Глава 16

В общем, у нас снова серьезные отношения…

Настя

Чувствую его губы на своих губах. Тяну руки, чтобы обнять, и с удивлением обнаруживаю, что Никита уже одет.

— Что случилось? — Заставляю себя открыть глаза.

— Мне нужно идти.

— Куда?

— По выходным людей тоже убивают. Мне надо быть на месте происшествия.

— Зачем?

— Так положено. Для своевременного решения вопроса о возбуждении уголовного дела и его подследственности.

— Какого-то важного человека грохнули?

— Угу. Человека грохнули важного, а следователь у меня… женщина, одним словом, — усмехается Никита.

— Молодая, красивая, амбициозная?

— Молодая, амбициозная… и тупая.

— Боже, — смеюсь, — я думала в следствии должны только умные работать.

— Должны, да где ж их столько взять. Умных.

— Леднёв, как прикажешь мне тебя на работу отпускать? Если вокруг одни молодые и амбициозные следачки.

— Настюша, не переживай. Молодые и амбициозные следачки не спят с молодыми прокурорами, они спят со старыми генералами.

— Спасибо, обнадежил, — усмехаюсь и вздыхаю с сожалением: — Я даже не слышала, как тебе позвонили и как ты собирался.

— Не хотел тебя будить. Ты так сладко спала. — Он берет мою руку и вкладывает в ладонь ключи от квартиры.

Я крепко сжимаю их — это получше любого признания.

Мы заснули всего пару часов назад. Леднёв и сам, наверное, не выспался. Но на его лице я не вижу следов усталости. На нем нет и досады, что его сорвали с утра пораньше в выходной день. И мне хочется думать, что это не просто профессиональное смирение. Хочется верить, что его бодрость от хорошего душевного состояния. Так бывает, когда мы влюбляемся. Любим. Дни и ночи не спим, едим кое-как, готовые сутками не выпускать друг друга из объятий, занимаемся сексом и не чувствуем усталости.

В той жизни у нас с ним так и было.

— У тебя есть пять минут? Я могу одеться, и ты отвезешь меня. Мне все равно нужно домой, завтра на работу, а у меня с собой ничего, кроме платья. Или тебе не по пути?

— Мне по пути, но нет. Ты поспишь, поешь, а потом спокойно доберешься на такси.

Я просто хочу еще полчаса побыть рядом с ним. Но перспектива остаться и выспаться в его постели тоже очень заманчива. Кто знает, может, Леднёв к тому времени вернется.

— Так кого убили? — интересуюсь сонно и необязательно, совсем не ожидая услышать знакомую фамилию.

— Панкратова.

— Панкратова? — блекло переспрашиваю, и сон снимает как рукой.

Леднёв моментально считывает перемены в тоне, взгляде.

— Вы знакомы?

— Да…

— Насколько близко?

Я озадаченно усаживаюсь на постели, охваченная мыслью о том, что только позавчера мы с ним виделись, разговаривали, а сегодня его уже нет в живых.

Потом до меня доходит смысл заданного вопроса.

— Нет же, нет! Ничего у меня с ним не было! Я его знаю так же близко, как и любого другого бизнесмена, имеющего хоть какое-то отношение к моей конторе. Его подрядчики реконструировали несколько объектов Мосгорнаследия. Да, он подбивал ко мне клинья. Мы виделись в пятницу…

— Позавчера?

— Да. Перед тобой. Я послала его нахрен и поехала к тебе.

— Настя, мне надо знать все. Будут поднимать связи. Если мне придется выпутывать тебя из этого дела…

— Я никуда и не впутывалась, — обрываю его, не дослушав, — не было у меня с ним никакой связи! Один раз виделась в неформальной обстановке. Вышла с работы, позвонила тебе, что опоздаю, помнишь? Заехала в «Обломов», сказала, чтобы больше не присылал мне цветов, и поехала к тебе.

Никита, изучающе глядя мне в глаза, восстанавливает в памяти озвученную цепочку событий и кивает:

— Ладно.

— Это была единственная встреча. Правда.

— Хорошая девочка, — улыбается он и целует меня в шею.

