Глава 28

Оказалось, что пустым людям живётся проще. Легче. Спокойней.

Никаких сожалений, никаких переживаний, никаких радостей — одна сплошная пустота.

Наверное, так себя чувствуют пластиковые куклы, что стоят на полках магазинов и безразлично глядят на всё происходящее вокруг них. Их не беспокоят людские радости, им безразличные слезы горя… они просто стоят, безразличные ко всему снаружи и абсолютно пустые внутри.

Но…признаться честно, мне где-то нравилось это состояние. По крайней мере, я стала реже просыпаться от кошмаров, реже видеть себя поломанной игрушкой в его машине, под ним… Вспоминать это все ещё было больно — и я делала всё возможное, чтобы выкинуть эти воспоминания из своей памяти. О том, как он всё уничтожил.

Безразличие на самом деле не убивает. Оно дарит исцеление.

Представив себя безразличной пустой куклой, я вдруг поняла, что мне теперь не надо больше никого бояться… А что бояться, если всё самое ужасное уже произошло?

Я также ни о чем не сожалела — как можно жалеть преступника и монстра, который лишь прикидывался человеком.

 Не надо было и горевать о своей любви — у пустых кукол нет чувств, и их не тревожит отсутствие подобного пустяка у других.

Растеряв от боли все свои мысли, я просто жила – продолжала жить – не стараясь больше думать ни о чем серьёзном.

Правда, сам монстр этого не понимал.

Он то и дело появлялся в моей жизни:  случайно оказывался рядом с моей работой, когда я вечером выходила на улицу;  внезапно стал закупать продукты в Пятёрочке возле моего дома — и именно тогда, когда я там оказывалась. А ещё он, на правах единственного зятя, часто навещал моих родных.

Избежать последнего оказалось самым сложным.

Когда бабушку выписали из больницы, они с мамой вернулись жить в частный дом. Добираться до них из города было не совсем просто: на такси – дорого, на автобусах – долго и неудобно. А ещё, автобусы ходили редко…

Монстру нравилось подстраивать моменты, когда я вынуждено соглашалась на его помощь. Это были самые страшные, самые темные для меня моменты, потому что в машине — неважно какой именно — бездушная кукла всегда исчезала.

Оказываясь на сидении автомобиля рядом с НИМ, я физически слышала её крики — девушки, что любила его когда-то. Она все ещё оставалась здесь, в машине — все ещё кричала и плакала.

Монстр, не понимая, что своими действиями, он делает только хуже, принимался обнимать меня, успокаивать… даже целовать, но ничего не помогало — я видела её фигуру в порванной одежде. Она — та прежняя я, забившись в угол сидения, выла от отчаяния.

А меня каждый раз колотила нервная дрожь.

Я делала все, чтобы как можно реже соглашаться на совместные с ним поездки.

 Правда, на моё счастье, однажды по дороге к дому родных мне встретилась попутка с очень дружелюбной женщиной-водителем.  В тот день я решила сэкономить на такси и, выйдя на нужной автобусной остановке, шагала с тяжелой сумкой на перевес к посёлку, где жили мама и бабушка.

Лариса, так звали притормозившую возле меня женщину, оказалась помощницей по хозяйству в одном из соседних с нашим домов. Энергичная веселушка сама предложила мне созваниваться в дни, когда я соберусь навестить своих родных и даже поделилась своим примерным расписанием.

— Люди должны помогать друг другу, — вздохнула она. – А потом, я за разумное потребление: вдвоём не так стыдно эксплуатировать личный транспорт. Все эти выхлопы…

 Я машинально кивала, понимая, что меня это тоже когда-то волновало: экология, сохранение природы, помощь другим людям… Когда мне стало всё равно?

Я ужаснулась, поняв, что моё превращение  в потребителя началось не сейчас, когда монстр показал себя во всей красе, а намного раньше, ещё когда Соболев силой вынудил меня расписаться с ним.  Пластиковая кукла рассмеялась — оказывается, он начал уничтожать меня с самого начала.

Разумеется, я переводила Ларисе деньги за каждую поездку, но подобные поездки все равно получались значительно дешевле, чем такси.

