Глава 21
— Иван Алексеич… не ждал вас, — промямлил Степан, потирая шею.
— А зря, — спокойно ответил отец. — Дело нынче серьёзное, вот мы и приехали счёт провести, как должно.
— «Мы»? — переспросил Захарий с прищуром. — С каких это пор в мужском деле жёнам место нашлось?
Говорил он громко, с той самоуверенностью, какая бывает у зарвавшегося приказчика, что слишком долго распоряжался хозяйством без надзора.
— А как же иначе? — парировала я. — По обычаю — где муж, там и жена. Где хозяин, там и хозяйке быть. Без того в купеческом деле не водится.
Степан неловко усмехнулся, пытаясь сгладить:
— Да я ж не отказываюсь. Нам только делёжку сначала надо провести с Захарьей…
— С Захарьей, значит? Ну что ж проведём, — спокойно перебил отец. — Начнём с описи. Семён Яковлевич?
Стряпчий уселся на перевёрнутую бочку, вынул бумагу и перо. Панкрат, обходя варочную, диктовал:
— Котёл медный, цел. Чаны дубовые — семь, из них два рассохлись…
Пока Панкрат перечислял, Захарий, топчась у стены, хмурился, бормотал что-то себе под нос и мрачнел, а потом гаркнул:
— Пиши, пиши, только не забудь — вот этот котёл мой! Я ж его Степану в долг давал! И бочки мои!
Я шагнула вперёд, не выдержав:
— Так покажите, сударь, расписку.
Он резко обернулся, смерив меня уничижительным взглядом:
— А тебе-то что до бумаг? Мужики меж собой разбираются!
— А без бумаги — слова пусты, — сказала я ровно.
Краем глаза я увидела, как сын подошёл ближе, и встал сбоку от меня, готовый вмешаться.
Захарий вспыхнул, бородой затряс, глаза кровью налились:
— Расписку? Да я тебе слово своё сказал! Я, Захарий Михайлов, в долг давал! При людях давал!
— Так люди-то все тут, — ответила я спокойно, показывая рукой на подмастерьев. — Пусть подтвердят.
Я оглядела мужиков — плечистых, в застиранных холщовых рубахах, подпоясанных верёвками. Они следили за разговором настороженно, глядя то на Захария, то на меня, то на моего отца.
На Степана не смотрел никто — видно было, кто тут заправлял всем по-настоящему: приказчик распоряжался, словно хозяин, а тот стоял в тени, переминаясь с ноги на ногу.
Ухмылка на лице Захария была слишком довольной — он чувствовал себя хозяином положения. Вот ведь, ушлый мужик… он был уверен, что работники соврут, лишь бы плату не потерять.
Я повысила голос, оглянулась и, чтоб все слышали:
— Не спешите расходиться, люди добрые. По моему поручению Панкрат останется при дворе, рассчитается со всеми честно — никого не обидит. А кто в описи поможет, да сын мой засвидетельствует, что работал исправно, тому — добавлю сверх обычного. От себя лично.
Мужики переглянулись.
Деньги у меня были — сложенные купюры, пятьдесят рублей ассигнациями. Утром я и сама не знала, зачем беру их: достала из шкатулки, да сунула в карман — вдруг пригодятся. А теперь, глядя на нахмуренные лица работников, поняла, что не зря.
— Премию получите, — добавила я, не подумав.
Незнакомое слово повисло в воздухе. Захарий скривился, как от кислого яблока:
— Что за «премию» ещё? Тоже выдумала!
Отец повернул к нему голову, и голос его прозвучал спокойно, но с такой тяжестью, что в варочной стихли даже подмастерья:
— Молчи уж, Захарий. Моя дочь не чета тебе — умом и грамотой вышла. Её учителя не из лавок, а из людей учёных, в доме Голицынском служивших, где и этикету, и французскому не хуже русского учат. Коли дочь моя, Екатерина Ивановна, решила наградить за службу — так тому и быть.
Он кивнул Панкрату:
— Пиши в список: за усердие да раденье работникам — наградные.
Мужики приободрились. Один, постарше, кашлянул, провёл ладонью по всклокоченной бороде и сказал хрипло, не дожидаясь, пока его спросят:
— Мы с Прохором-то в тот день бочки катили, барыня. Не видали Захарьи, чтоб он тут был.
Варочная загудела одобрительным шёпотом.
Отец кивнул, в упор глядя на побагровевшего Захария:
— Слыхал? Свидетели не в твою пользу. Бумаги нет и слову твоему цена грош.
Захарий возмущённо повернулся к моему мужу. Тот, как ни странно, молчал, глядя куда-то в сторону, будто и сам не рад, что между двух жерновов оказался. Однако свидетельствовать в пользу приказчика не решился.