Кожа реагирует на этот легкий поцелуй волной мурашек. Придвигаясь чуть ближе, я обнимаю его за плечи, но Леднёв лишь коротко целует меня и отстраняется.

Вижу знакомое выражение в его серо-зеленых глазах: ему никуда не хочется уходить, сейчас он бы с удовольствием опрокинул меня на спину. Или усадил на себя. Или…

О, я готова принять его в любой позе, в какой ему захочется меня взять.

— Есть что-нибудь еще, что мне стоит узнать? — мягко усмехаясь, спрашивает Никита и сжимает мою ладонь в своих руках. — Сразу говори.

— Есть. Я не делала аборт. Тогда. Я потеряла ребенка, но я не делала аборт, — на одном дыхании выдаю заготовленную речь.

Слова, много лет сидевшие внутри мертвым грузом.

Слова, от которых у меня уже саднит горло.

— Ты просто должен это знать. Я бы никогда не избавилась от твоего ребенка. Никогда в жизни. У меня и мысли такой не было.

Прошлое снова тисками сжимает сердце — Леднёв сжимает мою руку.

Мне больно, но я молчу. Ему сейчас, наверное, больнее.

Чувствую на себе его жгучий взгляд, но не смотрю ему в лицо. Не могу.

— Тогда какого хера! — орет он.

— А вот это самый сложный вопрос… — Проклятые слезы. — Все было не так… — Проклятая в голосе дрожь.

Наконец, он отпускает мою ладонь, с усилием вздыхает. Очень тяжело и медленно.

Господи, не представляю, как ему дается этот вздох.

— Климова, я тебя обожаю, — говорит без особой любви в голосе. — Выдать мне такое за минуту до ухода. С добрым утром, Никита.

— Я должна была тебе сказать. Наверное, это больше надо уже мне, чем тебе. Это все, что ты сейчас должен знать. Об остальном… о боли, страданиях, о чем ты там хотел слышать… потом… или никогда… не знаю, — почти шепчу.

— В ту секунду, когда я буквально стою на пороге. Когда у меня нет времени что-то выяснять. Хотя правильно. Придушить-то я тебя тоже не успею.

— Можно я не буду провожать тебя до двери, — пытаюсь пошутить.

— Нельзя. Привыкай быть приличной женщиной. Я тебе не Филя, — без тени насмешки в голосе сообщает он и уходит в прихожую одеваться.

— О-о-о, долго же я ждала, когда ты это скажешь. — Сползаю с кровати и, завернувшись в одеяло, иду за ним.

— Я еще не раз это скажу, поверь.

— Не сомневаюсь, — тоже пытаюсь шутить, но знаю, что так и будет.

Леднёв заявит свои права на меня, утверждая их во всех ему доступных формах. Не преминёт уязвить Филей, а я, наверное, не удержусь и напомню ему о Сашеньке. Пару раз мы точно горячо разругаемся, потом так же горячо помиримся.

В общем, у нас снова серьезные отношения.

Путаясь в одеяле, подхожу к Никите. Стараюсь не смотреть в глаза, потому что не могу видеть его эмоции. Достаточно того, что кожей чувствую его состояние. Оно передается мне — дрожу от напряжения, как высоковольтный провод. Никита хочет, чтобы я проводила его, как всякая любящая женщина провожает своего мужчину. Обняла, поцеловала в губы, пожелала удачного дня.

А я не могу… не могу притронуться к нему.

Он сам. Зарывается пальцами в волосы на затылке, притягивает к себе и прижимается губами к виску.[/size]

***

Чувствую себя тем Никитой Леднёвым, от которого так старательно уходил все эти годы…

Никита

«Я не делала аборт… я потеряла ребенка, но я не делала аборт… я бы никогда не избавилась от твоего ребенка… никогда в жизни… у меня и мысли такой не было…» Слова звучат у меня в голове непрекращающимся речитативом. Они должны принести мне облегчение, — это то, что я когда-то мечтал услышать от нее, — но не приносят. Чувствую себя словно в какой-то зыби. Чувствую себя тем Никитой Леднёвым, от которого так старательно уходил все эти годы. Убегал. От того пацана. От тех серых дней, окрашенных непроходящей тоской и усталостью.

