Глава 2

Проснулась Элис не от лучей солнца — их в комнату не пускали плотные бархатные портьеры цвета запекшейся крови, — а от ощущения, что её закопали в сырой, холодный камень. Она лежала на узкой, жёсткой кровати под горой одеял, которые пахли лавандой, но такой старой и пыльной, что цветочный аромат превратился в запах забвения. Комната, которую ей выделили, была больше похожа на монашескую келью или на камеру для особенно нерадивых привидений: голые каменные стены, комод из тёмного дерева с отбитой ножкой, крохотное зеркало в потускневшей раме и одинокий стул. И холод. Вечный, пронизывающий холод, который шёл не снаружи, а, казалось, исходил из самых стен.

Она села на кровати, и каждое движение отзывалось в мышцах ноющей болью — наследие вчерашнего марш-броска по ливню. Платье, снятое с вечера и повешенное на спинку стула, всё ещё было влажным на ощупь. Её собственная одежда — простая шерстяная юбка и блуза — лежала на комоде, аккуратно сложенная. Их кто-то принёс ночью. Эта мысль заставила её невольно поёжиться.

Внезапно раздался тихий, но отчётливый скрежет. В нижней части двери, там, где должен был быть порог, открылся узкий, длинный лоток. На нём стоял оловянный поднос: чашка с мутным чаем без молока, ломтик чёрствого хлеба и то, что с большой натяжкой можно было назвать маслом — жёлтый, заветренный кусочек. Это был её «паёк новичка. Половина порции».

Голод, острый и безжалостный, заставил её забыть о брезгливости. Она проглотила хлеб, выпила чай, который оказался просто тёплой горьковатой водой, и начала одеваться. Процесс напоминал сборы полярника: поверх блузы пришлось натянуть толстый вязаный жакет, а на ноги — двое носков. Башмаки всё ещё были сырыми. Пришлось надеть их такими.

Она уже собиралась выйти, чтобы найти кухню или хотя бы тёплую воду, когда дверь в её комнату открылась без стука. На пороге, как воплощённая тень, стоял Людвиг. Он выглядел ещё более измождённым, чем вчера, будто провёл ночь, полируя призраков.

— Мастер фон Лер ожидает вас в Зеленой гостиной, — произнёс он, и его голос звучал как шелест сухих листьев под дверью. — Для обсуждения условий. Через десять минут. Не опаздывайте.

И, не дожидаясь ответа, он скрылся, растворившись в полумраке коридора.

Найти Зелёную гостиную оказалось задачей на выживание. Коридоры Вальдграфа были лабиринтом, лишённым логики. Они петляли, внезапно обрывались лестницами, ведущими вниз или вверх, или упирались в запертые двери с загадочными символами. Наконец, отчаявшись, Элис пошла на запах — слабый, едва уловимый аромат старого табака и чего-то химического, вроде камфоры.

Дверь в гостиную была приоткрыта. Комната действительно была зелёной — когда-то. Теперь обивка мебели и портьеры выцвели до цвета болотной тины, а на стенах обои в полоску поблекли и местами отстали, свисая клочьями. Камин здесь не топили, и в комнате стоял ледяной, затхлый воздух.

Адриан фон Лер сидел в глубоком кресле у окна, затянутого той же тканью. Он был одет в тёмно-бордовый халат с чёрным шёлковым шнуром и выглядел бледнее, чем вчера, почти прозрачным. В руках у него был лист пожелтевшей бумаги, а на маленьком столике рядом стояла чернильница и лежало несколько гусиных перьев. Он не посмотрел на неё, когда она вошла.

— Вы опоздали на три с половиной минуты, — произнёс он, не отрывая глаз от листа. Его бархатный голос был ровным, без эмоций. — В Вальдграфе время течёт иначе. Три с половиной минуты опоздания здесь могут равняться трём с половиной часам скуки в мире за стенами. Садитесь. Но не на диван. Пружины поют фальшиво с 1823 года, и это меня раздражает.

Элис, поколебавшись, опустилась на краешек жёсткого стула у двери.

— Прошу прощения за опоздание, сэр. Я… заблудилась.

