Глава 28: По-человечески
Воздух в переговорной пах дорогой кожей, свежемолотым кофе и неподдельной властью. Глеб Бармин, откинувшись в своем кресле на дальней стороне стола длиной с взлетно-посадочную полосу, с видом полководца, наблюдающего за маневрами противника, слушал презентацию потенциальных немецких партнеров. Его лицо было привычной каменной маской, лишь легкое движение пальца по ручке Montblanc выдавало внутреннюю работу ума. Переговоры шли идеально. Немцы были впечатлены, цифры складывались в красивую картинку, и сделка, которая должна была вывести «Альфа-Консалтинг» на принципиально новый уровень, была почти в кармане.
«Идеально. Четко. По плану. Никаких сантиментов, только цифры и выгода. Как я и люблю», — с удовлетворением констатировал про себя Глеб, мысленно уже подсчитывая рост капитализации.
Его телефон, лежащий экраном вниз на столе, завибрировал тихо, но настойчиво. Глеб, не глядя, смахнул уведомление. Потом еще одно. И еще. С нарастающей раздражающей частотой. Немецкий партнер, Herr Мюллер, уже начал поглядывать на аппарат с легким недоумением.
«Черт, кто смеет? Ирина? Максим? Надо же было предупредить, что сегодня я недоступен ни для чего, кроме этого контракта», — внутренне закипая, Глеб украдкой взглянул на экран под столом.
Сообщения были не от работы. Они были от Софии Орловой. И их тон, даже в сухих строчках смс, заставил кровь в его жилах похолодеть.
«Артему плохо. Очень. Температура под 40, не сбивается. Кашель дикий. Я вызвала скорую, но они говорят, что все заняты, ждать не знаю сколько. Я не знаю, что делать. Он весь горит».
Мир, состоящий из четких графиков, KPI и миллионов евро, рухнул в одно мгновение. Переговорная, еще секунду назад бывшая ареной его триумфа, вдруг стала душной ловушкой. Голос Herr Мюллера превратился в отдаленный гул, словно доносившийся из-под толщи воды. Глеб увидел не цифры на проекторе, а лицо сына — бледное, вспотевшее, с лихорадочным румянцем на щеках. Его Артем. Его тихий, умный мальчик, который ненавидел болеть и никогда не жаловался. Если София пишет «плохо ОЧЕНЬ» — значит, дело пахнет керосином.
«Скорая не едет. Температура 40. Один дома. Я за тысячу километров. Черт. ЧЕРТ!» — паника, холодная и липкая, сжала его горло, заставила сердце бешено колотиться где-то в районе ушей. Он почувствовал абсолютную, животную беспомощность. Он, Глеб Бармин, который мог одним взглядом остановить разбушевавшийся отдел продаж, который диктовал условия рынку, сейчас не мог дотянуться до своего ребенка.
— Herr Бармин? Все в порядке? Вы выглядите… нехорошо. — Herr Мюллер прервал свое выступление, его бровь поползла вверх с чисто немецким беспокойством.
Глеб заставил себя сделать глоток ледяной воды из хрустального бокала. Рука дрожала, вода расплескалась.
— Прошу прощения, — его голос прозвучал хрипло, чужим. — Это… срочное семейное дело. Мне необходимо…
Он не знал, что сказать. Сорвать многомиллионные переговоры из-за болезни сына? В его мире это приравнивалось к самоубийству. Но мысль о том, что Артем там один, в бреду, а скорая, возможно, не приедет еще час, сводила с ума.
«Надо звонить Ларисе». Мысль пронеслась сама собой, мгновенная и неоспоримая. Не Ирине, не секретарше, не заказать платную службу сиделок. Именно Ларисе. Потому что она не поддастся панике. Потому что она знает, что делать. Потому что она… потому что она Лариса .
— Мне необходимо сделать один экстренный звонок. Пять минут. Прошу меня извинить, — Глеб поднялся, не глядя на ошарашенные лица партнеров, и вышел в коридор, на ходу набирая ее номер.
Трубку взяли почти сразу. Голос Ларисы был ровным, деловым, но без привычной стальной поволоки. Она была дома.
— Глеб Викторович? У вас пожар на объекте или просто решили проверить, как я соблюдаю новый регламент удаленки? — в ее тоне прозвучала легкая усталая насмешка.
— Артем, — выпалил Глеб, не в силах подобрать другие слова. — Он сильно заболел. Температура под сорок. Скорая не едет. София с ним, но она не справляется. Я в Германии. Переговоры… — он замолчал, пытаясь проглотить комок в горле.
На той стороне провода наступила секундная, но очень глубокая тишина. Он буквально физически ощутил, как ее мозг переключился с режима «Грымза» на режим «кризис-менеджер уровня «бог».
