Глава 25

…смысл жизни обусловлен лишь нашей верой,

и мы создаем его сами…

Настя

Порой я ненавижу себя за то, что разбудила в Никите необоснованные надежды. Порой я даже впадаю в отчаяние, что не могу дать ему того, чего он, безусловно, заслуживает, — полноценной семьи. Когда погружаюсь в подобные размышления, то теряю всякий смысл, хотя точно знаю, что смысл жизни обусловлен лишь нашей верой, и мы создаем его сами.

Полька благополучно родила девочку. Теперь заваливает меня умилительными фото и видео слюнявого, уже ползающего младенца. Думала, что при наших не очень теплых в прошлом отношениях с сестрой, отношение к ее ребенку будет такое же прохладное. Но, признаюсь, мое каменное сердце дрогнуло. Первую фотку увидела и прослезилась. Вторую увидела — тоже прослезилась, причем, совсем не от жалости к себе, а от другого щемящего чувства. Люблю эту малышку, хоть она и далеко от меня. Я б от сестры не вылезала, если б она жила в Москве. Но просить вернуться не буду. Это ее выбор, и я вижу, что там ей хорошо. Она веселая, довольная, устроилась, как и планировала. Мы ни разу не говорили о наших разногласиях, может быть, мы об этом больше никогда не заговорим, но сейчас мне нравится, как мы общаемся. Не спрашиваю, поддерживает ли Полина связь с бывшим мужем, мне это неинтересно. Наверное, все глухо, иначе бы она что-нибудь сказала. Про родителей тоже ни слова. Не хочу о них слышать. Моя жизнь и так напоминает полосу препятствий. Часть из них создана моей семейкой.

Нет, я не завидую Полине. Она стала мамой. «Мама» — слово, которое мне так мучительно хочется услышать, но пока что в своих попытках забеременеть я неизменно терплю неудачу. Каждая неудачная попытка забеременеть возвращает нас к прошлому, к причине, почему все именно так, отчего все эти проблемы. Сейчас мы с Ником вместе, но прошлое никуда не ушло и не уйдет. Оно напоминает о себе каждый месяц, строго по расписанию. Врачи дают утешительные прогнозы и выкачивают из нас деньги, но я чувствую, как время утекает сквозь пальцы. Не хочу ждать чуда годами и очнуться в пятьдесят. Даже в сорок не хочу. Леднёв не показывает своего разочарования, внешне у нас все гладко, мы уверяем друг друга, что все хорошо, и с удовольствием делаем то, что там прописали врачи — занимаемся сексом. Еще не звучат взаимные упреки, но я боюсь, когда-нибудь мы дойдем и до этого. Уже что-то давит на плечи. Давит, душит и лишает всякой радости. Я медленно схожу с ума, превращаясь в недо-мамочку. Мне везде мерещатся дети и беременные, я натыкаюсь на них в супермаркетах, на улицах, на парковках, в бутиках и салонах красоты. Кажется, фертильные женщины захватили этот мир.

Возможно, во мне говорит эгоизм, но сама мысль о суррогатной матери мне претит. Что-то внутри меня бунтует против такого. Как будто я нарушаю какой-то биологический порядок. Может быть, я слишком старомодна, но какая есть. И я рада, что Никита не настаивает на этом варианте, он даже этого не предлагал, а значит, не рассматривал. Иначе бы я знала. Взять малыша на воспитание, дать какому-то брошенному ребенку семью, тепло, по мне, человечнее и естественнее. В последнее время именно об этом и подумываю. Не всем дано ощутить радость вынашивания собственного ребенка, может, пора мне с этим смириться. Не делать из себя вечно бегущего за мечтой психа, не пытаться вернуть то, что у нас отняли, а приберечь силы для чего-то большего и создать что-то новое, свое.

Несколько дней я вынашивала мысль о приемном ребенке, обдумывала, как начать разговор. В итоге просто огорошила Никиту за ужином.

— Ник, мы же можем усыновить ребенка? Ты не думал об этом?

— Думал. Я о многом думал. Об этом тоже. Но ты же понимаешь, что это очень серьезное решение, мы не должны принимать его вот так, с ходу.

— Естественно, нет! Давай просто обсудим, я же не говорю, что завтра надо срочно что-то делать и куда-то бежать. — Мне становится и радостно, и страшно одновременно.

— Конечно, — соглашается он, и мы замолкаем.

Мне не хочется давить на мужа, но удержаться уже не могу:

— А ты кого хочешь? Мальчика или девочку?

Ник пожимает плечами:

— Я не знаю. Мальчика, наверное.

— А я девочку.

Когда сама беременеешь, разговоры о том, кто кого хочет — всего лишь игры, ничего не меняющие по сути. Зачатие произошло, природа уже все решила, и от наших желаний ничего не зависит. Но в нашем случае такие разговоры имеют смысл. Каждая такая мелочь приобретает другой оттенок.

— А возраст?

— Не знаю. А ты? — технично переадресует вопрос мне.

— Я не верю, что ты не знаешь. Ты сам сказал, что думал об этом. Леднёв, все ты знаешь.