— Заблудиться в чужом доме — признак либо слабого ума, либо чрезмерного любопытства, — парировал он, наконец подняв на неё взгляд. Его янтарные глаза были холодными и оценивающими. — Будем надеяться, что в вашем случае имеет место первое. Оно легче исправляется. Теперь к делу.

Он взял перо, обмакнул его в чернила и начал писать, одновременно диктуя. Голос его звучал отчётливо, без пауз, как будто он зачитывал священный текст.

— Обязанности горничной Элис Хоторн в поместье Вальдграф, — начал он. — Пункт первый: Ежедневная уборка Южной галереи и прилегающих к ней трёх залов. Пыль стирать сухой, мягкой тканью. Пыль не поднимать. Если пыль поднялась, задержать дыхание, пока она не осядет.

Элис уставилась на него, ожидая, что вот сейчас он улыбнётся, покажет, что это шутка. Но лицо графа оставалось бесстрастным.

— Пункт второй: Не входить в Восточное крыло после заката. А лучше вообще не входить. Особенно в Голубой зал. И никогда, ни при каких обстоятельствах, не смотреть на лунное пятно, которое появляется на полу Голубого зала в полнолуние. Оно… вызывает несварение.

— Несварение? — не удержалась Элис.

Граф проигнорировал её.

— Пункт третий: По вторникам и четвергам в поместье запрещено напевать мажорные мелодии. Минорные — допускаются, но без свиста. Музыка в миноре по средам приветствуется, особенно если она грустная.

Он продолжал, и список рос, превращаясь в памятник абсурду:

— Пункт четвёртый: Не переставлять книги в библиотеке. Даже если они лежат не по алфавиту. Особенно если они лежат не по алфавиту.

— Пункт пятый: Не отвечать на вопросы, которые задают портреты в Красной гостиной. Если очень нужно — кивать или качать головой, но избегать слов «да» и «нет».

— Пункт шестой: Тени на стенах в сумерках не трогать, даже если они кажутся… цепкими.

— Пункт седьмой: Пауков из углов не выгонять. Они платят аренду.

— Пункт восьмой: В полночь, если слышны шаги на третьем этаже, сделать вид, что спите.

— Пункт девятый: Не удивляться, если блюда с кухни возвращаются пустыми, хотя вы никому, кроме меня и Людвига, их не относили.

— Пункт десятый…

— Позвольте, — не выдержала Элис, её голос прозвучал громче, чем она планировала. — Это… это всё?

Граф остановился, перо замерло в воздухе. Он медленно поднял брови.

— Всё? Милая девушка, это только введение в правила внутреннего распорядка. Мы ещё не дошли до раздела «Взаимодействие с садом» и «Поведение во время лунных затмений». У вас есть возражения?

Возражения были. Их была целая лавина. Но Элис помнила о пекарне, об отце, о деньгах. Она сделала глубокий вдох, собираясь с духом не для протеста, а для переговоров.

— У меня есть… условия, — сказала она твёрдо, глядя ему прямо в глаза.

В Зелёной гостиной повисла тишина. Даже пыль, казалось, замерла в воздухе. Граф фон Лер медленно опустил перо. На его лице появилось выражение глубочайшего, неподдельного изумления, будто каминный табурет только что заговорил с ним о политике.

— У… вас? — он произнёс это слово так, будто пробовал его на вкус и оно оказалось отвратительным. — У вас есть условия? К моим правилам?

— Я не рабыня, сэр, — сказала Элис, чувствуя, как дрожат её колени под юбкой. — Я наёмная работница. И любой труд, даже… даже предотвращение контакта с лунными пятнами, должен быть оплачен не только деньгами, но и элементарными человеческими условиями.

— Человеческими… — он повторил за ней, и в его голосе послышались первые нотки ледяного раздражения. — Продолжайте. Раз уж мы погрузились в эту фарс.

— Во-первых, — начала Элис, загибая пальцы, — мне нужен доступ к тёплой воде. Хотя бы раз в день. Чтобы не мыться в ледяной воде из кувшина.

— Во-вторых, нормальная еда. Этот… паёк новичка — издевательство. Я не смогу работать, если буду падать в голодный обморок.

