Глава 10

Вопрос графа, оставленный на полях книги, висел в воздухе Вальдграфа, как неразрешимый аккорд. «Кем вы себя считаете, Э.Х.?» Элис ломала голову над ответом, но каждый вариант казался либо слишком дерзким, либо слишком уклончивым. Храбрая? Нет, она просто упрямая. Дура? Возможно. Но признаться в этом было бы слишком просто.

Она отложила книгу, решив не отвечать немедленно. Пусть вопрос повисит. Пусть он тоже подождёт. Вместо этого она углубилась в кулинарную книгу, решив приготовить что-то сложное, требующее полной концентрации — «Похлёбку охотничью с лесными кореньями». Это означало экспедицию в заросший сад на поиски того, что могло сойти за съедобные коренья: пастернак, может быть, или дикая морковь.

Погода, до этого стоявшая хмурой, но спокойной, начала портиться к полудню. Ветер, обычно лишь вздыхавший в трубах, завыл с новой силой, раскачивая верхушки древних елей за окном. Небо, и без того свинцовое, потемнело до цвета синяка. К вечеру первые тяжёлые капли дождя забарабанили по стёклам, а вскоре ливень обрушился на крышу с таким яростным грохотом, будто хотел проломить её.

Элис закончила своё варево (похлёбка получилась густой, землистой на вкус, но с приятным дымным ароматом от щепотки сушёного чабреца, найденного в кладовой) и собиралась отнести порцию на кухню для Людвига (и, возможно, для незримого графа), когда в доме что-то щёлкнуло.

Сначала погасла лампа в коридоре. Потом, один за другим, все свечи в подсвечниках, что она несла, вспыхнули ярче и потухли, словно их дунул невидимый великан. Наступила абсолютная, беспросветная темнота. Не та уютная темнота комнаты со шторой, а густая, чёрная, слепая темень, в которой даже стены перестали быть осязаемыми. Дождь за окном теперь звучал как ярость всего мира, обрушенная на этот одинокий дом.

Элис замерла на месте, цепенея от внезапности. Она стояла где-то в середине длинного коридора на втором этаже, между своей комнатой и кухней. Тьма была настолько плотной, что у неё закружилась голова, потеряв точку опоры. Она протянула руку вперёд, нащупывая стену, но наткнулась только на холодный воздух. Шаг в сторону — и она могла свалиться с лестницы, о которой не помнила.

Звуки стали громче в отсутствии света. Рёв ветра превратился в голоса, плач, стоны. Скрипы дома звучали как шаги. Где-то далеко, в глубине, завыло что-то — может, ветер в дымоходе, а может, и нет. Она вспомнила все истории о призраках Вальдграфа, все полунамёки Людвига, и холодный пот выступил у неё на спине. Она была не просто в темноте. Она была в логове.

— Людвиг? — позвала она, и её голос прозвучал жалко и глухо, поглощённый рёвом бури.

Ответа не было. Только вой и скрип.

Она сделала ещё один осторожный шаг и наткнулась ногой на что-то мягкое — вероятно, краешек ковра. Она едва не упала, пошатнувшись, и в этот момент услышала прямо за своей спиной тихий, спокойный голос:

— Не двигайтесь. Лестница в трёх шагах от вас.

Элис вскрикнула от неожиданности и отпрыгнула в сторону, ударившись плечом о резную панель стены. Боль пронзила её, но была почти приятна — ощущение чего-то реального в этом море чернильной тьмы.

— Кто… кто здесь? — выдавила она.

— Кто ещё может так некстати появиться в кромешной тьме собственного дома? — голос ответил, и в нём не было ни страха, ни удивления, только привычная усталая ирония. Он звучал прямо рядом, не дальше чем в метре от неё. Адриан.

— Вы… вы меня напугали, — прошептала она, чувствуя, как бешено колотится сердце.

— Это взаимно, — парировал он. — Я мирно шёл в библиотеку, чтобы не слышать, как воют мои предки в рамах, и чуть не наткнулся на вас. Вы стоите как раз в эпицентре коридорного сквозняка, который в такую погоду ведёт себя как разъярённый дух.

Ветер действительно выл в коридоре с особой силой, завывая в каких-то щелях. Но его присутствие, даже такое ироничное и мрачное, рассеяло её панический страх. По крайней мере, теперь она была не одна.

