Глава 30. Прошлое

Катя так и сидела, застыв, просто окаменев, превратившись в сталагмит. Марку не надо было видеть её лица, чтобы знать, какой ужас отображается сейчас на нём. Он медленно снял с себя Катерину и дёрнул одно из одеял, укрыв её от глаз.

— Может, дадите одеться, или так и будете глазеть? — нервно бросил отцу, который, после слов Марка, не нашёл ничего другого, кроме как отволочь сопротивляющуюся Лопоушку от двери вглубь дома.

Катерина мелко вздрагивала, губы посинели, она судорожно хваталась за одеяло и раскрывала рот, как рыба, выброшенная на воздух, жмуря при этом глаза, словно от того, что она не видит окружающее, окружающие не видят её.

— Катюшка, — Марк успел надеть брюки, рубашкой пренебрёг. — Катя, посмотри на меня, девочка, ничего страшного не случилось, я поговорю с ними, обещаю, поговорю, — он не мог найти правильные слова, да и были ли они?

Ситуация была аховая, пиздец, а не ситуация, апокалипсис во всей красе, но очевидно, не Катерине отвечать за весь этот беспредел, а Марку, и ему же предстоит заступиться, как-то объяснить… найти слова, которых он попросту не знал, не мог придумать на ходу, не был готов.

Он двинулся в комнату Катерины, нашёл там пижаму с зайцем на груди, принёс её, пройдя боком мимо Лопоушки и Бронислава, который стоял посредине комнаты и разглядывал следы «вечера при свечах» — бутылку шампанского, фрукты, да что там, сама Катерина, когда они зашли, сидящая на Марке, лицом к двери, с самого «удачного» ракурса в этой ситуации — говорила красноречивей любых слов и объяснений.

— Паршивец, — отец глянул на Марка, — неймётся тебе?

— Это не…

— Конечно, это не то, — раздался возмущённый голос Лопоушки, которая, кажется, уже пришла в себя, и даже цвет лица стал не иссиня-бледный, а розовый, правда, какой-то болезненно розовый, но в обморок она падать точно не собиралась. — Катенька, Марк изнасиловал тебя? — взвизгнула Людмила. — Изнасиловал? — повышала голос на пару октав на каждое «Изнасиловал?» — Ведь это было изнасилование, — откровенно давила на поникшую Катерину, которая прятала лицо в ладонях, так и не надев пижаму, кутаясь в одеяло.

— Люд, какое изнасилование? — Бронислав резко развернулся к жене. — У тебя глаза есть? Ты всё сама видела, не изнасилование это, совращение, может быть, но не изнасилование.

— Это изнасилование! — заявила Лопоушка и двинулась к дверям, — Катенька, Марик же изнасиловал тебя?!

Катерина молчала, только сильнее сжималась и вздрагивала.

— Катенька, он изнасиловал тебя! — резюмировала Лопоушка и двинулась вглубь дома, за ней пошёл Бронислав, на ходу что-то говоря на повышенных тонах, слушая нервные и гневные крики Людмилы.

— Что теперь будет? — прошептала еле слышно Катеринка, но Марк услышал.

— Ничего страшного, ничего… — успокаивал Марк, хотя сам был в полной растерянности.

— Ничего страшного? — услышал за спиной голос отца. — Ничего страшного, теперь это так называется?! Своими бы руками придушил тебя, гадёныша, что ж ты не видишь, на кого лезешь?! Что ты творишь?!

— Я могу объяснить, — проговорил Марк, ещё не очень представляя, как он будет объяснять сложившуюся ситуацию.

— Катюша, — Бронислав обернулся к Катерине и посмотрел на девушку, тяжело вздохнув, — Катюша, оделась бы ты.

Катерина даже не шелохнулась, пару раз открыла рот и закрыла его, укрывшись плотнее одеялом.

— Как она оденется? — вспылил Марк. — Выйди, голая она там! Что непонятного?!

— Непонятно, как она оказалась там голая! — ответил отец, продолжая выговаривать и кричать на Марка, изрыгая такие заковыристые оскорбления, что даже слышавший немало Марк пару раз вздрогнул и покосился на бледную Катерину.

— Да заткнись ты! — заорал Марк. — Потом всё скажешь, выйди сейчас, дай девчонке одеться и уйти к себе!

— Выхожу я, выхожу, — крикнул отец, и двинулся к двери, зовя Людмилу, которая где-то затерялась в глубинах дома.

Марк только и успел, что подойти к Катерине и одеть её в пижаму, прошептать пару слов, как в комнату вошли три мента и парочка в штатском.

— Вот, — проговорила зашедшая с ними Лопоушка. — Исаев Марк Брониславович, изнасиловал мою несовершеннолетнюю дочь Екатерину Яковлевну Агафонову.

