Глава 19

Судить просто, когда лично тебя это не касается…

Настя

Может быть, Леднёв прав. Может быть… Ему легко говорить, это же не его семья. Не его отец, не его мать, не его сестра. Они ему никто, и он не испытывает к ним ничего, кроме неприязни. Судить просто, когда лично тебя это не касается. Но мне, чтобы пойти и забрать свое, приходится делать над собой невероятное усилие. Этот шаг показывает, как далеко мы зашли. Все мы. Никто не хочет понимать другого, но каждый готов доказывать свою правоту.

Я вынуждена буквально переступать через себя, чтобы переступить порог собственного дома. Буря чувств раздирает меня. И обида, и разочарование, и надежда. Неужели ничего нельзя изменить? Никто не знает, как этот конфликт разъедает меня изнутри. Никому я не могу объяснить, что каждая стычка с родственниками убивает частичку меня. Потому что семья — не пустой звук. Семья — это то, с чем я росла. Семья — это то, где я росла.

Семья — то, что у меня внутри.

Моя семья меня убивает…

С огромной неохотой поворачиваю ключ в замке, стараясь делать это тихо. Полька трепалась, что они с матерью собираются уехать из города на выходных. Хоть бы дома никого не было. Я быстро соберу вещи и уйду. Но мои мечты и чаяния не оправдываются.

— Настя? Что ты здесь делаешь? Что ты хотела? — глупо звучат вопросы отца, лишь подчеркивая несуразность ситуации.

Я — в свой собственный дом пробирающаяся, будто воровка.

Отец — глядящий на меня, словно я здесь никто.

— Что? Или мне уже специальное разрешение нужно, чтобы в свою квартиру войти? Если так, то вам стоит поменять замки.

Поначалу я не распознаю странный взгляд, каким он окидывает меня. Пытаюсь пошутить, но мои задетые чувства, — потоптанная матерью гордость, уязвленное самолюбие, — как фильтр, просеивают только злость.

— Кто дома? — спрашиваю, слыша шум воды в ванной.

Отец медлит с ответом, топчась в прихожей. Когда дверь в ванную распахивается и из нее выплывает полуголая девица, стыдливо завернувшаяся в полотенце, все становится предельно ясным.

— Вот это да, — стою столбом, забыв снять второй ботинок. — Полагаю, нет нужды, спрашивать, кто это.

На минуту мой родитель скрывается в спальне и что-то рявкает своей девке. Я быстро скидываю обувь и бегу в комнату. Выгребаю кое-какие оставленные вещи, стягиваю с вешалки шубу. Утрамбовываю в сумки все, что собираюсь забрать.

Черт, не могу найти золото.

— Настя…

— Где золото? — Стараюсь не смотреть на отца.

— Давай кое-что проясним, — нервно говорит он, застыв в дверях.

— Где золото? Ты не знаешь? Часы, кольца, цепочка. Что вы мне подарили. Я раньше держала все в шкатулке, а сейчас не могу найти, — говорю так быстро, что не хватает дыхания. Не даю ему сказать ни слова, потому что не хочу слушать его нелепые оправдания, пусть перед матерью оправдывается.

— Мать в сейф убрала. — Он отправляется в кабинет за моими побрякушками, а я мысленно благодарю Ника за то, что так долго не хотел выпускать меня сегодня из постели. Немногим раньше я стала бы свидетельницей отцовской измены.

От этой мысли мне хочется плеваться. Меня откровенно тошнит от этой пошлости. Нет, не от обиды за мать — от грязи и лицемерия, в которых утонуло мое семейство.

Отец возвращается и кладет на стол бархатный мешочек. Раскрыв его, обнаруживаю все то, что искала.

— Настя, ты уже взрослая, и я могу говорить откровенно…

— Ключи. Где ключи от моей машины? Я машину забираю. Покаталась Полька и хватит.

— Машина у дома, — вздохнув, отец уходит за ключами.

Я беспорядочно заталкиваю вещи в сумку и застегиваю молнию.

— Мы с твоей матерью так давно знакомы, что уже наскучили друг другу.

— Не надо. Тебе нет нужды объясняться. Я ничего не спрашиваю. Я ничего не хочу знать. Умоляю, избавь меня от этого.

— Ты не спрашиваешь, но я хочу сказать.

— Ладно. — Я бросила шубу, которую пыталась аккуратно сложить во вторую сумку, и встала, подбоченившись. — Какого черта ты ее притащил домой? Какого черта она рассекает по квартире в моем полотенце? Какого черта ты не поволок ее в гостиницу? — Мной овладевает сильное волнение. Начинают дрожать руки, и срывается голос. Наверное, так рушится привычный мир. Одно дело знать, что все плохо. Другое дело — видеть своими глазами. Почти трогать, почти прикоснуться.