Чтобы вытащить себя из мысленной трясины, набираю Настин номер.

— Скажи, как это случилось?

Она что-то тихо говорит, может, всхлипывает.

— Как?!

Слышу ее ответ. Жму на газ, вливаясь в поток машин, и пытаюсь привести мысли в порядок.

Думал, никогда больше такого не испытаю. Когда изнутри все рвет, что не остается живого места. Мне казалось, я знаю правду, и больше говорить нам не о чем. Какой человек в здравом уме захочет еще раз вспомнить, как разрушалась его жизнь, рассыпались мечты, еще раз прочувствовать, как разрывалось сердце. Но теперь мне хочется вернуться. Плюнуть на все и приехать домой. К Насте. Закончить разговор, которого я все это время старательно избегал.

Надо как-то взять себя в руки. Подумать о работе, долге, грандиозной ответственности. Снова переступить через себя. Через свои чувства. Как делал все эти годы. Жил, каждый день повторяя одни и те же действия, пока привычка не заменила то, что осталось во мне от живого человека, и не стала второй натурой.

На месте происшествия тьма народу: несколько генералов, всяческие начальники, операм счету нет. Кто-то работает, кто-то мешает тем, кто работает. Спрашивают меня, спрашиваю я.

Мне нравится уголовный кодекс своей четкостью и ясностью: что нельзя делать, какое последует наказание. Мне нравится моя работа, и дело даже не в том, что она приносит пользу. Моя работа позволяет мне чувствовать себя живым. Нужным.

В гостиной, где был обнаружен труп, нет следов борьбы. В других комнатах тоже. Лишь на полу осколки разбитой вазы, которую, вероятно, падая, смахнула жертва. Вокруг чисто. Но запах…

Пахнет кровью. Ее много. Смертью. Вдыхаю этот запах, и меня пробирает нервный озноб. Подташнивает, хотя видел убийства и похуже. Моя тошнота от другого. Следователь осматривает труп, записывая в протокол позу трупа, одежду, трупные изменения и повреждения. Надежде Васильевне повезло, сегодня ей достался один из лучших экспертов Бюро судебно-медицинской экспертизы Москвы.

— Одно ранение в область сердца… три ранения в правой поясничной области… — говорит Коваль и поднимает на меня взгляд.

— Не прерывайтесь. — Я осторожно переступаю осколки разбитой вазы.

— Одно ранение головы… — кивает он.

— Можно погромче, — просит Надежда, но голос звучит слишком требовательно.

Эксперт не прерывается и не повышает тон.

— Пуля вошла в правую теменную область…

— Я же просила погромче.

Александр Иванович, славившийся стальной выдержкой, раздраженно вздыхает. И я его прекрасно понимаю.

— А вы подойдите поближе, — указывает ладонью по правую сторону от себя, — будет увлекательно.

Надежда кривится, потирая кончик носа. Ей не нравится стоящий в комнате запах, и она не собирается приближаться к трупу ближе, чем на три метра.

Александр Иванович стягивает с руки окровавленную перчатку, вытаскивает что-то из кармана куртки и подает ей.

— Что это? — тут же ощетинивается следователь.

— Вероятно, это мятные таблеточки, Надежда Васильевна, — не могу удержаться от комментария.

— Угу, дабы мне не пришлось разыскивать улики среди ваших рвотных масс, — поддакивает Коваль.

— Никита Валерьевич, мы можем поговорить? — криво улыбается она и выхватывает таблетки из рук эксперта.

— Какие-то проблемы с квалификацией?

— Нет. По-моему, все ясно. Убийство.

— Тогда в чем проблема? Сразу 105-ю и в рамках нее все необходимые экспертизы.

— Я не про это. — Она выразительно смотрит на судмедэксперта. — Давайте отойдем на минутку?

— Хорошо. Отойдем, — соглашаюсь я, и мы отходим в другой конец огромной гостиной, туда, где нас никто не услышит.

— Можно эксперта заменить?

— Что? — Честно говоря, всякого от нее ждал, но не такого.

Впрочем, сталкиваясь с очередным проявлением отъявленного тупизма, я каждый раз думаю, что хуже быть не может, но люди не перестают меня удивлять.