— В-третьих, один выходной в неделю. Воскресенье.

— И в-четвёртых… — она сделала паузу, собираясь с силами для главного. — В воскресенье я хочу право пользоваться кухней, чтобы печь себе булочки. С корицей.

Последнее требование, видимо, оказалось настолько неожиданным, что граф на мгновение онемел. Он смотрел на неё, его янтарные глаза сузились.

— Булочки, — произнёс он наконец, и его голос стал тихим, опасным. — С корицей.

— Да, — кивнула Элис, чувствуя прилив странной отваги. — Это моё условие. Без него я… я не уверена, что смогу выдержать испытательный срок. Даже один день.

Она ожидала взрыва. Ожидала, что он вскочит, прикажет Людвигу вышвырнуть её вон. Но граф только откинулся на спинку кресла, сложил пальцы домиком и уставился в пространство перед собой. Тишина затянулась. Элис слышала, как тикают старинные часы на камине — звук был глухой, неровный, будто они отбивали время для другого измерения.

— Тёплая вода, — наконец пробормотал он, будто размышляя вслух. — Нагрев воды требует дров. Дрова требуют денег. Вы уже стоите мне целое состояние одним своим присутствием, мисс Хоторн.

— Я могу помогать рубить дрова, — быстро предложила она.

— Вид девушки с топором… может вдохновить портреты на неприличные мысли, — парировал он, но в его тоне уже не было прежней ледяной остроты. Было скорее… утомлённое любопытство. — Еда. Вы считаете, что Людвиг готовит плохо?

— Я считаю, что кусок хлеба и вода — это не еда для человека, который должен драить полы и избегать взглядов на лунные пятна, — сказала Элис. — Это еда для… для призрака.

Она увидела, как уголок его рта дёрнулся. Почти неуловимо.

— Призраки в Вальдграфе питаются воспоминаниями и страхом, мисс Хоторн. Это более калорийно, чем вы думаете. Воскресенье… — он вздохнул, и этот вздох показался ей искренне усталым. — В воскресенье в этом доме всегда происходит что-то… некстати. Но, возможно, ваше присутствие в этот день сможет это как-то уравновесить. Булочки же…

Он замолчал, и его взгляд стал отстранённым, будто он увидел что-то очень далёкое. Потом он резко встряхнул головой.

— Булочки с корицей. Вы будете печь их на кухне. В воскресенье. Используя припасы, которые вам выделит Людвиг. И, — его голос снова стал твёрдым, — вы принесёте мне… образец. Для инспекции. Чтобы убедиться, что вы не отравляете мою кухню каким-нибудь мещанским ядом оптимизма.

Элис почувствовала, как в груди расправляется что-то тёплое и победоносное. Она выиграла этот раунд.

— Согласна.

— И, разумеется, — добавил он, снова беря перо, — в случае, если ваши булочки окажутся отвратительными, пункт о них будет немедленно удалён из нашего… соглашения. Теперь, если ваши деловые аппетиты удовлетворены, у меня есть ещё тридцать четыре пункта, которые нужно продиктовать.

Он снова начал читать монотонным голосом, а Элис слушала уже не так внимательно. Она выиграла право на булочки. И на воскресенье. И на тёплую воду. Это была маленькая победа, но в стенах Вальдграфа она казалась величайшим завоеванием.

Остаток дня прошёл в тумане усталости и абсурда. Людвиг, явно недовольный тем, что ему придётся следить за исполнением новых «привилегий», провёл её по Южному крылу и показал три зала, которые отныне были её вотчиной. Пыль здесь лежала вековым слоем, и попытка стереть её «не поднимая» оказалась задачей для йога и факира одновременно. Она двигалась медленно, как в замедленной съёмке, а Людвиг стоял в дверях и наблюдал с выражением человека, который видит, как слона учат вышивать крестиком.