А ещё, это здорово бесило монстра.

Каждый раз, видя Ларису, он едва сдерживал злость.  Присматриваясь к нему, я замечала, как появляются желваки на его лице, как суживаются в прищуре глаза … но он каким-то образом сдерживался, сильно удивляя меня своей выдержкой.

Впрочем… Монстру нравилось пытать  другими способами.

Вскоре он нашёл новый вариант пытки, на этот раз – фальшивой нежностью. Он пользовался любой возможностью, чтобы продемонстрировать мне это. Оказываясь рядом со мной, он хватал меня за руки, за талию, притягивал к себе … или просто стоял, прижимая моё тело к своему. А когда я прекращала вырываться, то он принимался меня целовать и не прекращал своих попыток до тех пор, пока я не срывалась на крик.

 Мне было страшно оказываться в его руках — я хорошо запомнила, что могут сделать со мной руки этого мужчины. И не только руки.

— Девочка моя, — шептал монстр, прикидываясь сейчас моим нежным мужем. – Яна…

Он продолжал попросить у меня прощения.

Чувствовалось, как тяжело ему это дается, но он все же выплевывал из себя эти слова сожаления, предполагая, наверное, что я снова пойму и прощу.

Я вынуждено признавала, что он был не так уж и не прав: однажды, я простила ему и секс с сестрой, и грубые оральные утехи.

Но теперь всё было по-другому.  Спрятав кричащую от ужаса и боли женщину глубоко внутри себя, я с удивлением смотрела на этого высокого, сильного мужчину и не могла поверить, что он меня не покалечил. Нет, ну правда, если бы он просто на меня навалился всем весом…

Кроме этого, монстр, видимо, по привычке использовал свои неограниченные денежные возможности. Кроме многочисленных дорогих подарков, которые  неизменно отправлялись назад дарителю, теперь я каждый день  получала по огромному букету белых ароматных роз.

Белые розы традиционно означают искреннюю любовь и верность мужчины к своей избраннице.

Ха-Ха! Любовь и верность. Ну, конечно.

Получив утром букет, я незамедлительно выкидывала его в мусорку, а он снова появлялся на моем рабочем месте. Когда я расправлялась и с ним, то новый букет— близнец предыдущего – появлялся возле моей двери уже вечером.

Я упорно выкидывала букеты, отрешённо наблюдая за тем, как нежные лепестки цветов падают в грязные мусорные баки.

И только в  подобные моменты я могла искренне, по-настоящему, заплакать: мне казалось, что эти ещё не полностью распустившееся бутоны напоминают мою душу, которую навсегда запачкали в грязи и отходах.

Однажды, рыдая возле помойки, я почувствовала на себе чужие руки.  Монстру, должно быть, стало скучно – и он самолично явился понаблюдать за результатом своих усилий.

— Яна, ну ты что, девочка…

Он ещё и пытался меня утешить, словно не понимая, кто является всему виной.

— Девочка моя, тебе что, не нравятся цветы, да? – спросил он, целуя моё лицо. – Ты не хочешь больше цветов?

— Я не хочу больше тебя! – замотала я головой, безуспешно пытаясь избежать навязанных нежностей.

Он…  он целовал, обнимал, просил прощения, предлагал уехать куда-нибудь на отдых, будто не понимая или делая вид, что не понимает, что это он убил меня.  Что он — единственная причина всех моих горестей.

Сбежав от монстра домой, я какое-то время пряталась в тишине квартиры. На самом деле пряталась – за диваном, испугавшись, что он может запросто открыть хлипкую хозяйскую дверь. Я просидела там до ночи, а потом ещё целый день бегала от окна комнаты до окна кухни — благо, что это был выходной день, и мне можно было не выходить на улицу.

Потом…  не знаю, как,  но я как-то сумела смириться со своей новой жизнью.

 На самом деле, смириться.  Должно быть, это не крысы, не тараканы, а человек – тот вид, который сможет выжить в любых обстоятельствах.  Я вот наивно думала, что умру, что не смогу пережить то,  что со мной сделал монстр, но…  пережила. Причем это вышло как-то само собой.

