Глава 24

Степан так и не вернулся домой в субботу.

Помывочный день прошёл без него, но с обычной суетой: топили баню, таскали воду, грели камни. Марья с утра слегла — «те дни» накрыли её так, что девочка целый день лежала в постели, с побелевшим лицом и покрасневшими глазами. Когда мы пришли звать её в баню, она упрямо заявила:

— Я в баню не пойду. Нечистая я… — она глаза отвела. — И в церковь завтра тоже нельзя.

— Это женское. — проворчала Аксинья, хотя в голосе больше было заботы, чем брани. — Полежишь — и отойдёт.

Я видела, как Марья сжала пальцы на одеяле, губы крепко поджала. Лицо пылало то ли от боли, то ли от стыда. Внутри всё вспыхнуло жалостью к ней.

Я отозвала Аксинью в сторону, тихо сказала:

— Дай-ка мне с ней поговорить. И принеси-ка масла душистого.

— Марьюшка, — я присела рядом на край лавки, взяла её за руку. — Тебе нечего стыдится, это знак, что ты взрослеешь. Вот и крови идут. У всех так бывает.

Она повела плечом, но руку не отняла.

— Оно болит, — глухо пожаловалась Марья, — внизу всё тянет… поясницу ломит, а в животе, как будто ножом режут. — Она осеклась. — Ни сидеть, ни стоять не могу.

Живи я сейчас в двадцать первом веке, сказала бы: «месячные спазмы, сейчас найдём обезболивающие таблетки», но здесь лечили иначе. Девицу в такие дни укладывали в кровать, клали мешочек с горячей солью на живот и поили тёплым ромашковым настоем.

— Ложись на бок, — сказала я ей когда Аксинья принесла бутылочку с льняным маслом.

Марья с сомнением на меня посмотрела, но подчинилась и даже ночнушку задрала как я велела. Я согрела немного масла в ладонях, и осторожно, постепенно усиливая нажим, стала растирать ей поясницу круговыми движениями — от крестца вверх. Девочка сначала сильно зажималась, но постепенно расслабилась и дыхание её стало ровнее.

— Так… полегче? — мягко спросила я.

Она промычала что-то в подушку.

От двери фыркнула Аксинья:

— И чего только в заморских книжках не вычитала наша Екатерина… Не зря батюшка учителей нанимал.

Я улыбнулась ей краешком губ. Сама того не желая, она подала мне идею.

— А ещё я читала, что кирпич в печи нагреть можно, — добавила я. — Тряпицей обернуть и под поясницу положить. Тепло лучше всего помогает.

Аксинья оживилась:

— Так отчего ж не сделать! Это ж я мигом… одна нога тут, другая — уж там.

— И ещё сладкий чай можно, с обезболивающим… — я осеклась, поняв, что сболтнула лишнее.

Но Аксинья не обратила внимания на мою оговорку.

— Против болей-то кору ивову порошком дают при огневице от ломоты в костях да от жару. Горькая она, правда.

Почти как аспирин, — мелькнуло у меня в голове:

— Так ты мёд добавь, против горечи-то.

— Так нет у нас порошка-то ентого, — развела руками Аксинья. — Тимошу пошлю, пущай к аптекарю сбегает.

Я одобрительно кивнула и Аксинья ушла хлопотать, а я продолжила массаж.

Вернувшись, Аксинья сноровисто подложила под Марью кирпич, обёрнутый холстиной, поправила одеяло. Марья тихо охнула, но почти сразу расслабилась.

— Слушай старших-то, — ворчала кормилица. — Раз матушка говорит — в баню, значица в баню пойдёшь. Там только мы втроём и будем, и ни на что смотреть не станем. Ох ты ж, горюшко моё стыдливое.

Я добавила:

— Да и не кровит в воде, не бойся.

Марья взглянула на меня недоверчиво, но спорить не стала. А Аксинья только покосилась — мол, опять барыня свою учёность показывает, — однако возражать не стала. Лишь сунула Марье в руки горячий чай, покачала головой и, вздохнув, принялась собирать бельё к помывке.

В бане Марья держалась храбрее, чем я ожидала. Сначала стеснялась, всё норовила прикрыться, но потом, когда тёплая вода смыла липкий пот, а я осторожно сполоснула ей ноги и спину, она словно оттаяла. На лице появился румянец. Она даже с удовольствием опустила ноги в таз с горячей водой.

— Видишь, — сказала я, вытирая её полотенцем, — ничего страшного не случилось.

Она впервые за день робко улыбнулась.

Спать Марья ушла рано — с кирпичом под поясницей. Я несколько раз заходила, прислушивалась к дыханию.

Степана всё не было.

Когда я поздно ночью прошла на кухню попить воды, Аксинья цокнула языком:

— Упрямый он. Не привык, чтобы не по его было. Да и стыдится. Поддаст — да пересидит где-нибудь. К утру явится, к церкви. Бог ему судья, чай не дитя малое. Иди, барыня, спать. У тебя и без него забот полон рот.

