Глава 11

Леван

Женя уезжает к ветеринару, и только тогда я хоть немного расслабляюсь. Нина сидит на полу, раскладывая фломастеры по цветам — она любит порядок, но эта любовь носит довольно выборочный характер. Я бы сказал, что она тяготеет к системности, а не к порядку как таковому.

— Пап, а когда Пряник поправится, мы его отпустим?

— Посмотрим, Нин. Может, он здоров. Другое дело, что без матери он может оказаться совершенно не приспособленным к жизни в дикой природе.

— И что же тогда? Он останется с нами? — у Нины загораются глазки.

— Не думаю, что квартира — хорошее место для этого. Может, нам удастся найти специализированный питомник. Давай дождемся результата и будем решать проблемы по мере их поступления.

Соглашаясь со мной, Нина деловито кивает и с головой погружается в творчество. А я остаюсь один на один с воспоминаниями о сегодняшнем утре. Вот бы кто мне сказал, кем будет мой тесть. Я бы посмеялся. В моей картине мира такого не могло быть в принципе. Потому что связываться с ментами любых мастей — западло. Тем более родниться. Он же ко всему прочему даже не мент. Он… хуже. Думаю, Женя не до конца понимает насколько.

— Даю тебе час на то, чтобы собрать манатки и свалить, — говорит Василий Георгиевич, щурясь от сигаретного дыма.

— Не могу, — быкую я. — Этот адрес указан во всех ментовских документах. Я обязан пребывать по месту прописки.

— Считай, эту обязанность я с тебя снял.

— Да ладно? А что так? — просовываю руки в карманы, сам не понимая, на кой черт накаляю. У мужика, конечно, нервы как канаты, но охуевать тоже не стоит. А я прям на амбразуру лезу. Слабоумие и отвага.

Василий Георгиевич с силой затягивается, задумчиво глядя куда-то поверх моей головы. Ему это, кстати, не трудно. Во мне метр восемьдесят шесть, а в этом мутанте, наверное, больше метра девяноста.

— Не советую, — наконец, выдает он.

— Что?

— Испытывать мое терпение.

Все моя нелюбовь к ментам, впитанная с молоком матери, встает на дыбы. Самое удивительное, что я понимаю — реально не стоит. А все равно не могу угомонить чертей, рвущихся наружу.

— Это ж даже по понятиям — не катит, — продолжает он.

— Что?

— Использовать женщину втемную.

Значит, не сомневается этот хмырь, что Леван — не Леван, да? А где один, там и другие. Ч-черт. Неужели я и впрямь где-то подставился? Маловероятно, но все же…

Или же дело в том, что передо мной крутой спец?

— Василий Георгиевич, послушай… те… — Леван-то с ним, небось, на вы и с пиететом, так ведь? Заставляю и себя выкать, хотя выходит криво. Тесть дергает уголком губ. Весело ему, да? Думает, взял меня за жопу? Так ведь что я не я, еще доказать нужно. Впрочем… Моим недругам будет достаточно усомниться. А там… — Я понимаю вас, как отца. Я за Нину тоже порву кого хочешь, — говорю и понимаю, что тут я вообще не лгу. Прикипел я к мелкой за эти дни. Не зря же говорят — кровь не водица, так?

— Да неужели? — иронично замечает Василий Георгиевич.

— Представьте себе. И Женю никому не позволю обидеть.

— Ее до тебя, мудак ты блудливый, никто и не обижал! — рявкает тесть. Беснующаяся вокруг нас Аперолька падает на брюхо. И глядя перед собой глазами, полными обожаниями, вываливает язык.

— Мне жаль, что все так получилось. Да, я наломал дров, но планирую это исправить, — захожу с другого бока.

— Ты это ей можешь заливать, — хмыкает, подкуривая новую сигарету от истлевшей. — А мне не надо. В общем, я все сказал. Сейчас собираешь вещи и...

— Нет.

— Да. Ребятки, которым ты перешел дорогу, конечно, дебилы, но раз я сложил два и два, то и они могут. На тебя мне насрать, но если что-то случится с девочками…

— Я не понимаю, о чем вы! — рявкаю я, а сам… Черт, сам же осознаю, что мудак дело говорит! Разве я об этом не думал? Еще как. Так почему же продолжаю творить херню?! Жили они без меня — и дальше проживут. Я же сделаю все, чтобы облегчить эту самую жизнь, теперь, когда немного больше вовлекся и понял, где был неправ. Мне не жалко ни алиментов, ни внимания. Современные технологии позволяют общаться с малой нон-стопом из любой точки земного шара. Участвовать хоть так в ее жизни. А Женька… Эта девочка действительно достойна лучшего.