— Разберёмся, гражданочка, — ответил один в штатском, смотря на не на шутку ошалевшего Бронислава.

— Какое изнасилование, Люда? — он не верил своим глазам и ушам. — Какое изнасилование, в задницу?!

— Зло должно быть наказано, — поджала губы Лопоушка. — Он изнасиловал, и он ответит.

— Ты в этом так уверена? — Бронислав встал рядом и посмотрел внимательно на Людочку. — Настолько уверена?

— Уверена, — Лопоушка развернулась и пошла к парочке в штатском, присела на краешек дивана и стала писать заявление, поджав губы, напрочь игнорируя мужа и его слова.

Военные действия можно было считать открытыми.

Пятеро нависали на плачущей Катеринкой и задавали ей вопросы, на которые она не могла ответить, только бессмысленно кивала и всхлипывала, меняя цвет лица от бордового до зелёного. Она согласилась с тем, что Исаев Марк её изнасиловал, воспользовавшись беспомощным положением, или что-то в этом роде.

Марк молча наблюдал за происходящим и не верил в него, он машинально подписал какие-то листы, под последним ему не дал оставить подпись отец, который следил глазами за Лопоушкой, иногда поглядывал на Катерину и тут же отводил глаза.

Через час на Марка надели наручники, как на рецидивиста, и повезли в отделение милиции. Катерина, в сопровождении мамы, отправилась на осмотр в больницу, а Бронислав набрал пару номеров телефонов.

Ночь Марк провёл в обезьяннике с парочкой алкашей, от одного воняло мочой — обоссался, — и блевотиной. Его знобило, он хватался за голову и гасил тошноту и панику, ужас поднимался откуда-то из желудка к вискам и опускался свинцовой тяжестью на самый низ живота и в пятки. Зуб не попадал на зуб, его мелко трясло, порой переходя на сильную дрожь.

Марк не смог бы ответить, из-за чего он в большем ужасе, от своей ли участи, если верить чуваку, который разговаривал с ним ночью — статья Марку светила нешуточная, лет на десять, не меньше, или от того, что сейчас происходит с Катериной. Ему было не по себе, когда он вспоминал сжавшиеся плечи Катюшки и крики Лопоушки… Да что там, от этого он был в ужасе, каком-то животном, неконтролируемом ужасе.

— Исаев, на выход, — протянул сонный служитель закона и открыл обезьянник. — Иди, на улице отец ждёт.

Марк вышел, вздрагивая от холода, на нём были тонкие брюки, рубашка и куртка не по погоде, которую ему протянул страж порядка с вешалки, когда его увозили. Отец сидел в машине, он открыл дверь и посмотрел на сына. Марку показалось, что отец постарел лет на десять за одну ночь.

— Это документы, — он протянул жёлтый конверт из плотной бумаги, — это деньги, — сунул в руки пачку купюр, — какие-то вещи я собрал, остальное купишь, не маленький. С институтом договорился, всё будет, первое время квартиру будешь снимать, потом купим, сразу я не готов вывести столько наличности, но к лету потяну. И главное — ты не приедешь в этот город ближайшие лет пять. Года три — минимум.

— Катерина…

— Забудь, — процедил отец, — забудь.

— Я не могу, как она, где?

— Дома, с ней тоже, — после «тоже» пауза, — Всё будет хорошо.

— Не будет, — заорал Марк, — не будет с ней хорошо, если я уеду.

— Хочешь сесть? — выплюнул отец.

— Поговорить хочу, хотя бы поговорить с ней.

— Напишешь письмо, если такой благородный, — Бронислав усмехнулся. — Забудь о ней, не было, нет и не будет.

— Это безумие!

— Отец прав, — послышалось с заднего сиденья, Марк подпрыгнул и обернулся.

Сзади сидел друг отца, полковник милиции, серьёзная шишка в городе, районе и даже области.

— Отец прав, — повторил Николай Сергеевич, — лучше уехать, тебе это дело с изнасилованием не нужно, никому не нужно.

— Любой суд докажет, что я не насиловал.

— Докажет и будет прав, но до суда ещё надо дожить. Твоё имя будут полоскать, имя твоего отца будут полоскать, не отмоетесь никогда, это скажется на твоей репутации, на бизнесе отца. И подумай о девушке, Марик, её будут допрашивать, сначала дознаватели, потом следователи, судебные эксперты будут ковыряться, психологи, потом снова следователи, потом суд… и ей придётся из раза в раз повторять версию своей матери, пока, в конце концов, тебя не оправдают, а её не выставят лгуньей. А так и будет, поверь мне, никто не станет церемониться с девчонкой, наговорившей на Исаева, я лично позабочусь об этом. Кстати, дача ложных показаний — статья, и это тоже вспомнится девушке и её матери, не сомневайся в этом. Так что, лучше уезжай, сегодня, сейчас.

— А Катюша?