Захарий побагровел:
— Так вы меня, стало быть, обираете⁈ Я ж в дело душу вложил!
Я шагнула вперёд, не дожидаясь отца:
— Душу — в храме полагается класть, — сказала я, глядя прямо ему в глаза. — А здесь — дело да счёт. По векселям платить не отказываемся, да коли нет ни расписки ни свидетеля, то и долга нет. Не нами заведено, — добавила я ровно.
— Ты что, умная больно⁈ — взорвался Захарий, шагнул ко мне, но вынужден был остановиться.
Отец встал между нами, глаза его сверкнули, голос стал глухим:
— Ступишь ближе и по Москве тебе служить негде будет. За руку, поднятую на купеческую жену и дочь, не только штраф, но и бесчестье.
Варочная замерла.
Степан вытер лоб и сипло произнёс:
— Иван Алексеич, не шум бы чинить… Захарий человек свой, давний… авось по добру да по ладку обойдёмся…
— Не я шум поднял, а тот, кто без расписки спор чинит.— ответил отец.
Он кивнул стряпчему, тот подал бумагу на подпись.
— А ты, Степан, подпиши-ка опись. Вот тут, под последним словом.
Степан не осмелился возразить — перо дрогнуло в пальцах, подпись вышла кособокая. Захарий, видя это, побагровел, сорвал шапку с головы и зло выдохнул:
— Ну, коли так… ещё свидимся! — и, громко шаркая сапогами, вылетел во двор.
Дверь хлопнула. Варочная на миг притихла — слышно было, как по двору гулко стучали сапоги Захария.
Отец взял перо, поставил подпись свидетеля и протянул бумаги Якову Пахомычу Лузгину, что был вторым свидетелем при описи.
— Так, — тихо сказал он, — порядок соблюдён. Под обложку, Семён Яковлевич.
Я с любопытством наблюдала, как стряпчий бережно сложил листы ровно краями и накрыл сверху плотным листом серой бумаги. Так вот что здесь называли «обложкой». Это выглядело непривычно и даже трогательно. Ну надо же… прообраз самой обычной картонной папки.
К полудню всё было закончено. Стряпчий аккуратно приложил последнюю печать, стряхнул песок, свернул листы и сказал, убирая бумаги:
— Опись и акт готовы. По сей описи купчую составим. Когда покупатель объявится — через палату проведём.
— Покупатель найдётся, — уверенно ответил отец. — Через ряды весточку пущу, к вечеру уже весь торг будет знать.
Я выдохнула. Казалось, с плеч спала каменная тяжесть. Работники тихо стояли у стены, переминаясь с ноги на ногу. Никто так и не пошёл следом за Захарием. Панкрат достал список и начал считать, кому что причитается. Я хотела было вынуть из кармана свои деньги, но отец, заметив, мягко взял меня за руку и отвёл в сторону:
— Не тревожься, Катерина, — сказал он негромко. — По-семейному сочтёмся. Я Панкрату поручение дал.
И действительно — у Панкрата оказался кошель, из которого он один за другим выдавал рубли и полтинники. Мужики кланялись, крестились, расходились довольные, бормоча:
— Вот уж не чаяли получить своё…
Двух из них, по выбору Ивана, Панкрат тут же оставил при дворе — сторожить, чтоб добро зря не пропало, покуда с продажей не управимся.
Степан, будто разом постаревший, обходил помещение и глухо бормотал:
— Господи ж ты… как же оно так — враз всё обернулось…
Отец кивнул мне:
— Ну что ж, Катерина. Всё записано, всё опечатано. Осталось одно — по рядам проехать. К обеду весь торг соберётся: там и слух пойдёт, и слово за слово — покупатель сыщется.
Степан ехать отказался, сославшись на дела. Иван остался с Панкратом дать поручения сторожам, да забить ставни, чтоб не лез кто посторонний.
Я же устроилась рядом с отцом в бричке. Решили поесть уж в рядах, — там и людно, и разговор нужный заведётся.
Дорога вела вниз, к широким каменным аркам Гостиного двора. Оттуда тянуло хлебом и горячим квасом. По обе стороны улицы тянулись лавки с резными вывесками — «Мыло французское», «Сукна английские», «Чай заморский». Из одной лавки пахло табаком, из другой — воском, а дальше, под навесом, жарили миндальные орешки в сахаре — аромат густой, сладкий, словно детство.
Я вдруг запоздало почувствовала голод, как бывает после тревоги. Всё утро прошло в суматохе, и только теперь тело вспомнило, что не ело с рассвета.