— Что случилось со светом? — спросила она, всё ещё прижимаясь к стене.

— Шторм, — коротко ответил он. — Старая проводка, ещё с времён моего прадеда, который увлекался электричеством и сжёг себе брови при первой же попытке. При любой серьёзной грозе она отключается. Свечи и камин — наше всё.

Она услышала лёгкий шорох, будто он что-то искал в кармане.

— Не бойтесь призраков, мисс Хоторн, — сказал он, и в его голосе вдруг появилась странная, почти успокаивающая нота. — Сегодня они боятся вас больше.

— Почему? — спросила она, не понимая.

— Потому что вы живая. А живое в такую ночь — самая страшная вещь в этом доме. Оно напоминает им о том, чего у них нет. О тепле, о страхе, о… сердцебиении. Теперь, если позволите…

Он не закончил фразу. В темноте, прямо перед её лицом, вспыхнул крошечный огонёк. Не от спички — она не услышала ни щелчка, ни трения. Огонёк был мягким, голубовато-белым, размером с булавочную головку. Он висел в воздухе секунду, две, а затем начал медленно, почти лениво разгораться, превращаясь в маленькое, ровное пламя, которое вдруг перепрыгнуло на фитиль свечи, которую, как теперь увидела Элис, граф держал в руке.

Свеча загорелась. Тёплый, дрожащий свет озарил узкий кусочек коридора: резные панели стен, потёртый ковёр, и его лицо. Оно было бледным, как всегда, но в отблесках пламени тени под глазами казались глубже, а янтарные зрачки отражали крошечные огоньки. Он смотрел на свечу, а не на неё, и на его лице было странное, отстранённое выражение — будто он сам удивлён тем, что только что сделал.

Элис застыла, уставившись на свечу, потом на его руку, потом снова на свечу. Ни спичечного коробка. Ни зажигалки. Ничего. Только его пальцы, сжавшие подсвечник, и это маленькое чудо, рождённое из ничего в самой гуще тьмы.

Разум отказывался верить. Но она видела. Она только что стала свидетелем чего-то, что не поддавалось логике. Все странности дома — отсутствие тени, запертые крылья, ожившие портреты, музыка, разрывающая душу, — всё это сгустилось в этом одном простом действии: зажжённой без огня свече.

Она подняла на него глаза. Его взгляд теперь встретился с её. В нём не было ни гордости, ни таинственности. Только усталость и… предчувствие. Он знал, что она спросит.

И она спросила. Прямо, без намёков, без страха, с тем самым упрямством, которое заставляло её драить полы и печь булочки в этом доме отчаяния.

— Вы… волшебник?

Слово повисло между ними, смешное и древнее, как сказка. Дождь хлестал в окно, ветер выл, а они стояли в круге свечного света, разделённые вопросом, который менял всё.

Адриан не ответил сразу. Он смотрел на пламя, и его лицо казалось высеченным из тёмного мрамора.

— Нет, — произнёс он наконец, и его голос был тихим, почти беззвучным, но отчётливым в рёве бури. — Я не волшебник. Волшебники творят чудеса. Я же… всего лишь гость. Которого забыли выпроводить.

Он сказал это с такой горькой, самоуничижительной простотой, что у Элис перехватило дыхание. Это не было отрицанием магии. Это было объяснением её сути. Он не творец. Он пленник. Чудеса, если они и были, были частью его тюрьмы, а не его силой.

— Забыли… кто? — прошептала она.

Он покачал головой, и тень от его движений заплясала на стене — странно, ведь у него не должно было быть тени, но в дрожащем свете свечи какая-то тень всё же отбрасывалась, смутная и неверная.

— Неважно. Важно то, что я здесь. И свет, к счастью, теперь есть. — Он протянул ей свечу. — Берите. Доберитесь до своей комнаты. И оставайтесь там до утра. Ночь… не время для прогулок.

Он не стал ждать, возьмёт ли она свечу. Просто вложил подсвечник ей в руку. Его пальцы на мгновение коснулись её кожи. Они были холодными, как мрамор, но не мёртвенными. В них была жизнь. Странная, заточённая, но жизнь.

— А вы? — спросила Элис, сжимая деревянный подсвечник.

— У меня есть своя тьма, — ответил он загадочно и, развернувшись, сделал шаг в непроглядный мрак коридора. — И я с ней давно знаком.