— Что Катя… пару раз вызовет прокурор её маму, пару раз поговорят следователи, и всё, дело закроется, а потом исчезнет.

— И слухи исчезнут? — съёрничал Марк. — Я всю ночь тут провёл, три следока и менты ваши в курсе.

— Хулиганство, — усмехнулся Николай Сергеевич. — Напился в сопли, разбушевался, отец отправил в целях воспитания. Сыночки малолетние, привыкшие сидеть на всём готовом, на шее родителей… знаешь, такие говнюки, вам для профилактики полезно провести ночь-другую с отбросами.

— Всё, хватит разговаривать, поезд через сорок минут, — резюмировал Бронислав и завёл машину.

За дорогу он не произнёс ни слова, в поезде прятал глаза, повторил ещё раз, куда и как ехать, к кому обратиться, записал все нужные Марку контакты и вышел на перрон, закурив.

Через несколько суток Марк вышел на перрон чужого города и окунулся в новую жизнь. Ночами он сходил с ума, выл, он набирал раз за разом номер домашнего телефона отца, но трубку всегда брал отец и никогда Катерина. Отец каждый раз повторял, как мантру, чтобы Марк сидел на жопе ровно и не смел возвращаться в этот город ещё года три, что скандал ещё не замяли. «Забудь», — зомбировал сына.

У Марка не получалось забыть Катерину, он писал ей письма… на свой бывший домашний адрес, не знал другого, письма оставались без ответа, он рылся в памяти, пытаясь вспомнить, где жила Катетюшка до того, как оказалась в жизни Марка, и не мог. Почему-то панически боялся потерять тоненький браслет с половинкой подвески. Учился с горем пополам, почти вылетел после сессии, но собрался мыслями и пересдал всё, решив, в конце концов, что жизнь продолжается, через пару лет он приедет в родной город и вернёт Катерину, поговорит с ней, расставит точки над «И», а заодно посмотрит в глаза Лопоушке с единственным вопросом — стало ей легче? И какое зло она требовала наказать в лице Марка? Зло — любовь к Катерине, к чернющим глазам, кончику носа, убегающим пяткам и виляющей попке? Или то, что её дочь внезапно повзрослела, и Марк первым это увидел, предложив взамен хлопковых страшных трусов — кружевные?

К лету он выбрал себе квартиру, не задумываясь, почти первую попавшуюся, она располагалась на той же ветке метро, что и институт. Отец перевёл деньги, сделка была оформлена. На вопрос о Лопоушке и Катерине, отец ответил коротко, что он развёлся и больше ничего о них не слышал, и ещё раз напомнил, чтобы Марк даже не думал приближаться к Катюшке ближе пары километров.

На каникулах, когда Марк устроился работать для опыта, а не от нужды, средства от сдачи дедовских квартир исправно переводились на его счёт, он познакомился с Айгуль.

Она была невысокой брюнеткой и карими глазами, полукровка с наполовину восточной кровью. Первым с ней переспал тот самый Славка Лауда, устроившийся в ту же контору, а потом ещё какой-то приятель из их тёплой компашки. Как оказалась в его постели Айгуль, Марк вспомнить не мог, он проснулся и увидел рядом взлохмаченный затылок чёрных волос, потянулся к девушке рядом, приподнял её попу и поимел ещё полусонную. Чёрт её знает, почему она осталась тогда на все выходные и оказалась под Марком на следующие.

Их сблизила молодость, беззаботность, непринуждённость и отсутствие обязательств. Они даже несколько раз экспериментировали, пригласив того же Славку или подружку Айгуль, рыжую Нинэль или просто Нину Горшкову, секретаршу из соседнего отдела.

Однажды Айгуль осталась на неделю у Марка, пока у неё не закончилась одежда, потом на месяц. Когда возникла перспектива уехать в Штаты по заманчивому предложению работы, у Марка не возникло вопросов — с кем сходить в ЗАГС для формальной галочки в графе «семейное положение». Айгуль восприняла с энтузиазмом решение перебраться на родину демократии, а вот идею вернуться обратно не поддержала. К тому времени Марк почти не видел дома свою жену, как и она его.

Однажды он проснулся утром, а по благоустроенной квартире бродит женщина, с задницей необъятных размеров, как все пятьдесят штатов Америки, и с коротким каре — это оказалась Айгуль.

Марк тут же предложил развод, она восприняла, как само собой разумеющееся, они быстро уладили формальности и даже остались если не друзьями, то хорошими приятелями. В последний день пребывания в Штатах они тряхнули стариной, трахаясь всю ночь и напиваясь, вспоминая былые денёчки, рыжую Нинэль и Славку, который вечно кончал раньше, чем Айгуль начинала.

Очутившись на родине, Марк купился на придуманный каким-то дебилом слоган «Новый год — семейный праздник».