Отец сидел рядом, неподвижно, обдумывая, а я не могла наглядеться, крутила головой по сторонам. Вот она — купеческая Москва прошлого.
Мы миновали мост через Неглинку, проехали вдоль каменного ряда мясных лавок и выехали к огромному белому зданию — Московскому Гостиному двору. Он стоял, как город в городе: с арками, галереями, внутренними двориками, гулом голосов и звоном медных гирь-разновесов.
— Туда, — указал отец, когда кучер придержал лошадей. — К пивным рядам, у Аптекарского. Там и потрапезничаем, и людей нужных сыщем.
Воздух был насыщен запахами свежего хлеба и копчёной грудинки. Под сводами перекликались голоса, гремели вёдра, стучали деревянные крышки, где-то отбивал колокол. Толпа двигалась не спеша, но плотно: купцы в тулупах, приказчики с дощечками под мышкой, офени с лотками пуговиц, торговки с узлами, мальчишки-посыльные. Я старалась идти за отцом, чтобы не потеряться в этом человеческом потоке.
Мы свернули в боковую галерею, где по стенам висели расписные вывески: «Сукна московские», «Полотна костромские», «Мёд дикий в сотах», «Хмель свежий — лучший из Вязников».
Слева мужики разливали пиво в кружки для пробы, на досках лежали караваи и солёные огурцы. По каменным плитам катили тяжёлые бочки — глухо, с протяжным гулом, словно гром вдалеке.
Отец шёл уверенно. Едва он появился, как навстречу вышел круглолицый купец с рыжей бородой и красным носом — Козьма Фролов, владелец двух пивных лавок на Таганке.
— Иван Алексеич! Слава Богу, жив-здоров! — крикнул он, перекрывая гул. — Слышал, зять твой пивоварню продаёт?
Он перевёл взгляд на меня и, приподняв шапку, учтиво произнёс:
— Барыня Катерина Ивановна, честь имею.
Я ответила лёгким поклоном.
— Слыхал — значит, слух идёт быстрее почтовой тройки, — усмехнулся отец. — Приходи да погляди.
— Гляну непременно, — кивнул Фролов.
Он отошёл к лавке, уже перешёптываясь с кем-то — слух пошёл мгновенно.
Мы двинулись дальше по рядам. Тут грели сбитень — пар от самоваров стоял золотистой дымкой, там торговали восковыми свечами, женщины выбирали платки — алые, с узорами, с бахромой.
Отовсюду слышалось:
— Полотна костромские, по полтине аршин!
— Пиво свежее, густое!
— Подходи, честной народ, не проходи мимо!
Люди торговались, спорили, кивали, крестились при расчётах. Отец, заметив мой взгляд, чуть улыбнулся:
— Что, дочка, первый раз видишь, как Москва купеческая живёт?
— Да, батюшка, — ответила я тихо.
— Эх, всё ты к знати просилась — о балах да театрах мечтала… А гляди — чем Москва держится: торгом да ремеслом.
Он огляделся и удовлетворённо кивнул:
— Вот и ладно. Весточка пошла. Завтра вся Пречистенка будет знать, что пивоварня на продажу.
Пока мы шли, отец здоровался с лавочниками, перекидывался словом с приказчиками. Слух и правда разнёсся мгновенно. Едва мы обошли два ряда, как уже двое других купцов — один из них, пивовар с Сыромятников, — подошли справиться о цене.
Мы остановились перекусить пирогом с капустой. Отец пил, грея ладони о кружку с горячим сбитнем, и переговаривался с каким-то приказчиком в кафтане с голубыми отворотами.
— Иван Алексеич, доброго здоровья! Сказывают, у вас варочный котёл на продажу?
— Сказывают верно, — ответил отец. — Вещь добротная, медь чистая, пайка новая. Сходи, погляди, пока не ушёл другому.
Когда тот удалился, отец усмехнулся, приглаживая бороду:
— Видишь, Катерина? Весточка быстрее «Ведомостей» бежит.
Пообедав, мы вышли на холод. Я села в бричку, укутавшись в платок и ещё долго оглядывалась на суету, на ряды, что гудели вокруг, как море.
Отец устроился рядом, поправив полог.
— Ну, поехали теперь к Яузе, — сказал он. — Поглядим ту землю.
— Что же за земля, батюшка? — спросила я.
— Участок неплохой. Близко к воде, дорога рядом. Смотря, кому в руки попадёт — можно и под ткацкое дело пустить, и под свечное. А то, глядишь, и под новые склады.
Бричка тронулась. Гостиный двор остался позади — гулкий, пахнущий дымом, хлебом и наполненный людским говором. Я сидела молча. Вот она — купеческая Москва моего отца. И, кажется, теперь немного и моя.