И я даже начала по-новой улыбаться.

Правда, я на всякий случай сократила общение с мамой и бабушкой – тем почему-то очень не нравилась моя улыбка. Пришлось, конечно, соврать, что заведующая что-то напутала с отпусками сотрудников, поэтому мне приходится вкалывать за двоих: мол, я за рабочую неделю так устаю на работе, что все бытовые дела приходится откладывать на выходные…

Нет, я к ним по-прежнему ездила в один из своих выходных дней, но просто значительно сократила свои визиты. Так мне было проще удержать лицо, не выдать своих чувств (точнее, их отсутствия), и не начать выть в голос, когда мама или бабуля в очередной раз нахваливали монстра.

Да, мы с монстром по-прежнему, не сговариваясь, изображали близких друзей. Не знаю, как, но мама и бабушка до сих пор «ловились» на эту ложь —  это каким-то образом всё ещё работало, хотя и причиняло мне огромные страдания. Я ненавидела моменты, когда мне приходилось стоять рядом с монстром; есть с ним за одним столом, мыть после него посуду.

Но самое гадкое случалось в моменты, когда мы оставались наедине: монстр все ещё пытался внушить мне, что он раскаивается во всем случившемся, что он мечтает всё вернуть назад — и вернуть меня себе.

Я научилась не обращать внимания на его слова, пропускать их мимо ушей, не улавливать в них никакого смысла. Но как спрятаться от его поцелуев, которые жали, словно укусы ос, как избежать прикосновений, когда моя кожа вспыхивала словно бумажка, объятая огнём?

В такие минуты у меня случались короткие – очень короткие моменты — когда мне хотелось поверить словам монстра, потому что монстр на эти короткие мгновения превращался в моего Диму – мужчину, которого я когда-то любила.

Но потом я как будто в медленно съемке вспоминала всё то, что «мой Дима» делал со мной в машине — и начинала смеяться, каждый пугая своим смехом маму и бабушку.

Однажды мама, не выдержав, спросила меня, всё ли у меня хорошо.

— Всё нормально, мам, — пожала я плечами.

— Это касается тебя лично или ваших отношений с Димой? – продолжала настаивать мама.

— Почему ты спрашиваешь?

— Я же вижу, с тобой что-то происходит, — ответила мама. — И ещё твой новый смех…

—А что с ним не так? – не поняла я.

— Ты слышала, как смеется сыч? – тяжело вздохнула мама. — Яна, дочка, ты стала смеяться точь в точь как эта птица.

Я вздрогнула и отвела взгляд.

—Мам, не выдумывай.

—Бабушке тоже так кажется, — покачала головой мама. – Дочка, что с тобой происходит?

 — Ничего со мной не происходит. Ничего сверхъестественного.

— Но я же чувствую…

— Мам, бабушка попала в больницу, Анька пропала, — понимая, что этого будет недостаточно, я промямлила, — мне перестала нравиться моя работа.

— Так ты из-за работы, — всплеснула руками мама. — Яна, так чего же ты молчала!

Я пожала плечами, удивляясь тому, что мамино внимание зацепилось только на последнюю часть моей фразы. Мне не «не нравилась» моя работа… признаться честно, сейчас мне было всё равно, чем заниматься целыми днями; архив, пожалуй, что даже немного спасал, давая мне возможность немного отдохнуть от моих тяжелых мыслей.

— А что думает об этом Дима? – спросила мама. — Ты говорила с ним об этом?

Я замотала головой. Мне не о чем было говорить с монстром.

— Знаешь, и правильно, — неожиданно поддержала меня мама. — Твой Соболев тебя не поймёт. Дима прекрасный муж, но даже ему будет непонятно, какая такая нужда у замужней женщины состояться как профессионал.  Наоборот, решит ещё, что эта прекрасная возможность засадить тебя дома…

Я вздрогнула, представив себе такую возможность.

— Нет уж, — медленно пробормотала я. – Дома я сидеть не буду.

Мама согласно закивала.

