Бонус. Бронислав и Людмила. Глава 8

Бронислав Евгеньевич нервно дёрнул ногой и набрал местный номер управляющей.

— Лена, у нас уборщиц нет?

— Так ведь отпуска, Бронислав Евгеньевич, — залепетала новенькая.

Потрясающе красивая женщина, редчайший экземпляр, ум, помноженный на внешность, всегда голодный блеск глаз выдавал жгучий темперамент. Бронислав Евгеньевич положил на неё глаз и намеревался в ближайшее время отведать этот вкусный кусок торта.

— У меня грязь, — он прокричал в трубку. — Я должен в этом свинарнике сидеть, по-твоему? — не утруждал себя деловой этикой Бронислав. — Немедленно пришли уборщицу, если нет — сама приходи и драй, мне плевать, — бросил трубку.

Через пять минут в дверь постучали, и на пороге появилась уборщица в синем рабочем халате, с инвентарём в руках. Он резко встал, рывком отодвинул стул, пробурчал, мол, наконец-то, и двинулся к двери, там почти упал, споткнулся о бледную кожу, красивое лицо и лопоухие уши.

— Люда? — он не знал, что сказать, действительно растерялся, давно такого не случалось, но вот… стоит, смотрит и не знает, что сказать.

— Я пройду? — она говорила тихо и бочком обошла начальника.

— Да, конечно, — робко отодвинулся, потом хлопнул дверью изнутри и зачем-то провернул защёлку, вернулся на своё место. — Ты что тут делаешь?

— Убираться прислали… — в глазах стояли слёзы.

— Подожди, ты же сестра… это… хирургическая, в травматологии детской, какая уборщица?.. Не понимаю, Люда, объясни добром.

— Что тут объяснять, — плечи поникли, такие же худые, как и десять лет назад, как и пятнадцать. Да и сама Люда не слишком изменилась, всё такая же красивая, и так же уши торчат. — Яша, он…

— Да, знаю, умер, я приезжал тогда.

— Помню, я выгнала тебя. Не надо, мне не нужна жалость. Я справляюсь.

— Я вижу… справляешься, — показал глазами на ведро. — Каждый месяц перевожу деньги, не снимаешь?

— Мы не нуждаемся.

— Люда! — крикнул. — Хватит героиню из себя строить, говори, как есть.

— Что говорить, Яша умер, пьянка, — вздохнула. — Прав ты был, алкоголик он, до самого конца пил… Знаешь, даже лучше стало, когда его не стало, Катя спокойней стала, бояться перестала, ночами спать начала, а то всё вздрагивала и в одеяло куталась с головой. А я… пока долги за него выплачивала, своими обросла, да всё как-то не выбраться, в медицине, сам знаешь, как сейчас платят, пришла сюда по совместительству, но ничего не умею, даже в фасовщицы не приняли, вот, уборщицей взяли.

— Ну, а деньги со счёта, ты, конечно, снять не можешь? Ждёшь, когда инфляция их сожрёт или очередной дефолт? — смотрел прямо в ожидании ответа. — Я ребёнку плачу, не тебе, могла бы гордость свою и в жопу засунуть.

— Катя не твоя дочь, — упрямо поджала губы.

— Конечно, Яшкина, я помню. Мой давай, — он встал и вышел, не зная, что сказать.

А послать бы всё к чёрту или забрать Катеньку к себе, что ему стоит? Одно его слово в суде, никакая экспертиза не нужна будет, никакой закон против Исаева в этом городе, а уж тем более в области, не попрёт.

Он ведь видел Катеньку, не один раз видел, следил за ней в полглаза. Всегда чистенькая и одета хорошо, кофточки на ней, сапожки… всё недешёвое, выходит, Люда в очередной раз недоедает, лишь бы дать что-то дочери… А может, отдаёт кто вещи для девочки? И ведь не узнаешь, упрётся, как ослица, и будет молчать, слова от неё не добьёшься, хоть убивай её. Деньги не возьмёт, хоть в карманы их засовывай, хоть в рот — выплюнет и дальше пойдёт.

