал, надо, чтобы вы оставались за пределами страны.

— Да все и так понятно. Это его конкурент. Больше некому.

— Денис, вот ты такой умный, но подумал ли ты о том, что не знаешь его трудового анамнеза? Ты, например, в курсе, с кем он был в хороших отношениях в столице, а с кем — в плохих?

— Нет, — отвечаю сухо. Отец отчитывает меня, как пацана. В принципе, он все правильно говорит, и злюсь я не на него, а на себя за недальновидность.

— Вот именно. Я навел справки, и могу тебе сказать, что все не так просто, как тебе кажется. Так что посидите пока там. Я буду держать вас в курсе состояния Саши.

— Пап, его помощнику можно доверять? Просто он сообщил Оле о ранении отца.

— Да, это надежный человек. Но лучше, чтобы Оля получала сведения от тебя. Мало ли, вдруг этот надежный человек решит не хранить верность губернатору, который уже стоит одной ногой в могиле. Так что постарайся сделать так, чтобы новости она черпала не из интернета или от левых людей, а только от тебя.

— Понял тебя.

— Завтра позвоню, — говорит папа и завершает звонок.

Вздохнув, окидываю взглядом удаленный пляж. Еще утром все краски острова казались невообразимо яркими, а сейчас поблекли, словно на выцветшей от времени фотографии. Не могу себе даже представить, какие ощущения испытывает Оля. Хотя почему же не могу? Я отчетливо помню, как несколько лет назад яркий июль всего за один день превратился для меня в промозглый, мерзкий серый ноябрь. День, когда сообщили о смерти старшего брата Ильи. И это у всех членов семьи была поддержка, рядом родные люди. Что тогда происходит с Олей, которая осталась наедине со своим горем?

Иду в бунгало, где застаю Олю за тем, что она бросает вещи в чемодан. Останавливаю ее.

— Оль, погоди.

— Мне надо собираться, — всхлипывая, бормочет она и пытается выпутаться из моей хватки.

— Не надо. Мы никуда не летим.

— Что? — Она поднимает на меня взгляд голубых, практически прозрачных от слез глаз. — Как это? Там папа, Денис. Я нужна ему.

— Оля, возвращаться сейчас опасно.

— Да ты сдурел?! — выкрикивает она и вырывается из моих рук. — Совсем ненормальный?! Мой отец лежит без сознания с пулевыми ранениями, а ты предлагаешь мне остаться наслаждаться медовым месяцем?! Ты больной!

— Оля! — рявкаю я. — Угомонись и услышь меня! Нельзя сейчас возвращаться! Это опасно!

— Да я лучше лягу рядом с ним в могилу, чем останусь тут еще хотя бы на минуту! Ты вообще понимаешь, что он там лежит совсем один? — она всхлипывает и дрожит, обнимая себя руками. — Мама осталась одна в столице, а теперь папа в вашем городе. Понимаешь, какой это ад — быть одиноким? Знать, что у тебя больше никого нет?

В этот момент она ломается окончательно и начинает не просто плакать или рыдать. Она подвывает, согнувшись пополам, а потом у нее подкашиваются ноги. Я подскакиваю к ней и успеваю подхватить еще до того, как она рухнет на пол.

Больше Оля со мной не сражается. Она вообще мало говорит и мало двигается. Перемещается на автомате, спит, когда просто вырубается от бессилия. Мне лишь остается с горем пополам заставлять ее поесть и переносить с шезлонга в кровать, когда она выключается на улице. С телефоном она не расстается, но я тайком заблокировал номер помощника ее отца. Мой звонит по два раза в день, сообщая новости о губернаторе. Хотя какие там новости? Он в себя не приходит, с каждым днем ему становится все хуже.

Потом Оля не выдерживает и в последний день пребывания на островах начинает снова собирать вещи.

— Денис, я больше не могу, — хрипло говорит она. Все эти дни из-за бесконечных слез и хронического недосыпания нежный голос Оли больше похож на скрип.

— Оль, нам надо еще немного побыть здесь. Ты же знаешь, мой отец держит все под контролем.

— И долго так будет продолжаться, Денис? — поднимает она на меня взгляд. В глазах ни искринки жизни, только потухшая синева с осколками льда. Там, в глубине этих озер, столько боли, что от одного вида все внутри сжимается.

— Что ты имеешь в виду?

— Давай смотреть правде в глаза. Если мой папа… если его не станет, то и брак наш уже ни к чему. Ты же сам говорил, что он политический. Так какой тогда в нем смысл?

— Оль, смысл есть, — делаю шаг к ней и пытаюсь взять за руку, но тонкая ладонь медленно выскальзывает из моей.

— Нет.

— Оль, я люблю тебя. Конечно, смысл есть.

Она снова смотрит на меня, и я вижу в ее взгляде что-то такое, что понимаю: дальше больно будет мне.

— Зато я тебя не люблю, — сдавленно хрипит она и возвращается к сбору вещей.