— Дима – парень хороший, заботливый (я прикусила губу, чтобы не рассмеяться как сыч над этой маминой шуткой), но свой доход надо иметь всегда.

Если бы все дело было только в деньгах… Но я не могла ни рассказать, ни подать виду. А потому, я просто кивнула:

— Вот и я про то же, мам.

Мамуля вздохнула.

— И что думаешь? Куда душа у тебя сейчас душа лежит?

«Закрыться в каком нибудь доме и не выходить на улицу лет так сто?»

—Ммм… я подумала, что может, мне заняться иллюстрацией. Сейчас много разнообразных ресурсов, где художники продают своё творчество.

Мама задумчиво пожала плечами.

— Мне не кажется это надёжным заработком, но если тебе хочется попробовать, то почему бы и нет.

Заметив, что к дому подъехала машина Ларисы, я поспешила распрощаться с родительницей, радуясь возможности избежать дальнейших расспросов – по крайней мере, до следующей недели.

Я ненавидела себя за свою ложь.  Ведь раньше, до встречи с Соболевым, я принципиально никогда не врала; даже не знала, как правильно это делать.  Но что мне оставалось теперь, когда правда оказалась бы точно не во благо, а во вред? Я и думать не хотела, что случится с мамой и бабушкой, если они узнают всю правду о наших отношениях с монстром. 

Нет, теперь я уже даже не корила себя за ложь, которую скармливала своим родным. Теперь ложь стала частью моей жизни — нормой того ужаса, в который меня затянул Соболев и родная сестра. Теперь я избегала правды всеми силами, понимая, что любая часть настоящих событий убьет бабушку и, несомненно, покалечит маму.

— Это, конечно, не моё дело, — сказала Лариса, когда я садилась к ней в машину, — но с каждой неделей ты выглядишь всё хуже и хуже. У тебя ничего не болит?

Я думалась.

— Раньше болела душа… — протянула я, пристегивая ремень безопасности.

— А сейчас? Уже не болит? – спросила знакомая.

Я улыбнулась и покачала головой . Хотела даже рассмеяться, но потом, вспомнив по мой «сычиный» смех, решила на всякий случай сдержаться.

Лариса высадила меня на остановке неподалеку от дома. Мне надо было лишь пройти каких-то десять – пятнадцать минут по дорожке, но я с трудом преодолела это короткое расстояние.

Меня мутило от той лжи, в которой я теперь жила. Как будто меня полностью вычерпали. Не было больше той Яны, которой я себя помнила. У меня даже душа уже не болела… с каждым новым днем я чувствовала себя всё менее живой.

Закрыв глаза, я прислонилась к стволу березы, чтобы восстановить дыхание. Но стоило мне только отгородиться от окружающего мира, так тотчас в голове вспыхнули воспоминания о том, что убило меня: и моё отражение, истошно кричащее под тяжелым телом монстра.

Меня ещё сильнее замутило –  почувствовав уж совсем сильную дурноту, я согнулась – и меня вырвало прямо под корни березы.

— О, напилась-то уже шваль, — неожиданно громко рявкнула пожилая женщина, везущая за собой бренчащую сумку на колёсиках. — Одни алкоголики и шалавы в этом районе.

— Шалавы, — кивнула я, растягивая губы в саркастической улыбке. — Я скорее шалава, чем алкоголичка.

Женщина вдруг остановилась и пристально посмотрела на меня.

— Эй — нет, дочка, ошиблась я. Прости, старую. – Прищурившись, она вдруг спросила: — Кто тебя так сильно обидел, а? Душа в тебе еле теплится…

Не знаю, откуда она это поняла… Я никогда не верила ни в колдовство, ни в привороты. Но она откуда-то увидела?

— Муж. – Выплюнула я из себя это слово и почти лишившись сил съехала по стволу березы вниз, в зеленую траву.

— Вот оно чего, — старушка покачала головой. — Поди, изменил, а ты его, козла, любишь…

— Не люблю, — покачала я головой, и зачем-то второй раз повторила: — Не люблю!

— А если не любишь, то чего страдаешь?