— Адрес Артема есть. София на связи. — голос Ларисы стал резким, быстрым, без единой ноты сомнения или вопроса. — Больше не звоните, вы мне мешаете работать. Разбирайтесь со своими немцами. — Связь прервалась.
Глеб прислонился лбом к холодному стеклу панорамного окна. За спиной в переговорной копилось недоумение, а может, уже и раздражение. Но сейчас ему было плевать.
«Она справится. Она должна справиться» , — твердил он себе как мантру, глядя на немцев и не слыша ни слова.
Лариса Орлова, услышав в голосе Глеба ту самую, редкую ноту беспомощной паники, отбросила ноутбук с отчетом по оптимизации ФОТ. Все ее принципиальные разногласия с «Узурпатором», все «феодальные вотчины» и «диктаторские замашки» мгновенно испарились, уступив место простому, ясному импульсу: ребенку плохо, надо помочь .
Она действовала со скоростью и точностью хорошо отлаженного механизма.
Шаг первый: звонок Софии. Дочь ответила сдавленным, заплаканным голосом. Лариса говорила коротко, четко, без лишних эмоций: «София, дыши. Я уже выезжаю. Открой мне дверь. Покажи Артема врачу по видео, если сможешь. Какая у него точная температура? Давно? Есть ли сыпь? Одышка? Почему сразу мне не позвонила?»
Шаг второй: пока София отвечала, Лариса одной рукой набирала номер своего старого знакомого, врача-педиатра с золотыми руками и платиновыми расценками, Антона Викторовича. Никаких скорых, никаких очередей в поликлиниках.
— Антон, срочно. Мальчик 15 лет, температура 39.8, сильный кашель. Адрес… — она продиктовала адрес Глеба, который знала, как ни странно, наизусть. — Через двадцать минут буду на месте. Встречаемся там.
Шаг третий: онлайн-аптека. Быстрый заказ всего, что может понадобиться при гриппе с осложнениями — от жаропонижающих до ингалятора и хороших противовирусных. С доставкой «на дом» (то есть на квартиру Бармина) в течение часа.
Шаг четвертый: бросила в сумку ноутбук, блокнот, зарядку, свой термос с чаем и… плюшевого кота Софии, который был ее талисманом. «Пригодится для моральной поддержки» , — мелькнула практичная мысль.
Через пятнадцать минут она уже стояла на пороге просторной, но на удивление безликой и пустой квартиры Глеба. Ее встретила заплаканная София.
— Мама… — София бросилась к ней, чуть не сбив с ног.
— Тихо, солнышко, тихо. Где пациент? — Лариса обняла ее за плечи и уверенно повела по коридору.
Артем лежал в своей комнате, уткнувшись лицом в подушку. Комната была идеальным воплощением подросткового минимализма: голые стены, мощный компьютер, полка с книгами по программированию и пара моделей спутников. Сейчас он был не похож на самого себя — красный, взмокший, дышал тяжело и прерывисто.
Лариса присела на край кровати, положила прохладную ладонь ему на лоб. Он был сухим и обжигающе горячим.
— Артем, это Лариса Дмитриевна. Сейчас приедет врач. Держись, — сказала она твердо, по-деловому.
Он промычал что-то невнятное и ушел в очередной приступ кашля.
В этот момент пришел Антон Викторович — невозмутимый, с умными глазами и дорогой кожаной сумкой вместо банального чемоданчика. Осмотр был быстрым и профессиональным.
— Ангина? — спросила Лариса, глядя, как он светит фонариком в горло Артема.
— Куда хуже. Грипп, похоже, дал осложнение. Подозрение на начинающийся бронхит. Будем лечить агрессивно, чтобы не дошло до пневмонии, — констатировал врач, уже доставая упаковку антибиотиков. — Уколы, ингаляции, строгий постельный режим. Кто будет ухаживать?
— Я, — без колебаний сказала Лариса. — София, ты мне будешь помогать! — повернулась она к дочери.
Та кивнула, смотря на нее с обожанием.
Дальше пошел четкий медицинский протокол, который Лариса организовала с той же эффективностью, с какой проводила оптимизацию штатного расписания. Она развесила по стенам листочки с графиком приема лекарств, поставила будильники. Приехала доставка из аптеки — и квартира Бармина наполнилась спасительными пузырьками, ампулами и таблетками.
София, под чутким руководством Ларисы, оказалась на удивление собранной медсестрой. Она поила Артема чаем с малиной, меняла ему холодные компрессы на лоб, читала ему вслух отрывки из книг по физике, когда он бредил о «симуляции трения в условиях повышенной температуры».