В перерыве он принёс ей обед — миску какого-то серого варева с плавающими в нём неопознаваемыми кусочками. На вкус оно было как жидкая соль с примесью тоски. Но это была горячая еда. Элис съела всё, до последней ложки, мысленно уже планируя, какие именно булочки она испечёт в своё первое воскресенье. С изюмом? С яблоком? Просто с большим количеством корицы и сахарной глазурью…

Вечером, после ужина, который был чуть лучше обеда (в вареве появились подозрительные волокна, напоминавшие мясо), её отвели обратно в её комнату. Людвиг принёс кувшин с тёплой — не горячей, но и не ледяной — водой. Это было чудо.

— Мастер велел передать, — произнёс дворецкий, ставя кувшин на комод, — что «инспекция лунного пятна сегодня не требуется». Считайте, что вам повезло. Спокойной ночи.

Ночь в Вальдграфе наступала не так, как везде. Тьма здесь не опускалась, а поднималась из углов, из-под кроватей, из глубины зеркал. Она была густой, тяжёлой, живой. Элис, лёжа в кровати и кутаясь в одеяла, прислушивалась. Дом был не тихим. Он был наполнен звуками: скрипом старых балок, шорохом за стенами, отдалённым, едва слышным шёпотом, который мог быть ветром в дымоходах, а мог быть и чем-то другим.

И вот, когда часы где-то в глубине дома пробили полночь (их бой был глухим и печальным, будто они отзванивали время для мёртвых), она услышала это.

Музыку.

Она шла откуда-то издалека, снизу или сверху — акустика в каменных стенах была обманчивой. Сначала это были отдельные, робкие ноты, словно кто-то осторожно пробовал клавиши. Потом они сложились в мелодию. Нежную, печальную, невероятно сложную. Это была фортепианная пьеса, исполненная с такой виртуозностью и такой глубокой, пронзительной грустью, что у Элис перехватило дыхание. Музыка лилась по коридорам, просачивалась сквозь щели в двери, обволакивала холодную комнату. В ней была вся тоска этого дома, всё его одиночество, вся его запертая в камне красота.

Элис встала с кровати, накинула на плечи плед и прильнула ухом к холодной деревянной двери. Музыка стала чуть громче. Она была живой, дышащей. Играл ли это граф? Это должно быть он. Людвиг вряд ли был способен на такое. Но человек, который диктовал правила о запрете мажорных мелодий по вторникам… как он мог создавать такую красоту?

Она простояла так, не двигаясь, пока последние ноты не растворились в тишине, оставив после себя звенящую, болезненную пустоту. Внезапно музыка оборвалась на середине фразы, с резким, диссонирующим аккордом, будто крышка рояля с грохотом захлопнулась.

Затем — тишина. Ещё более гнетущая, чем прежде.

Элис медленно вернулась в кровать. Её сердце билось часто-часто. Она думала о графе. О его бледных руках на клавишах. О его одиноком голосе, который диктовал абсурдные правила в зелёной гостиной. Кто он был на самом деле? Обидчивый призрак? Сумасшедший отшельник? Или просто очень, очень одинокий человек, окруживший себя ритуалами и запретами, чтобы как-то заполнить пустоту трёхсот лет?

Засыпая, она уже почти не боялась скрипов и шёпотов. В её ушах всё ещё звучала та мелодия. И вместе с ней пришла новая мысль — упрямая, как она сама. Если этот человек может создавать такую музыку, в нём должно быть что-то большее, чем язвительность и набор безумных правил. И она, Элис Хоторн, горничная с правом на воскресные булочки, возможно, как-нибудь сможет до этого «чего-то» докопаться.

Где-то на другом конце поместья, в тёмной, запертой музыкальной гостиной, Адриан фон Лер сидел перед закрытым роялем, положив лоб на гладкую, прохладную крышку. Его пальцы слегка подрагивали. Он играл. Впервые за много месяцев он позволил себе сыграть что-то настоящее, а не просто бессмысленные гаммы, чтобы проверить, не разучились ли его руки. И он почувствовал, как что-то внутри, давно замёрзшее, дрогнуло и дало болезненную трещину. Это было опасно. Очень опасно.

Он резко поднял голову и уставился в темноту.

— Глупость, — прошептал он хрипло. — Чистейшая, бесполезная глупость.

Но в тишине комнаты, ещё полной отзвуками музыки, эти слова прозвучали неубедительно даже для него самого.