Он дождался Людочку после работы и, бубнящую, заставил сесть в машину, чтобы расспросить подробно. Что-то он знал от Богдана, тот держал его в курсе основных событий её жизни. Несмотря ни на что, Люда и Богдан продолжали общаться, кто знает, почему. Знала ли Люда, что друг докладывает о её жизни, если и было там что докладывать. Это перед Брониславом была закрыта дверь и право на откровения.

Всё закрутилось снова, только с новой силой, в троекратном размере. В этот раз Боря не стал смотреть на возражения Люды, он прижал её, заставил, отметая любой её аргумент, заставляя с ним соглашаться.

На взгляд Бронислава, всё было просто: побегали, хватит, дети уже того и гляди под венец пойдут, пора бы уже успокоиться и жить вместе. На взгляд Люды, всегда находилось тысячи причин, почему нет, начиная с банального «неудобно», заканчивая тем, скольких женщин он перебрал в своей жизни, а она не собирается быть одной из них, да и Катюшке это не к чему.

Бронислав орал, как безумной, и раскидывал вещи по квартире, где они встречались, конечно, тайно, а как иначе с этой ослицей?! Он кричал, требовал и сломал новый шкаф со злости, смотря на Людочку, пока она не согласилась, с тысячей и одним условием, но согласилась.

Потом Бронислав снова знакомился с Катюшкой — улыбчивой, доброй девочкой, она так восхищалась нехитрыми подарками, что он дарил, так льнула к нему в поисках взрослого тепла, что он бы не отпустил от себя Люду, даже если бы пришлось её связать. Любовь к женщине ничто по сравнению с любовью к ребёнку, так уж был устроен Боря.

Связывать не пришлось, пришлось завязать с бабами и пьяными банями по пятницам, стать верным, приходить вовремя домой и научиться заново готовить, помогать с уборкой и смириться с тем, что не только Катенька, но и Марик, семнадцатилетний пацан — ребёнок.

Всё это было сущей ерундой, которая вызывала только улыбку и, изредка, раздражение, потому что Людочка так и оставалась упрямой, как дурная ослица. Но это была его любимая ослица, в том, что Бронислав любит эту безумную и, скорей всего, глупую женщину, у него не было никаких сомнений. Из тысячи женщин, молодых, сочных, на всё готовых и податливых, он выбрал только одну, и это был осознанный выбор. Как и впоследствии, в выборе между Людой и детьми — он выбрал детей.

Катеринке бы туго пришлось, дай делу об изнасиловании ход, Бронислав бы не позволил осудить Марика, а значит, на закланье пошла бы Катенька. Если для этого нужно расстаться с Людой — так тому и быть. Пошло всё к чёрту, он большую часть жизни жил один, без неё, и ещё столько же проживёт. Но его дети не станут играть в ослиные игры.

Таков итог семейной жизни.

Выпил литра полтора односолодового виски, утром думал, что печень откажет, и через пару недель привёл в дом женщину, отравляя жизнь себе и ей, ей с особым рвением, отрываясь за свою боль, которая не проходила. Все десять лет.

Одно радовало. Марик был при деле, хоть и шёл своей дорогой, не спеша возвращаться домой и наследовать бизнес отца. Да и Катенька настоящей красоткой выросла, выучилась, замуж вышла, всегда счастливо улыбалась, встречал порой, а мать её упрямая… да чёрт с ней!

Бог даст, появятся внуки, будет, кого любить всем сердцем, не сложилась личная жизнь, может, так и надо. Баба для тела всегда найдётся, а там, может, и в тайгу, к отцу, когда тело перестанет нуждаться в женских прелестях.