И он исчез. Не растворился, нет. Он просто ушёл в темноту, и тьма поглотила его, как воду. Элис стояла одна со свечой, слушая, как его шаги затихают где-то вдалеке, пока их не заглушил вой ветра.

Элис добралась до своей комнаты, заперла дверь (глупая предосторожность, но она сделала это) и поставила свечу на комод. Затем она зажгла ещё несколько из своего запаса. Комната наполнилась тёплым, неровным светом и пляшущими тенями.

Она не могла уснуть. Его слова звенели у неё в голове. «Гость, которого забыли выпроводить». Это объясняло так много. Его отстранённость. Его язвительность по отношению к самому себе. Его неспособность уйти. Он не был хозяином. Он был самым старым, самым почётным пленником в своей собственной тюрьме.

А свеча… Зажжённая без огня. Это была магия. Но не та, о которой пишут в сказках — с заклинаниями и волшебными палочками. Это была магия как свойство его состояния. Как отсутствие тени. Как что-то, что просто есть, часть проклятия, часть условий его пребывания здесь.

Она думала о его лице в свете пламени. В нём не было ни капли желания её напугать или произвести впечатление. Была лишь глубокая, неизбывная усталость от того, что ему снова пришлось показать это. От того, что его тайна, пусть и маленькая, была раскрыта.

И ещё она думала о его вопросе. «Кем вы себя считаете, Э.Х.?» Теперь у неё был ответ. Не полный, но начало. Она считала себя тем, кто увидел больше, чем следовало. Тем, кого не спугнула тьма и странность. Тем, кто стоял сейчас в своей комнате, не в ужасе, а в глубоком, сострадательном изумлении.

Она подошла к своему маленькому столику, взяла карандаш и на чистом обороте своего старого письма (тот самый вызов на собеседование) написала:

«Я считаю себя гостьей, которую пригласили. И которая, возможно, задержится немного дольше, чем планировалось. Чтобы составить компанию другому гостю. Если, конечно, он не против. — Э.Х.»

Она не была уверена, передаст ли она это. Может, оставит в книге. Может, отдаст Людвигу. А может, просто сохранит для себя. Но ей нужно было это записать. Чтобы зафиксировать момент, когда страх окончательно превратился в решимость.

Буря стихла к рассвету. Когда первые бледные лучи пробились сквозь разорванные облака, Элис выглянула в окно. Сад был опустошён: сломанные ветви, лужи, похожие на маленькие озёра, и повсюду — опавшие листья, прибитые к земле. Но воздух был свеж, пахнул озоном и мокрой землёй.

В доме свет не включился. Людвиг, появившийся с утренним чаем (и, о чудо, с куском вчерашней похлёбки, разогретой), сообщил, что проводка, вероятно, сгорела окончательно.

— Мастер распорядился использовать свечи и камины. И просил передать, — Людвиг сделал паузу, и его сухое лицо скривилось в подобие улыбки, — что «свечи экономнее. И не пахнут керосином».

Это было всё. Ни слова о ночном инциденте. Ни намёка на разговор в темноте. Граф снова отступил за свою стену.

Элис, убирая Южную галерею, нашла на подоконнике, там, где она когда-то впустила сквозняк, одинокую, не тронутую бурей розу. Дикую, с мелкими тёмно-бордовыми лепестками. Она стояла в тонкой стеклянной вазочке с водой. Ваза была из тех, что обычно пылились в серванте.

Она не знала, кто её поставил. Людвиг? Сам граф? Или это была одна из тех странностей Вальгграфа, когда предметы перемещались сами по себе? Но роза была живой. И она стояла на том самом месте, где когда-то началась их первая настоящая ссора.

Элис не стала её убирать. Она просто протёрла пыль вокруг вазы, стараясь её не задеть. И продолжила работу, время от времени поглядывая на тёмный, влажный цветок, который казался маленьким актом немого перемирия или даже благодарности в этом доме, где слова были так опасны, а молчание могло значить всё что угодно.

Ответ на свой вопрос в книге она не оставила. Не сейчас. Сейчас нужны были дела. Тихое присутствие. И наблюдение за тем, как «гость, которого забыли выпроводить», будет вести себя теперь, когда она увидела чуть больше, чем ему, вероятно, хотелось бы.