— Послушай, я не собираюсь бросать вас. Не собираюсь разводиться, я никогда не оставлю твою мать.

— Ты знаешь, после увиденного меня это слабо утешает. Сколько этой девке лет? Она не старше меня, по-моему.

Молчание разоблачает отца.

— Господи, меня реально от вас тошнит. Еще меня жизни учите.

— Потому что ты еще жизни не знаешь. У тебя только мечты и идеальные представления.

— Слава богу, что они у меня вообще есть!

— Наши представления часто не имеют ничего общего с реальностью. Ты сама в этом убедилась.

— Ага, самое время пофилософствовать, — саркастически усмехаюсь я.

— Думаешь, у тебя все будет по-другому?

— Не знаю, как будет у меня, но так, как у вас, я точно не хочу.

— Ладно, — обреченно вздыхает отец, — может, когда-нибудь мы еще об этом поговорим. Не бывает только черное или белое.

— Надеюсь, что нет. Не поговорим. Поможешь сумки в машину отнести?

— Конечно.

Папа помогает мне отнести сумки. Сует их в багажник, а мне сует деньги. Сумма довольно крупная, не помню, когда у меня столько было.

— Это что?

— Деньги. Они всегда нужны. Не могу же я тебя отправить с пустыми руками.

— Правда? Ты решил обо мне позаботиться?

— Как с тобой сложно, — раздражается он, — ты во всем ищешь подвох.

— Подвох? Вы практически перестали давать мне на жизнь. Чтобы хоть как-то содержать себя, я пошла работать. И именно сегодня ты вдруг решил не отпускать меня с пустыми руками. Конечно, во всем этом нет никакого подвоха, я все придумываю. Знаешь, ты будто покупаешь мое молчание, и это противно.

— Какие глупости, — усмехается он.

— Или мать знает о твоих похождениях? Знает, — тут же отвечаю сама себе.

Знает. Именно поэтому на лице отца я не вижу сожаления. На нем можно прочитать раздражение, недовольство, но только не вину. Не сожаление.

Мой первый порыв, разумеется, швырнуть деньги папаше в лицо, но тут же в памяти всплывает недавний разговор с Никитой, и я решаю не отказывать себе в удовольствии. Деньги мне пригодятся, лишними они не бывают, а родственничкам все равно ничего не докажешь. Притушив свои взбунтовавшиеся чувства, я сую наличку в карман куртки. Отец почему-то не спешит уходить и садится в машину.

— Не думаю, что тебе стоит задерживаться. Тебя ждут, — напоминаю я, нетерпеливо постукивая пальцами по рулю.

— Подождут.

— Ты оставил в нашей квартире какую-то шлюху.

— Она не воровка, можешь не беспокоиться.

— В нашей квартире. Одну. Свою шлюшку!

— Смотрю, ты решила быть предельно откровенной.

— Разве можно по-другому после увиденного? Поэтому положить меня под Дёмку для тебя вполне нормально? Ничего такого, да? Подумаешь, я не хочу. Кого это волнует!

— Настя! Никто не собирается подкладывать тебя… — фыркает он, стискивая зубы. — Мы объединили капиталы, дела идут хорошо. Я не хочу, чтобы что-то менялось. И уж тем более не хочу, чтобы прибыль, которую могу получить я, потекла в карман кому-то другому. Только и всего. Ты могла бы не упрямиться и подумать об этом.

— Я не хочу об этом думать. Это ваши дела, а не мои. Ваши планы, а не мои. По-твоему, все на свете упирается в деньги?

— Да. Если ты до сих пор этого не поняла, то ты, дочь моя, очень глупа.

— Пап, мне пора. Рада была повидаться, — с прохладцей говорю я, совсем неделикатно пытаясь отправить отца домой.

Я устала от этого разговора, слишком много впечатлений за раз. Единственное, что меня греет, — я наконец вернула свою машину.

Отец уходит, и я отъезжаю от дома. Жму на газ, чувствуя, что дышится мне гораздо свободнее. Теперь не придется мотаться по городу на метро или ждать такси. Теперь не страшно где-то задержаться допоздна. Меня даже пробки не раздражают, а музыка в машине орет так громко, что заглушает мои собственные мысли.

***

Никита помогает занести вещи домой. При этом я многозначительно молчу, а он ничего не спрашивает, только смотрит внимательно. Не знаю, что излучает мое лицо, но в теле чувствуется какая-то одеревенелость. Оставив сумки не распакованными, я забираюсь с ногами на кровать и пересчитываю деньги.

— Ого, — смеется Леднёв и присаживается рядом. — Климова, ты внезапно разбогатела?