Я замерла, понимая, что упрёк мне вышел справедливый.

— Домой иди, отдохни, — велела старушка, покатив за собой тележку с продуктами.

Войдя в квартиру, я сразу прошла в ванную, чтобы прополоскать рот. Заодно умывшись, промокнула лицо мягким полотенцем — и, стараясь не смотреть на своё бледное отражение, пошла переодеваться в комнату.

Вопрос пожилой женщины выбил меня из колеи. Почему я страдаю от поступков этого чудовища? Почему это мне больно за то, что он сделал. Почему это я не могу спать? Почему я виню его не столько за ту боль, которую он мне причинил, а за то, что он всё разрушил.

Что – всё? Ничего ведь и не было.

Соболев хотел просто со мной поиграться – в перерывах используя мою сестру и других девушек. Только и всего. Остальное – мои наивные детские мечты.

Меня даже пробил холодный пот, когда я поняла, насколько была права та женщина с тележкой.

И тогда меня вдруг внезапно испугала тишина, стоящая в квартире. Сегодня мне было страшно  оставаться в тишине дома.

Включив телевизор, я несколько минут просто щелкала по каналам, пытаясь найти что-то легкое, что могло бы сойти за фон.

А мысли все ещё крутились вокруг того вопроса. Неужели я всё ещё люблю Соболева?

Между тем по телевизору показывали какой-то фильм, про любовные страдания двух наивных докторов, которых ради своей выгоды разлучили коварные люди.

«Бразильские страсти», — подумала я … и не стала переключать канал.

Страдания по телевизору выглядели фальшиво, не натурально, и потому, наблюдать за всем этим действом было не больно, а скорее весело.

Пока герои разбирались в том, кто кого любит, я думала о том, как смешно всё это выглядит со стороны… наверное, и мои страдания выглядят также: несусветной глупостью наивной чудачки.

Потом я пошла в душ и долго стояла под водой, думая о том, как мне жить дальше.

Капли воды, стекающие по кафелю, напоминали то ли дождь, то ли слезы… и я не заметила, как начала водить по ним пальцем, медленно рисуя слово «развод». У Соболева не было теперь не осталось тузов в рукаве — он не мог помешать мне получить заветную свободу. Тем более, что я с лихвой за неё заплатила.

Я вышла из душа, когда по телевизору началась вторая серия «бразильских страданий». Теперь уже одна из злых героинь изображала беременность от « положительного» героя.

Я мысленно усмехнулась – не такой уж он и «положительный», если допустил, что женщина может быть от него беременной. Значит, защитой наш молодец воспользоваться не пожелал – вот тебе и положительный герой.

А потом меня как стеной огня окатило после этой мысли: ОН тоже не пользовался защитой. Не то, чтобы я боялась беременности — мы около года жили не предохраняясь, и если уж тогда ничего не получалось, то сейчас, от одного раза, вряд ли что-то могло резко измениться, только… перед глазами стояла та сцена из ночного клуба. Монстр взял меня силой после своих развлечений в клубе, с девушками легкого поведения.

Теперь меня снова бросило в холодный пот. А что, если мой монстр, как и киношный герой, решил не пользоваться защитой. Что, если он подхватил какую-нибудь гадость от одной из девиц — их тех, что его развлекали? Я в ужасе понимала, что сама нахожусь в зоне риска — не по своей воле, но кого это волнует.

Я решила, что завтра же отправлюсь в поликлинику и сдам все анализы… А если будет надо – то пролечусь. Пролечусь и, наконец, выкину из головы этого монстра.

Я выключила телевизор и забралась под одеяло, надеясь поскорее заснуть.

К сожалению, мое желание сбылось: несмотря на позднюю истерику, я провалилась в сон буквально за несколько минут. Это был темный, вязкий, и злой кошмар, где я все ещё сидела в машине с монстром. Он снова и снова проделывал это со мной, затем заставляя ублажать его орально — а сбоку, обняв старую зеркальную раму, сидела Анька, и ругала меня за то, что я не умею порадовать мужчину.

Проснулась я от собственного крика.