Эпилог 1

Алексей Тимофеевич Ковалёв

Возвращались мы с Иваном к вечеру. День выдался долгий, мороз прихватывал, пар от лошадей шёл густой.

Гляну на него иной раз — и не верится, что тот самый парнишка передо мной, с которым когда-то по рукам ударили на пустыре, где ныне Дом Кузьминых стоит. В плечах широк, ростом меня почти догнал, шаг твёрдый, без суеты. Восемнадцатый год идёт.

Купец первой гильдии, Иван Степанович Кузьмин.

Бумаги ведёт чисто. В счётах не путается. Людей держит без крика, но строго. Слово его уже вес имеет. И хоть по крови он мне не сын — а по жизни вышло иначе. Своим считаю. Не по обязанности — по сердцу.

Моя Катя дала ему то, чего ни одна купчиха на моей памяти не отдала бы добровольно: власть, право принимать решение. Она не стала всё под себя подминать. Дело разделила меж детьми — каждому своё. Ивану — красильню, набивную, поставки. Тимофею — школу, больничные койки, артельные дела. Савелию — мастерские да его затеи бесконечные. Марье — образцы, альбомы, выставки. Сама же — над всеми. Не давит. Но присматривает, советует и направляет.

— К резчикам с утра? — спросил я, когда во двор въехали.

— Да, — ответил Иван. — Матушка новые узоры велела отвезти.

Я невольно улыбнулся. Сказал он это спокойно, без тени недовольства. Её слово для него закон. У неё он совета спрашивает, и она с ним говорит на равных, по-деловому. Не как с мальчишкой. Да что уж там. Даже с работниками говорила иначе, чем я привык: строго, но по-человечески тепло. Потому её не боялись — уважали и любили.

Во дворе тихо. Дом новый — ладный, стекло в окнах настоящее, не слюда. Конюх лошадей принял.

Катя встретила нас в столовой. На столе альбомы для образцов, портновские ножницы, лоскуты, тесьма, нитки, да образцы узоров, над которыми она, видно, сидела целый день.

Жена поднялась из-за стола, разминая поясницу.

— Ну вот, — сказала она, обнимая нас по очереди. — Пришли наконец. Ужин уже давно готов.

Живот уже заметен. Небольшой, но я всякий раз взглядом задерживаюсь. Она уверена — сын будет. А мне всё едино. Лишь бы жива была да здорова.

Я подошёл, руку на живот положил. Она улыбнулась — тихо и ласково. И тепло в груди так стало. Катенька радоваться умеет — делу, узору, дому, детям… мне.

За столом говорили о деле. У моего батюшки за разговоры и ложкой по лбу прилететь могло — чтоб не болтали да не мешали еде. А матушка, бывало, и по губам шлёпнет: «Молчи да жуй». А в нашем доме Катя иначе завела: и поедим, и день обсудим, и дело.

Иван про новый железный вал рассказывал — крепче, да глаз нужен. Савелий тут же разгорячился, руками машет:

— А ежели рейки пустить, чтоб полотно ровно шло… да ещё планкой прижать сверху…

Катя слушала его внимательно, с той своей тихой улыбкой, что появлялась у неё всякий раз, когда мальчишки принимались рассуждать о деле. Я видел: она и сама уже знает, как лучше. Да редко скажет прямо — больше направит, а там гляди — и сами до ума доходят.

Тимофей ел быстро, аккуратно. В голове у него свои расчёты — школа, книги, учителя. Четырнадцатый год всего, а держится степенно.

Марья альбом показала — образцы для выставки. Катя кивнула, похвалила — и девчонка лицом просветлела.

Я ел молча и смотрел на жену. Любовался. Как голову склоняет, когда думает, как открыто смеётся и охотно хвалит детей.

Иногда она ловила мой взгляд. И я чувствовал, как у меня внутри поднимается жар, но держался.

Дети рядом. Иван взрослый — всё видит. Да и я не мальчишка, чтоб голову терять.

Катя разговор свернула первой. Марья ушла. Иван с бумагами задержался. Савелий покрутился ещё, да мать его спать отправила.

Дарья со стола убрала. Аксинья поворчала для порядка и на кухню подалась.

Катя ушла в горницу.

Я Ивана по плечу хлопнул — и следом.

Дверь на засов закрыл. Обернулся.

Стоит.

В тонкой сорочке, с распущенными волосами. Тяжёлая тёмная волна спадала на плечи.

Она подошла ближе и положила ладонь мне на грудь.

Я и не знал прежде, что женщина может быть такой… отзывчивой. Горячей. Смелой.

Свет лампы ложился на её кожу тёплым золотом. Шея тонкая, хрупкая. Лицо открытое, без жеманства. Глаза смотрят прямо — и в них огонь. Тот самый, что вспыхивает, когда она спорит о деле… и когда смотрит на меня.

Я иной раз думаю: до неё будто вполсилы жил.

…А ведь всё началось с брани. Помню то утро. С рассвета по стройкам. Лес не привезли. Людей перебросили на другой подряд — заказов много, простой дорог. Купцы торопят: «к сроку», «к празднику», «к ярмарке». А про капризную купчиху, мать Ивана Кузьмина, я уже был наслышан: заказ менялся каждый день. Велел держать её от меня подальше. Пусть сперва решит, чего хочет, а уж потом людей гоняет.

Но она всё равно ворвалась. Как морозный ветер в оконную щель — резкая и колючая.

Глаза — злые, ясные. Без притворства. Я не успел опомниться, как она налетела на меня. Я её подхватил — гвозди ж под ногами. Лёгкая как пёрышко. И сердитая. В груди вдруг тесно стало. Тогда-то и понял — пропал.