Уж не Валентина ли? — зудит внутри насмешливый голос. Да твою ж мать!

И тут я, наверное, могу сказать, что мне вполне по силам обеспечить безопасность жене и дочери. Все же я тоже не лох, и пусть у нас с отцом Жени разная школа, у меня, может, даже побольше возможностей. Потому что он скован рамкой закона. А я — нет. Но вот ведь какая штука… Я действительно не хочу подвергать их даже малейшей опасности. Потому что за эти дни… хрен его знает, как объяснить, Женя с Ниной стали для меня… стали…

— Ты уедешь сейчас, — делая длинные паузы между словами, внушает Василий Георгиевич.

Зубы сводит. И все еще хочется его послать, но… В чем он неправ, если так разобраться? Я наломал дров. Лишил Женьку права знать, что ее муж погиб, выставил все, как мне нужно, перевернув с ног на голову ее жизнь с дочкой, раздавил самооценку, заставил страдать, думать раз за разом, что же она сделала не так, где просчиталась…

Открываю рот, чтобы сказать «ладно», но не могу выдавить из себя ни слова. Ограничиваюсь коротким кивком. Василий Георгиевич еще больше сощуривается и тоже кивает каким-то своим мыслям. Подхватывает извозившуюся в грязи Аперольку под пузо и первый шагает к крыльцу. В квартиру поднимаемся молча. Тесть, очевидно, абсолютно довольный собой. И абсолютно взорванный я.

Уговариваю себя, что стоит вернуться к своей прежней жизни, как все очень быстро забудется. Захожу на кухню, где все так по-домашнему. Бросаю взгляд на Женьку, Нину… А та чуть не плачет, и… Шлю все к черту! И тестя. И все «это неправильно». И свои попытки убедить себя в обратном.

Совершенно неожиданно именно Нина с Женей встают на мою защиту. Точней… С Ниной все было и так понятно. А вот Женя смогла меня удивить.

Василий Георгиевич уходит, и мне его даже жаль. Он явно в растерянности, а это не то чувство, с которым он может мириться. Самое смешное, что я как никто его понимаю. Потому что для меня тоже многое в новинку. И непонятно ничего. Я что… Правда хочу остаться? Ведь если нет, зачем это все тогда? Зачем я погружаюсь в этих девочек и их проблемы все глубже?

Отвлекая меня от мыслей, Нина оставляет свое рисование и забирается ко мне под бочок. Щекочу ее — она смеется, вжимаясь носом мне в шею. Душу стягивает щемящая боль. Глажу мелкую по волосам. Сейчас-то у меня они вьются совсем не так, как в детстве. А у нее… так. Она просто наша с Леваном маленькая копия… в юбке! Момент, когда Нина вырубается, проходит мимо меня. Дети реально не засыпают, они отключаются: бамс — и тишина.

Сам я тоже не особенно выспался, так что укладываюсь поудобнее, прикрываю глаза и засыпаю едва ли не так же быстро, как мелкая. Просыпаюсь от того, что на меня кто-то смотрит. Женя. Стоит, скрестив руки на груди. Волосы чуть взъерошены ветром, губы поджаты. Еще немного, и как в той сказке завопит — кто спал в моей кроватке?!

— Давно вернулась?

— Только что.

— М-м-м… И что? Любуешься?

— Тобой, что ли? — фыркает. — Чего я там не видела?

Оу, ну, тут мы уже повторяемся. Отчего-то волнуюсь. Киваю на пакет из ветклиники, зажатый в её руке:

— Ну, что сказали?

— Прянику примерно месяц от роду. Птенец упитан, в обезвоживании не замечен. Двигательная активность в норме… ну, настолько, насколько это вообще возможно в его случае.

— Это я заметил, — бурчу.

— Из плохого, — продолжает она, — у него пока не развиты охотничьи реакции. Если оставить его, как есть, он погибнет. Поэтому либо мы ищем центр реабилитации, где его научат добывать еду, летать и жить в природе… либо…

— Либо? — подаюсь вперёд.

— Никаких либо, — Женя закатывает глаза. — Он хищник. Через пару месяцев он здорово вымахает и вполне сможет сожрать и Бориса, и Апероль.

— Борьку не жалко, — честно признаюсь.