Я вздохнула и вернулась в горницу. Сон накрыл сразу, без сновидений.

Утром, когда с Аксиньей раскладывали сухое бельё по лавкам, я услышала шаги. На пороге, придерживаясь за косяк, стояла Марья. Лицо её было ещё немного бледное, но взгляд ясный.

— Матушка… — она смущённо улыбнулась. — Я вот… проводить вас хотела. В церковь.

— Так тебе ж лежать велено.

— А болит-то меньше, — тихо сказала она. — После того, как вы… ну… — она смутилась ещё сильнее. — Спину тёрли… и отвар.

Аксинья тут же выросла за её плечом:

— Я ж говорю — лежи! — буркнула она, но видно было, что довольна, что Марья чувствует себя лучше. — Да девка-то у нас упрямая. Вся в тебя, Катерина. Ну да ничего, не волновайся, я её уложу, присмотрю и отваром напою. Вы с мальцами ступайте, барыня. В храме за нас обеих помолитесь.

Я подошла к Марье, поцеловала её в лоб.

— Приляг, голубушка, — мягко сказала я. — Поспи ещё. Аксинья о тебе позаботится. А мы скоро вернёмся.

Марья прижалась к моему плечу. Было неожиданно, но приятно. Я погладила её по спинке. В этот момент в сени ворвались мальчики, сообщая, что лошадь запряжена.

Аксинья, удовлетворённо цокая, повела Марью обратно в покои, ворча уже привычно — строго, но ласково. Я же вернулась к себе, поспешно оделась: за последние недели рука сама привыкла к слоям — нижняя рубаха, сарафан, фартук, тёплый полушалок.

Мальчишек нашла в сенях. Они были почти готовы: Тимофей деловито застёгивал Савелию кафтан, поправлял ему шапку — точь-в-точь как взрослый. Савелий, не терпящий долгих сборов, топтался рядом, сапожонки его негромко поскрипывали по половицам, будто подзадоривая скорее выходить.

— Ну что, мужички, — сказала я. — В храм — за Марью и Аксинью помолимся.

Тимофей серьёзно кивнул. Савелий тоже попытался придать лицу важность, но, завидев голубей, что чинно выхаживали по двору, метнулся их гонять — и тут же получил от брата строгий окрик.

Степана во дворе не было. На свежем снегу — ни следа, ни отпечатков его сапог: только дорожка к воротам, утоптанная мальчишками да Иваном.

Бричка ждала у ворот, лошадь фыркала, мотала головой, пар клубился из ноздрей. Иван уже сидел на козлах, подтягивая вожжи. Он бросил на меня быстрый взгляд, потом за мою спину и всё поняв без слов, только уточнил:

— Аксинья с Марьей дома остались?

— Да, — ответила я.

Мы уселись: я — внутри, мальчики по бокам, укрылись пологом. Лошадь тронулась, колёса жалобно скрипнули по настилу. Дорога к церкви была уже знакомой: мимо лавок, затем — к белёной колокольне, видной издали. Колокола звали к службе — глухо сперва, потом всё отчётливее в морозном воздухе.

Бричка остановилась у церковной ограды. Мы сошли на утоптанный снег, перекрестились на золочёный крест и вошли в темноватый притвор, пахнущий воском и ладаном.

Служба прошла спокойно. Степан так и не появился и мальчики в этот раз стояли рядом с Иваном: Савелий переступал с ноги на ногу, но старался держаться чинно; Тимофей время от времени бросал в мою сторону пристальный взгляд — будто убеждался, что со мной всё хорошо. А я мыслями возвращалась к росписям, к земельным делам… и к завтрашнему дню. В понедельник муж должен был явиться в палату подписывать купчую. А если не придёт — где его искать?

Служба пролетела быстро. Когда мы вышли наружу, морозный воздух ударил в лицо. Снег блестел, словно присыпанный сахаром. У каменного крыльца толпились бедняки.

Кто-то гремел медной кружкой, кто-то сипло повторял:

— Подайте, Христа ради…

Мальчики машинально полезли в карманы за медяками — Аксинья с утра выдала им по две штуки на милостыню.

И я уже собиралась пройти мимо шумной толпы — туда, где ожидала наша бричка, — когда взгляд за кого-то зацепился.

Она стояла на самом краю толпы, у каменной стены, будто не решаясь подойти ближе. Молодая женщина, лет двадцати пяти. В руках — аккуратно укутанный свёрток, к ногам прижималась девочка лет семи, тоненькая, с огромными испуганными глазами.

Женщина не протягивала рук, не причитала, не тянулась за милостыней, как остальные. Она просто стояла — прямая, бледная, со сдержанным, упрямым выражением лица.

И именно это — молчание и достоинство — больнее всего кольнуло сердце.