Она ругалась и правильно ругалась, по делу. Про срубы, про задаток, про слово купеческое. А я уже больше на неё смотрел, чем слушал. Любовался. Такая она была красивая.

Когда ушла — к бумагам долго вернуться не мог.

Матвеич что-то бурчал, а у меня перед глазами стояла она.

Узнал потом, что к первой гильдии их причислили — и стало ясно: не моего поля ягода.

Да отец говаривал: «Коли цель ясна — путь сыщется». Я и взялся. Подряды тяжёлые брал. Ночами над книгами сидел. И знал: приду к ней снова когда смогу позвать замуж.

К её отцу я шёл как на суд.

— Ты пятый жених за месяц, — сказал он прямо.

Внутри кольнуло, но виду я не подал.

— Ей выбирать, — хлопнул он меня по плечу.

Я только кивнул, потому что говорить больше было нечего. Дальше решал не отец, а она.

Разговор с Катериной Ивановной начал я, видно, неловко. Сначала сказал, что позволение просил.

— Вы, значит… решились.

От её холодного тона аж под рёбрами заныло.

— Решился.

— Ежели ищете жену покорную да тихую, так это не ко мне. — она вздёрнула подбородок. — Я не из тех, кто станет молча и покорно внимать воле мужа.

— Это мне известно лучше прочих. Вы уже изволили отчитать меня в моей же конторе.

Она вспыхнула, фыркнула и лёд в её глазах дал трещину.

Я усмехнулся и сам удивился, как вдруг стало легче дышать: выходит, не так уж она ко мне холодна.

— У меня дети, и я не могу… — она запнулась.

— Позвольте, Екатерина Ивановна, ухаживать за вами чин чином, — мягко перебил я. — А там — ежели у нас ладком сложится, то и детское согласие сыщем. И благословение на брак.

Она посмотрела прямо.

— Позволяю.

Она кивнула и вдруг, совсем по-женски, заправила прядь волос за ухо. Я невольно замер, любуясь.

Спохватившись, поклонился, и развернулся к двери, когда за спиной прозвучало:

— Алексей Тимофеевич… постойте.

Она остановилась совсем рядом, протянула руку к моему вороту, поправив складку. Будто мальчишку приводила в порядок. Я замер, глядя на её руку. Тонкие пальцы стряхивали невидимые пылинки. А я не знал, что делать с собственными руками, куда деть их, чтобы не выдать себя.

Я ждал, что она отдёрнет руку, скажет: «вот и всё» — и отойдёт. Но её ладонь скользнула ниже по моей груди.

Я не смог удержаться. Осторожно, но крепко перехватил её руку, поднёс к губам и поцеловал.

Она стояла совсем близко, не опуская глаз, смотрела прямо. И стоило мне разжать пальцы, как её ладонь снова легла мне на грудь.

Тепло её руки прошло сквозь сукно, сквозь рубаху — прямо туда, где билось сердце.

— Вы… — начала она.

Я обнял её. Не выдержав, наклонился и накрыл её губы своими. Она напряглась, высвобождая руки, — и сердце у меня ухнуло. Сейчас оттолкнёт или ударит, наказывая за дерзость. Но её ладони скользнули по моим плечам выше — к шее, к затылку. Пальцы запутались в моих волосах, притянули меня ближе — и в глазах у меня потемнело. Из груди вырвался сдавленный вздох.

Я чувствовал её дыхание — горячее и неровное. В груди стало тесно. Я приподнял её, прижимая ближе, и на миг забылся — хотелось удержать, ощутить рядом всю, без остатка.

Да опомнился. Не посмел бы опозорить её.

С трудом оторвался от её губ.

Её лоб уткнулся мне в грудь. Мы дышали так, словно пробежали полверсты по морозу. Смотрел сверху на её лицо — на опущенные ресницы, на румянец, на припухшие, алые губы. Ещё миг — и я уже не совладаю с собой.

С трудом разжал руки.

Она подняла голову и посмотрела на меня. Я провёл большим пальцем по её щеке, и сказал, не узнавая собственного голоса:

— Прости…

Она не ответила словами.

Только подняла руку и положила ладонь мне на щёку, нежно погладив.

От её ласки у меня перехватило горло.

Я отстранился, тяжело выдохнул и заставил себя сделать шаг назад.

Катерина Ивановна опустила руку и ровным голосом сказала:

— Теперь… идите.

Я кивнул, не доверяя своему голосу и вышел во двор. Мороз ударил в лицо, пытаясь привести меня в чувство.

…Я моргнул, возвращаясь в настоящее.

В горнице полутемно. Масляная лампа горела ровно, не коптела и не дрожала от сквозняка: фитиль в ней был прикрыт стеклянным колпаком. Очередная выдумка моей жены — всё-то у неё выходило ладно да к месту.

Я шагнул ближе, коснулся губами плеча, слушая, как сбивается её дыхание. Она обняла меня за шею и в этом движении было всё — доверие, привязанность, любовь. Я целовал её медленно, смакуя медовые губы.

Я поднял её на руки и осторожно опустил на постель.

От её дрожи под моими руками во мне поднимался тяжёлый, сладкий жар. Катя не терпела меня, а принимала и отвечала с нежностью и страстью. С первой нашей ночи так.

И это пьянило почище хмельного, когда жена сама тянется навстречу.

Когда всё стихло и она лежала у меня на груди, тёплая и родная, я подумал: вот оно — счастье.

— Катенька. Сердце моё… — выдохнул я, поцеловав её в волосы.

Она приподнялась на локте, ласково улыбнулась и потянулась к моим губам.