Он улыбается, но в этой улыбке мне видится не ответ, а желание промолчать.

— Малыша, — говорю я, вспоминая о своей племяшке и тут же представляя, как по нашему огромному ковру в гостиной тоже ползает пухленький малыш.

— Как у Польки, да? Чтобы размазывала по дивану детское питание, вытряхивала из комода вещи, рассыпала по кухне муку…

— Да! Именно это нам нужно.

— У нас как-то была прокурорская проверка в одном из детских домов. Можем туда съездить. Поговорим с директором, узнаем из первых уст про больших и маленьких, про мальчиков и девочек.

— Давай. Это будет отлично.

Мысль об усыновлении поглощает меня целиком. Только об этом и думаю, мне даже что-то такое снилось. Кто-то лезет в интернет, на форумы, а я первым делом решаю обсудить это с подругой. Как только выдается свободное время, заваливаюсь к ней.

Тоська требует у родных тишины, плотно прикрывает дверь в кухню и разливает чай. Протестует против пирожных, но, как по мне, самое время зарядиться сладеньким.

Я с сомнением смотрю в свою чашку.

— Не то? В самом деле, чего это я… — отзывается подруга и достает коньяк. — С тех пор, как ты вышла за Леднёва, ведешь себя так прилично, аж тошно. Не звонишь, в трубку не рыдаешь, никуда не срываешь меня в выходные, не приезжаешь ночью пить коньяк, невозможно так жить. Я перестала чувствовать, что у меня есть подруга.

— Хорошо, давай помянем мою неустроенность, — смеюсь и выпиваю.

— Давай. За разгильдяйство. Совсем правильно жить — это скучно.

— Угу.

— Что-то случилось? Ты сто лет ко мне вот так спонтанно не приезжала.

— Случилось, — киваю, готовясь к откровениям.

— Ты изменила Нику?

— Нет.

— Тебя уволили?

— Нет.

— Ты проиграла миллион в казино?

— Нет.

— Ты выиграла миллион в казино?

— Нет. Я решила… мы решили усыновить ребенка. Чего молчишь?

— Я вроде должна тебя поддержать, но ты таким тоном это сказала, что я и не поняла, что ты сама чувствуешь.

— Вот именно в таких случаях ты меня жутко бесишь, ты это знаешь?

— О, да-а-а, — смеется подруга. — Молодцы, что я могу сказать. Я бы тоже усыновила. Если б я не могла иметь детей, я бы обязательно взяла приемного. Я бы не смогла без детей. Возраст? Пол? Вы это обсуждали?

— Не окончательно. Наверное, маленького хотим. Пол не знаю.

— Я бы взяла такого, кто уже осознавал, кто он и откуда. Чтобы потом не пришлось объяснять про то, что он не родной и его усыновили, — рассудительно говорит Таисия, и в этом есть резон.

— Кстати, да, — соглашаюсь я.

— Потому что с этим может быть много проблем.

— Я знаю. Проблем будет много в любом случае. Я прекрасно осознаю, на что мы идем.

— Вы справитесь. Я уверена, что у вас все получится.

— Я не привыкла к этой мысли, я не знаю, как все будет.

— Это нормально. Ты ж человек. Смущаться, сомневаться — нормально. Вы же не котенка берете, вы хотите ребенка взять. Это серьезно, проблемно и это на всю жизнь. Слушай, ты меня знаешь. Я ненавижу эти вопли-сопли про вопиющее всепоглощающее счастье. Дети — это не только счастье, это проблемы, заботы, болезни, стрессы. Вот об этом нужно думать, если ты нормальный трезвомыслящий человек. — Тося перестает взмахивать руками и успокаивается.

— Все нормально? — заглядывает к нам Славик.

— Да! — орем хором.

— В общем, завтра поедем в детский дом. Никита уже договорился.

— Здорово. Боишься?

— Я в ужасе.

— Все будет хорошо, ты же не одна. Если споткнешься, тебя поддержат. У тебя есть Ник. И мы.

Мне становится легче от разговора. Она определенно права. Страдать за себя — нормально, даже за Ника пострадать — легко, мы с ним одно целое, но я не знаю, готова ли страдать за кого-то другого. Вдруг это все обрушиться на меня, а я не готова. Вдруг я не выдержу, не смогу. Я всегда держала себя и свою жизнь под контролем, управляла своими эмоциями, но с ребенком так нельзя. Ему нужно тепло, забота и ласка, надежность, ребенок не потерпит фальши и полумер.

— Точно. Я не одна…

***

Я не хотел другого отца. Я хотел, чтобы мой отец был другим…

Никита

— Слушай, надень что-нибудь попроще.

— Куда уж проще. Без жемчугов и бриллиантов, просто в костюме, — ворчит Настя, но смирно идет переодеваться.

— Я не против жемчугов, я против этого костюма. Ты в нем какая-то бездушная железная леди, а мы идем к детям.

— Ты сам говорил, что сегодня детей нам не покажут, мы просто поговорим с директором.