— Ага. Папка дал. Вспомнил вдруг, что я не святым духом питаюсь. Сегодня пойдем гулять. Имеем полное право. Будем танцевать, пить и вовсю веселиться.

— Тоська! — орет Ник. — Собирайся! Крась губы, сегодня Климова нас гуляет!

— В смысле? — Тося заскакивает в спальню, и я бросаю в нее пачку денег.

— Да! Сегодня будем пить и веселиться!

Подруга ржет, ползая по полу и выгребая влетевшие под кровать купюры. Никита помогает ей, а я заваливаюсь на спину, подложив руки под голову, и недвижимым взглядом смотрю в потолок. Перед глазами у меня девица, завернутая в мое белоснежное банное полотенце. Больше я не смогу им пользоваться. Никогда.

— Мой отец сегодня дома трахал какую-то шлюху, я пришла и застукала их, — тихо признаюсь я, лениво вздыхая.

В комнате устанавливается тишина. Глаза Григорьевой постепенно округляются, рот приоткрывается — какая же Тоська смешная, когда очень удивлена. Леднёв не проявляет особенных эмоций, он садится на стул, обхватывая руками спинку, и ждет продолжения.

— Прям застукала? Прям в процессе? — уточняет Тося.

— Слава богу, аккурат после. Я пришла, она уже была в ванной. Мелкая. Стрёмная какая-то девка. Папаша мог бы найти и получше.

— Я тебе сочувствую, узнать такое, — с заметной грустью говорит подруга.

— Не надо мне сочувствовать, ты порадуйся, что папа пополнил наш бюджет. Чего мне сочувствовать, это ж не Лёднев по бабам носится. Слышишь? Только узнаю, что ты по каким-нибудь бабам собрался, клянусь, яйца тебе оторву.

— Климова, уймись, — спокойно реагирует он. — Понятно, что у тебя стресс, но не зарывайся. Это, если ты еще раз после десяти вечера домой заявишься, я тебе голову оторву.

— Это по работе.

— А мне по барабану.

— Хватит вам, давайте собираться, — командует Тося и в поисках чего-нибудь особенно нарядного убегает переворачивать вверх дном свой платяной шкаф.

— Ты расстроилась? — спрашивает Ник, зная, что мое хорошее настроение может быть лишь бравадой.

— Не знаю даже, как на это реагировать. Слишком много всего произошло в последнее время. Все смешалось… Просто противно. Все кончается, да?

Мне страшно произносить вслух, что кончается любовь. Я не хочу, чтобы наша любовь с Леднёвым закончилась. Я уже не люблю его, я им болею. Им заразилась каждая моя клеточка. Я вживаюсь в него всем своим существом и не хочу ничего другого. Мне нравится, как мы привыкаем друг к другу, притираемся. Как решаем наши проблемы и конфликты. Мне даже нравится, как мы ругаемся. Мы уже научились орать друг на друга и не обижаться.

— Кончается что?

— Отец сказал, что они с матерью так давно знакомы, что уже наскучили друг другу. Так бывает, да?

— Боишься, что мы тоже наскучим друг другу?

— Я не хочу, чтобы это произошло.

— Значит, не произойдет, — улыбается Никита, и мне хочется верить. Так хочется верить его словам, его улыбке. Верить его слову. — Но твоя мама права. В некотором смысле.

— Замолчи! Я даже не собираюсь это обсуждать!

— Когда-нибудь нам придется, я же слышал, что она сказала.

— Ну и что!

— Она права в одном. У меня ничего нет. Только большие планы. И зачетка в кармане. Я ничего не могу тебе предложить, ничем не могу удержать. Быть со мной — это только твой выбор, Настя. Только твой выбор.

— Почему ты должен мне что-то предлагать? Или ты не знаешь, с кем живешь? Да, я знаю, что такое деньги. Большие деньги. Хорошие вещи. Я знаю, поэтому сама себе заработаю. Я не из тех девиц, которые хотят зависеть от мужика. Чтоб ты знал, мне это точно не нужно. У тебя есть планы? Это прекрасно, люблю целеустремленных парней. И, к твоему сведению, у меня в кармане тоже только зачетка!

— Это было убедительно, — снова улыбается он. — Хотя когда-то…

— Ой, не надо. Я знала, что тебя это разозлит. Знала, что нужно сказать, чтобы ты гарантированно отвалил, и ты отвалил. Нелегко ломать свои взгляды.

— Знаю.

— Так что не начинай, я и так злая.

— Это ПМС.

— Леднёв!

— Я в душ. Ты со мной?

— Конечно, с тобой. У меня ПМС, и мне страшно хочется секса.