Я и сама не поняла, что именно задело меня в ней. Сарафан ли её простого кроя, но из добротной, хоть и застиранной ткани. Манера ли держать голову — прямо, по-купечески, а не по-крестьянски. Или её взгляд — ясный и упрямый.

Я подошла к старушке, которой минуту назад дала медяк.

— Матушка, а кто она? — тихо спросила я, кивнув в сторону женщины с двумя детьми.

Старушка оживилась и охотно зашептала:

— Так вдова-то… Самохина. Муж её, царство небесное, уж год как помер. Лавку держал да дело своё имел, да в долги-то влез по уши: всё шириться хотел. Как помер — так лавку должники и отобрали-то. Что по дому да по делу оставалось — родня мужнина меж собой и растащила. А ей-то самой и податься-то некуда. По съёмным углам перебивалась, да осенью хворая слегла… Хозяева новую работницу взяли, а ей — отказ. Вот она и вышла нынче — чай, детки-то кушать просят.

Поблагодарив старушку, и сунув ей свой второй медяк, я решительно направилась к женщине у стены.

— Поклон вам… — её голос слегка дрожал. — Полина Ефимовна Самохина я. За любую работу возьмусь, барыня, за угол да за кусок хлеба. Две дочки… младшую уж от груди отняла…

Свёрток на её руках едва заметно шевельнулся; она инстинктивно прижала ребёнка крепче, будто опасалась, что его заберут.

— Пойдёмте со мной, — тихо сказала я. — В доме угол найдём… — я посмотрела ей прямо в глаза, — и работу тоже.

Она закрыла глаза, будто от облегчения.

И в этот момент за моей спиной тихо кашлянул Иван, взрослый, собранный, он стоял в стороне и теперь решил вмешаться. И правда, я и забыла, что работников в лавку да в дело нанимает мужчина.

— Матушка, — сказал он чинно, громко, чтобы слышали окружающие, — в лавке нашей руки нынче нужны. Пущай станет при лавке: за столом сидеть, товар выдавать, записи вести. А жалованье — как заведено, восемь рублёв в месяц с харчами и жильём.

Она вздрогнула, потом низко поклонилась:

— Господь воздаст вам за милость…

— Идёмте, Полина, — прервала я её. — Дома поговорим.

Мы дошли до брички уже все вместе. Иван устроился на козлах. Мальчики помогли Полине и детям забраться в повозку.

Тимофей протянул девочке руку:

— Давай, я тебе помогу.

Та смущённо уцепилась за его рукав — и сразу выпрямилась, будто почувствовала себя важной. Савелию же эти взрослые расшаркивания были не свойственны, он уже вовсю болтал — и с ней, и с Тимофеем, и с Полиной, и вообще со всеми подряд, кто готов был его слушать:

— А у нас дом большой! А я под печкой тайник сделал! А мы лягушек в молоко хотели посадить, посмотреть, всплывут ли…

Девочка слушала, раскрыв рот. Тимофей не одёргивал брата — только укутывал его, когда тот размахивал руками и раскрывался.

Какие же они у меня хорошие, — подумала я, глядя на мальчиков.

Полину я расспрашивать не стала — видно было, что силы у неё на исходе. И правильно сделала: едва бричка отъехала от церковной ограды, как её голова стала всё чаще клониться вперёд — ровная качка дороги убаюкивала. Я осторожно протянула руки, желая подхватить ребёнка — вдруг выронит? — но Полина, даже во сне, лишь крепче прижала его к груди. Пришлось просто подставить ладонь снизу, на случай если её рука хоть на миг ослабнет.

Так мы и ехали домой: под мерный стук колёс, под ровное сопение спящей Полины и рассказы взахлёб Савелия, который, кажется, решил поведать новой подружке полную историю своей жизни от младенчества до нынешнего утра.

Но едва бричка свернула к дому, я заметила у крыльца чужую повозку. Странно… гостей мы сегодня не ждали.

— Иван, — тихо сказала я, — помоги Полине с детьми. Я пойду в дом.

Он коротко кивнул.

Я поднялась на крыльцо, стремительно прошла в сени — там никого. В кухне — тоже было пусто, только печь тихо потрескивала.

Сняв тулуп и умыв руки, я шагнула в гостиную — и застыла.

Марья рыдала, уткнувшись лицом в грудь Аксинье. Та гладили её по волосам и крестилась.

А перед ними мялся… Михаил Саввич Горшков.

От одного вида этого недо-жениха у меня гнев всколыхнулся так стремительно, что на миг потемнело в глазах.

Горшков? Как он здесь оказался? Если он посмел… Давить, пугать… требовать выплату долга… или, не дай Бог, снова свататься…

Я уже наполнила грудь воздухом, собираясь высказать ему всё, что о нём думаю, но не успела.

Марья, заметив меня, сорвалась с места и бросилась мне на шею.

Слёзы текли по её щекам, она захлёбывалась ими, и я с трудом разобрала сквозь всхлипы:

— Матушка… батюшка-то наш…