Бронислав долго смотрел вслед сыну, обернулся и впился взглядом в Люду, ощущая головокружение от внезапных откровений. Он не знал, зачем он притащил сюда Марика, что хотел услышать, но то, что услышал…

— Богдан? Богдан? После меня… Люда, какого лешего, почему ты столько лет молчала?

— Я говорила тебе, что Катя не твоя дочь, говорила, ты меня не слушал, не хотел слышать.

— Так сказала бы мне прямо.

— Не могла, я пообещала ему.

— Может, по порядку?

— Мы расстались с тобой, помнишь?

— Ещё бы.

— Яшка совсем дурной стал, всё пил и пил, не переставая, я не знала, что мне делать, куда бежать, Богдану позвонила, думала, поможет… помог, больше я никого о помощи не прошу. Приехал, вцепился, и… я не хотела, не могла, но его не остановишь. Завалил прям у поля, и…

— Изнасиловал? — прищурил глаза и впился ими в Люду.

— В общем, да. Сейчас что таить — изнасиловал. Я несколько дней сидеть не могла, в туалет нормально сходить, всё огнём горело, а тут ещё Яшка пьёт. Потом поняла, что беременна, и аборт делать не стала, хотя свекровь орала, что придушит приблудыша, у Яшки в то время уже, — она махнула рукой, — какие дети, полная половая дисфункция. Мне ребёнка хотелось, а тут такой случай, ты же осторожным всегда был, а других мужчин у меня и не было… Не сложилось как-то, любила тебя, вот и не могла с другими, как сейчас тебя вижу в халате фланелевом, ох, и красивый ты был, Боря, взрослый, глазами зыркаешь, как раздеваешь, а мне стыдно… — улыбнулась воспоминаниям, продолжила. — Богдан приезжал, раза два после рождения Катюшки, умолял молчать, говорил, неприятности у него, он тогда с бандитами спутался, время какое было, пугал, что я могу пострадать и Катя…

— Он мне сказал, что Катя моя дочь, он же мне сам сказал!

— Я недавно узнала, Борь, не знала я, что это он тебе внушил, ему гарантии были нужны, что Катюшка в безопасности будет, знал, что ты не бросишь и до правды допытываться не станешь.

— И ты с ним общалась все эти годы?

— Он несчастный, неприкаянный, дурной, жена от него ушла, вторая тоже…

— Спала с ним потом?

— Нет! Мне на него в этом плане смотреть противно, как вспомню ту боль… как блевала несколько дней от того, что противна сама себе.

— А раньше ты этого сказать не могла?..

— Я, Боря…

— Да молчи уже, ослица ты упрямая, мне, Людочка, пятьдесят лет, да и тебе не сказать, чтобы сильно меньше, я большую часть жизни по бабским койкам растратил, и остаток там же могу провести, да и ты можешь жить, как жила, приспособилась уже.

— А…

— Подожди, я скажу, а ты подумай на досуге, время у тебя есть. Пока ты тут лежишь, я тебя навещать буду, лекарства привезу, еды нормальной, худая, как щепка, снова с воды на пряники перебиваешься. Знаю я, какие у вас зарплаты, и какие платежи за твою халупку, — остановился, но слова вставить не дал. — Халат новый куплю, костюм у тебя, прости, уж больно страшный… и не спорь, — повысил голос. — А к выписке ты решишь, ко мне мы едем, или ты сама дальше живёшь. Ещё одного шанса не будет, сама понимаешь, мы не молодеем.

При выписке Люда села в машину и вздохнула.

— Дай мне хоть день в себя прийти после казённых харчей, женщиной себя почувствовать, сам говорил, не молоденькая я.

— Да без проблем, — усмехнулся. — У меня все условия, хочешь, косметолога тебе вызовем, прямо на дом, чтобы ты совсем себя хорошо ощущала?

— А можно?

— Всё можно Люд, от меня уходить нельзя, спорить со мной нельзя и упрямиться, а остальное всё можно…