— Коваль груб и невежлив, — недовольно жалуется она. — С ним невозможно работать.

— Быть такого не может. Мы как будто говорим о разных людях. С ним работать одно удовольствие, знаю по себе.

— Неужели. Или он только со мной так себя ведет?

— Как? Не восхищается вашей внешностью? Хамство, как форма самоутверждения — это не про него. У Коваля есть более действенные аргументы.

— Какие?

— Опыт. Знания. Интеллект.

Она молчит, нетерпеливо постукивая каблуком по полу. Меня бесит проявление такого непрофессионализма с ее стороны. Не потому что она молода и многого не знает. Потому что я не вижу в ней стремления чему-то научиться. Разговоры о приобретенном бесценном опыте не про нее. Она не собирается к кому бы то ни было прислушиваться, считая себя умнее всех. И оперов с двадцатилетним стажем. И Коваля, который трупов вскрыл раз в двадцать больше, чем ей лет.

— Судмедэксперт не мальчик по вызову. Он не обязан носить вам кофе и отвешивать комплименты, — отбрасываю вежливый тон и говорю вызывающе жестко. — И если вы забыли, судмедэксперт не подчиняется следственным органам, не работает ни на сторону обвинения, ни на сторону защиты, он делает заключение исключительно по результатам своего исследования. Научитесь контактировать с этой службой. Вам очень часто придется обращаться к ним за помощью, если не хватит своих знаний. А их не хватит!

Волна моего гнева смывает с нее уверенность.

— Никита Валерьевич, я работаю всего несколько месяцев… Мне трудно, я знаю, что обо мне говорят… — растерянно частит она, боясь, что разговор могут услышать. Кроме того, ей, определенно, не нравится, что я решил ее отчитать, но смелости препираться уже не хватает.

— Это не должно вас волновать! Соберитесь с духом.

— Угу, — лишь кивает она.

— Убийство громкое, — я сбавляю обороты. — Будут давить на меня. Я буду давить на вас. Тщательно подготовьтесь к плановым допросам. Четко сформулируйте вопросы, которые планируете задать, или обстоятельства, которые планируете выяснить. Если допрос подозреваемого с защитником, прочитайте еще раз в УПК их права и обязанности, процессуальный порядок проведения самого допроса. Если защитник известен заранее, поспрашивайте о нем. Что за человек, как себя ведет. Защитники бывают разные. Не надо дергаться. Держитесь уверенно, но не надменно. Не надо демонстрировать свои чувства, если все идет не так, как хотелось, либо наоборот.

— Хорошо.

— И еще мой вам совет. Научитесь общаться на «вы». Со всеми, кроме детей.

— Мне надо покурить, — шепчет она и выходит из комнаты.

Трудностей следственной работы много. И преступника тяжело поймать, и доказательства бывают противоречивы. То свидетели врут, то с руководством конфликты. Это все тяготы глобальные и привычные. Изнуряющие тяготы — они мелкие. Вот как сейчас. Когда в самый разгар следственных действий следователю приспичило покурить.

— Я терплю, и ты терпи. Может, нам за это воздастся, — снова подхожу к Ковалю.

— Сомневаюсь. Чья-то дочура?

— Хуже.

— Любовница, — понимает он. — Мы тут с ней до вечера будем сидеть, по-моему.

— Крепись.

— Что ты. Я не жалуюсь. Труп свеженький, место преступления чистое, — говорит он, и это не ирония. — Скучаешь по следственной работе?

— Скучаю.

— Я тоже по тебе скучаю. Особенно когда вижу это чудо, которое решило, что оно следователь, — смотрит в ту сторону, куда ушла Надежда.

Мы еще пару минут переговариваемся о своем, перейдя на личные темы. Давно друг друга знаем. Работали по многим делам, да и до сих пор работаем, когда Ковалю приходится давать показания в суде по своим заключениям. Но мыслями я возвращаюсь к разговору с Настей. К тому, который состоялся много лет назад. Тогда я сказал ей, что, если она что-нибудь с собой сделает, я никогда ей этого не прощу.

Говоря это, я не думал, что мне придется сдержать свое обещание.

Снова чувствую тошноту. Какая бывает от усталости, недосыпа… и боли.