— Говорил. Но все равно оденься как мама.

— Как мама — это в плюшевые треники? Леднёв, не беси меня.

— Я тоже так могу сказать. Леднёва, не беси меня.

— Так нормально? — Прикладывает к себе черную водолазку, кашемировый жилет и джинсы.

— Так отлично. Только вот… — подхожу и выдергиваю из волос все шпильки.

— А с волосами что не так?

— Все хорошо с волосами, просто я люблю, когда они распущенны.

Обнимаю жену за плечи, чувствую в них напряжение и не верю в ее напускное спокойствие. За этим спокойствием угадывалась нервозность, которую она тщетно пытается скрыть. От кого-то — возможно. Но не от меня.

— Не волнуйся, все будет хорошо.

— Я не волнуюсь.

— Врешь.

— Я никогда не вру.

— Я бы так не сказал, — мягко усмехаюсь.

— Может, Климова тебе и врала, но Леднёва точно не врет. В этом нет смысла. Да и жить так гораздо проще. Даже чисто гипотетически не могу представить ситуацию, зачем бы мне пришлось тебе соврать.

— Тогда я спокоен.

— А до этого момента ты переживал и в чем-то сомневался? — смеется она.

— Нет, — прижимаю ее к себе крепче.

С минуту мы молча стоим. Вскоре она отстраняется, чтобы переодеться.

Стремление к правде и прямоте делает Настю уязвимой. Больше, чем даже она сама готова признать. Я знаю, она способна на огромные чувства, и в этом главный ее страх.

Собираясь стать отцом, часто думаю о своем отце. О нашей семье.

Мои взаимоотношения с ним не испортились в один момент, их не разрушил один единственный поступок. Наши отношения гнили и разрушались медленно. Толком не помню, в какой момент, но я стал ощущать какую-то несправедливость. Нехватку. Стал понимать, что чего-то между нами недостает. Наверное, любви. Отец не поднимал на меня руку. Меня не били, не втаптывали в землю, не мучили, не унижали. Мой отец просто был. И все. И он считал этого достаточным. Папа перепутал нас со своими подчиненными. Он жил, работал, ставил задачи нам, выполнял что-то сам и ждал полного послушания. Ссоры возникали, когда сталкивались наши интересы, вернее, когда они расходились. Ведь папа и представить себе не мог, что я — его сын, его плоть и кровь, — могу жить другими мыслями. Могу думать по-другому, хотеть другого. Нет, иногда он вспоминал, что он отец и что должен меня воспитывать. Обычно, когда был выпивший. Тогда в нем просыпался хозяин жизни и глава семьи. Захлебываясь слюной, он пытался вбить в меня правду этого жестокого мира и не понимал, почему я не придаю его словам значимости. Мне было тошно. Тошно и противно в такие дни. Тем сильнее я зажимал себя изнутри. Чтобы никогда не быть похожим на него.

Он не заметил, как я вырос.

Когда я влюбился в Настю, мой взгляд прояснился, и я был шокирован свалившимся на меня осознанием. Другими глазами я смотрел на своих родителей и задавался вопросом, почему они живут вместе. Я не видел, как они обнимаются и целуются. Не чувствовал душевного между ними тепла. Не чувствовал того, во что сам был погружен. Иногда ловил взгляды матери, видел, как она смотрит на отца. Я бы не вынес такого взгляда от Насти. Я болел Климовой, хотел быть с ней рядом, хотел заботиться о ней, делать ей приятно. Но мой мир вскоре тоже рухнул…

Как-то, улучив удобный момент и набравшись смелости, спросил у матери, зачем они живут вместе. Мать никогда мне не врала. Не соврала и тогда.

«Потому что сын не должен расти без отца», — ответила она. «Я уже вырос, мама. Разведись», — сказал я.

Мать подала на развод. Родители разошлись, и я ни капли об этом не жалел. Договор отца с Плесовских подлил масла в огонь, и наша слабая душевная связь сгорела в этом жаре. Общение с отцом прекратилось. Мы уехали на другой конец города, я оборвал все свои прежние отношения и начал жизнь с чистого листа. Это был единственный вариант оторваться от Климовой. Теперь понимаю, что не самый лучший.

Некоторые говорят, что я не прав. А я не то чтобы держу зло на своего родителя, а просто не нуждаюсь в этом человеке. Мне не о чем с ним разговаривать. Как мы не говорили с ним в детстве, так теперь, будучи взрослым, тоже не могу найти слов. Я не хочу просить его советов, потому что знаю: любой совет мне не подойдет. Я не хочу делиться своими переживаниями, потому что не уверен, что он будет искренне сопереживать мне. Я тем более не прошу помощи, потому что давно научился самостоятельно решать свои проблемы. Я сам заработал себе имя. Сам создал себе репутацию. Вопреки чужим ожиданиям, вопреки чужому мнению, вопреки всем тем, кто видел во мне лишь его сынка. Это был тернистый путь самовоспитания…

Но при всем при этом я не хотел другого отца. Я хотел, чтобы мой отец был другим.