— Борьку жалко мне, — фыркает она. — Поэтому центр — лучший вариант. Они сказали, что возьмут Пряника, но не раньше, чем через неделю.

— Остается надеяться, что за эту неделю никто не пострадает.

Женя улыбается. Недолго, правда. Тут же сглаживая эмоцию:

— Ладно. Мне ещё ужин готовить.

Плетусь за Женей в кухню, как на веревочке. Часы на микроволновке показывают…

— Ого! Пять?! Что тебя так надолго задержало?

Женя, не поворачиваясь ко мне, шуршит пакетом под мойкой. Вид что надо. Задница у нее — отпад:

— Машина, — сообщает она, закидывая пару картофелин в раковину.

— Что машина? — туплю я, по самое не хочу впечатленный открывшимся мне видом.

— Сдохла.

Я моргаю.

— Это как — просто сдохла?

Она бросает на доску лук, режет слишком резко, будто вымещая на нем скопившуюся за день злость:

— Вот так, Леван! Ты вообще помнишь, сколько ей лет?!

Нет, конечно.

— Чего не позвонила? — непонятно почему злюсь.

— Кому? — она бросает взгляд через плечо.

— Мне! — рявкаю, опять же совсем не по делу. Женя отворачивается. Ее лопатки под тоненьким свитерком поднимаются и опускаются, как-то странно дрогнув.

— Наверное, потому, что давно привыкла сама решать свои проблемы.

И опять меня пробивает.

— Отвыкай.

— Серьезно? Господи, Кахиани… Зачем? Ты сегодня здесь, завтра неизвестно где.

Схватив полотенце, Женя принимается с остервенением тереть и без того безупречно чистую столешницу. Я немного задыхаюсь… Это больно. В смысле — ей больно. Но ее боль я почему-то ощущаю как свою собственную.

Интересно, а как это… Как? Когда тебя так любят?

— Жень, — шумно сглотнув, подхожу к ней вплотную. Губами утыкаюсь в макушку, руками сжимаю подрагивающие плечи. Мне не нужно видеть её лицо, чтобы понимать, как у нее подгорает... А у меня… У меня под рёбрами что-то едва ощутимо шевелится. Будто цветы распускаются, да… Мягко касаясь окаменевшего сердца нежными лепестками. Это совершенно новое, острое чувство.

Женя шепчет:

— Ой, оставь это все! Не надо… Не надо вот так… — но не отстраняется. Я вдавливаюсь лбом в её волосы, сжимаю её бедра сильнее, чем надо. Контроль ускользает.

— Как?

— Хватит, — чуть не плачет и, наконец, вырывается из моих рук. — Пойду посмотрю, как там Нина. Она что-то слишком долго спит.

И исчезает в коридоре.

А я остаюсь стоять посреди кухни, упершись ладонями в столешницу. Ебать. Что ж так накрывает-то?! Желание, злость, тревога, вина, что-то похожее на нежность и ещё что-то, очень похожее на страх.

Слышу шаги. Возвращается. Подлетает к шкафчику, достает аптечку. Меня пробивает холодом.

— Что случилось? — выдыхаю, подходя ближе. Женя ставит аптечку на стол, руки у нее немного трясутся.

— Температура, — бросает и добавляет с неприкрытой агрессией: — Ты не заметил?

— Нет.

— Ну, конечно, — зло усмехается она. Достает градусник, какие-то сиропы…

— Послушай, с ней было все хорошо, — уверенно говорю я. — Она рисовала, смеялась…

— Ясно.

«Что тебе ясно?!» — хочется заорать, но я сдерживаю свой темперамент. Потому что ей сейчас не до выяснения отношений, потому что она явно устала, потому что долгое отсутствие в их жизни как будто вообще лишило меня права что-то там предъявлять!

Я наваливаюсь на стол ладонями и говорю то единственное, что приходит в голову в такой ситуации:

— Звони в скорую!

— Зачем? Я и так знаю, что с ней, — отмахивается Женя, устремляясь к детской.

— Пока меня не было, ты успела получить диплом медицинского? — язвлю я.

— А ведь знаешь, что смешно? Я бы успела. Если бы ставила перед собой такую цель.

— Но не успела же!

— А тут волей неволей, Леванчик, станешь и врачом-педиатром, и психологом, и экономистом.

— Да, блин, Жень! Ну я же извинился!

— Ага. Молодец. Принеси воды. Я ей дам сироп.