Лариса же устроила свой штаб на кухне. Ее ноутбук мирно соседствовал с электронным термометром и пачкой антибиотиков. Она успевала отвечать на рабочие письма, участвовать в планерке по Zoom (с выключенной камерой, разумеется) и одновременно варить куриный бульон — по рецепту своей бабушки, который всегда ставил на ноги ее саму и Софию.
«Интересно, — думала она, помешивая бульон, — что скажет наш дорогой директор, если узнает, что я использую рабочее время для приготовления ему семейного обеда? Хотя нет, не ему. Артему. Это совсем другое дело. Не по КСО, а по-человечески».
Она посматривала на часы. Переговоры в Германии должны были вот-вот закончиться. Глеб не звонил. «И правильно. Значит, все под контролем и он не мешает» , — с удовлетворением подумала она.
К вечеру жар у Артема начал спадать. Он пропотел, заснул глубоким, уже не бредовым сном. София, вымотанная, уснула рядом на кресле, прижав к себе того самого плюшевого кота.
Лариса закрыла ноутбук. Самое страшное было позади. Она прошла в комнату к Артему, поправила ему одеяло, потрогала лоб — почти нормальный. Облегчение, теплое и тихое, разлилось по ее усталому телу. Она вернулась в гостиную, присела в глубокое кожаное кресло Глеба… и глаза ее сами собой закрылись. Адреналин отступил, и накопившаяся усталость накрыла с головой.
Глеб ворвался в квартиру глубокой ночью. Переговоры он все-таки довел до конца, подписал все бумаги в рекордные сроки, не проронив ни единого лишнего слова, и помчался в аэропорт на первой же машине. Весь путь он молчал, уставившись в одно место, и мысленно проигрывал самые страшные сценарии.
Он влетел в прихожую, сбрасывая на ходу дорогое пальто на пол. В квартире пахло… куриным бульоном и лекарствами. И было тихо. Слишком тихо.
Сердце его упало. Он боялся идти в комнату к сыну.
Медленно, на цыпочках, он заглянул в спальню. При свете ночника увидел спящего Артема. Румянец сошел, дыхание было ровным, глубоким. На полу, свернувшись калачиком на пледе, спала София. На тумбочке стояли пузырьки с лекарствами, график их приема, выписанный четким почерком, и кружка с недопитым чаем.
Глеб отступил, прислонился к косяку двери и закрыл глаза, позволяя волне безумного облегчения смыть многчасовое напряжение. Он простоял так несколько минут, просто слушая ровное дыхание сына.
Потом вышел в гостиную, чтобы найти воду, и замер.
В его кресле, подложив под голову свой пиджак, спала Лариса Орлова. Рядом на столе стоял ее ноутбук с потухшим экраном, папка с бумагами, пустая кружка и… электронный термометр. Ее лицо, обычно такое собранное и строгое, сейчас было размягченным во сне, без привычной складки озабоченности между бровей. Прядь волос выбилась из строгой прически и касалась ее щеки. Она выглядела уязвимой. И невероятно красивой.
Он стоял и смотрел на нее. На эту женщину, которая могла на совещании разнести его в пух и прах цитатами из ТК РФ, а потом примчаться по первому зову (даже не по ее зову, а по его паническому воплю) и навести здесь, в его доме, идеальный порядок. Не потому, что должна. А потому что… потому что она — Лариса.
Он не видел хаоса после болезни. Он видел расставленные по порядку лекарства, график на листочке, кастрюлю с бульоном на плите. Он видел спящую дочь Ларисы, укрытую пледом. Он видел ее саму — уставшую, уснувшую в чужом кресле, но не сдавшую позиции.
Что-то в его груди, годами скованное льдом прагматизма, властолюбия и недоверия, сжалось, а потом растаяло окончательно и бесповоротно. Это было сильнее, чем уважение. Сильнее, чем благодарность. Это было что-то теплое, щемящее и абсолютно пугающее своей силой.
Он тихо подошел, взял с полки еще один плед и осторожно, чтобы не разбудить, накрыл ее. Его пальцы случайно коснулись ее руки. Она вздрогнула во сне, пробормотала что-то невнятное, но не проснулась.
Глеб отступил назад и просто смотрел на нее. «Узурпатор» стоял побежденный. Но впервые в жизни поражение казалось ему величайшей победой.
«Лариса…» — прошептал он мысленно, и в этом одном слове поместилось все: спасибо, извини, я был слепым идиотом, и… что-то еще. Что-то, о чем он пока не смел думать вслух.
Он повернулся и на цыпочках пошел на кухню, чтобы разогреть тот самый бульон. Впервые за долгие годы ему захотелось не командовать, а заботиться. И это чувство было пугающе новым и бесконечно правильным.