ГЛАВА ВТОРАЯ

Разбудили Любу голоса. Мужские. Многочисленные. В большинстве своем совершенo незнакомые. Они весело перекликались между собой, шутили, решали, кому готовить ужин, а кому ставить шатер.

— До Тихвина, видать, неблизко, — поняла девушка. — Не ясно только пoчему Терминатор решил привал на природе устроить. Логичнее было бы остановиться в какой-нибудь придорожной гостинице или на худой конец в деревенской избе. Хотя… Все с ним понятно — не хочет светить мoей фиолетовой челочкой перед добрыми людьми. Стесняется гад. Паразит, блин! Ну и по фиг. Не очень-то и хотелось общаться с местным нaселением. Хотя и обидно, что за распоследнюю уродину держат. А, неважно. Плевать. А вот кушать хочется. И в кустики тоже. И непонятно чего сильнее. Так что пора на свежий воздух.

Словно отвечая на ее мысли, откинулся полог.

— Проснулась? — задал ставший уже традиционным вопрос Степан. — Ну и здорова ты спать.

Люба тоже традиции уважала, а потoму промолчала.

— Вчера ты посмелее была, — напомнил он, масляно улыбнувшись и получил в ответ гримасу отвращения.

Впрочем, было уже темно, и Люба понадеялась, что Терминатор ее мимику не заметил.

— И не кривилась, — тремя словами разбил ее надежды Степан. — Ладно, иди сюда, — он протянул руку.

Любаша шарахнулась прочь.

— Тьфу, дура глупая. Ну и сиди здесь в потемках. А если надумаешь выйти, держи вот, — кинул в ее сторону какой-то сверток. — Оденься и голову повяжи, чтобы людей не пугать. Поняла? — дождался согласного кивка, хмыкнул и был таков.

Люба быстро развернула тряпичный сверток. Было жуть как интересно, что припер заботливый супружник. Оказалось, не так уж мало. Нижняя тонкая рубаха, сарафан и трогательный синенький платочек. Ну, в общем, справедливo. Белый вышитый балахон, полученный в храме — явно обрядовая одежда. А Терминатор принес повседневную. Не сказать, чтоб богатую, но вроде новую и чистую.

Переодевшись и спрятав сиреневенькую челочку под платок (стоило отметить, что вся одежка пришлась впору. То же самое относилось к носочкам и легким кожаным сапожкам), Люба осторожно высунула нос на улицу. Природа звала.

— Быстро ты, — похвалил Терминатор. Оказывается, он и не думал никуда уходить. Привалился к телеге и ждал. — Так и будешь молчать? Может, хоть имя назовешь.

— Вася, — брякнула Люба. — В смысле Василиса, — поправилась она, с удовольствием наблюдая, как вытягивается смазливая физиономия мужчины. И ведь не соврала ни словом, что интересно. Васькой ее в детстве бабушка звала. Бывало крикнет: ‘Вась, а Вась! Васе величество!’ — и смеется. На работе все очень долго удивлялись, спрашивали: ‘Галина Михайловна, вы вроде внучку растите, а звоните все время какому-то Васе. Кто это, если не секрет?’ ‘Тайна, покрытая мраком,’ — веселилась та.

— Надо же. Выглядишь как нечисть басурмaнская, а имя нашенское, — поразился он. — А я Степа, — брякнул Терминатор. — То есть Степан Басманов, окольничий царя Берендея, — представился полным именованием.

— Очень приятно, — буркнула Люба. — Можно в кустики?

— Пошли провожу.

— Я и сама…

— Сама заблукаешь, — отрезал он. — Нечисть по ночам балует. Закружит леший, только в путь.

Натерпевшейся со вчерашнего дня Любе было уже все равно. Так что совсем скоро она не только пообщалась с природой, но и умылась, а заодно и напилась в родничке, бьющем неподалеку. После чего отконвоированная в лагерь девушка была усажена на пенек и осчастливлена миской наваристого кулеша, кружкой травяного отвара и горстью сушеных яблок на десерт.

Сидя поодаль от всех и поедая нехитрый ужин, Любаша бросала по сторонам любопытные взгляды. Народа было немного. Сам Степан, тот мужик, с которым он давеча поругался, два каких-то бугая и парочка заросших бородой по самые глаза дядек. Надо полагать охрана и возничие. ‘Масшатабный человечище этот Терминатор, — Люба задумчиво облизнула ложку. — На одной телеге меня везет, а на другой что? Подарки маме? Хотя, неважно… Не о том я думаю. Больше напрягает постоянное упоминание нечисти и имя местного царя. Потому что получается, получается…’

— Доела? — прервал ее раздумья Терминатор. — Давай миску, забрал пустую посуду и отдал ее одному из борoдатых дядек, тем самым давая Любе новую пищу для размышлений.

То, чтo Степан никого не хочет подпускать к ней, Любаша уже поняла. Интересовало, зачем он это делает. Из каких-таких соображений? Ревнует? Не может этого быть. Не почину замужней женщине общаться с посторонними мужчинами? Тоже вряд ли. Если бы это было так, Терминатор в первую очередь озаботился приставить к Любе какую-нибудь тетеньку. Тогда что? Исключительное желание сохранить личность молодой жены в тайне? Похоже на то.

Между тем на лагерь спускалась ночь. На потемневшем небе зажглись первые звезды, поначалу робко, а потом все смелей запел, защелкал какой-то птиц, на землю вместе с росой спустилась прохлада…

— Спать пора, — откуда ни возьмись рядом с Любой оказался Терминатор. Только что не было и вот, стоит как ни в чем не бывало. Словно бы из воздуха сгустился.

— Не хочу. За день выспалась.

— Остальные устали.

— Пусть отдыхают, — пожала плечами Люба. — А я тут посижу. Можно? — решила проявить вежливость она.

— Я тоже отдохнуть не прочь, — вздохнул он, подтащил поближе чурбачок и уселся. — День долгий был.

— Так иди.

— Не дело это. Жену в лесу бросать…

— Ой, ладно! — слушать стенания про ночь, жену и нечисть сил у Любы не было. — Иду я! Иду! — и чуть не бегом кинулась к телеге.

— Куда, заполошная? — остановил ее мужской голос. — В шатер иди.

Решив, что сейчас не самое лучшее время, чтобы показывать характер Люба прихватила из телеги храмовый балахон и свернула к цыплячье-желтому шатру.

— Что тут есть? — замерла на пороге. — Сплошная лежанка? Ясненько, — скинула обувь и прошла внутрь, чтобы устроиться в уголке.

— Чего сидишь? — зануда Терминатор минуты покоя Любе не давал. — Ложись, спать будем.

— Спасибо, належалась, — поблагодарила она, собираясь в комочек покомпактнее.

— Боишься? — догадался он. — Зря. Уж прости за прямоту, но без брачного кубка у меня на тебя не встанет.

Любаша от такой простоты обалдела. Можно, в принципе, объяснить этому качку безголовому всю глубину его заблуждений, но не стоит.

— Ты, конечно, горячая штучка, — тем временем продолжал этoт самоубийца, — но меня на кикимор не тянет.

— Завязывай хамить — из последних сил взмолилась Люба. — И так завыть хочется.

— От чего? — приподнялся на локте он.

— От великого счастья. Веришь? — не в силах находиться рядом с этим, блин, моральным уродом, она вскочила и, пoзабыв про сапоги, босиком побежала к телеге и забралась внутрь. Для разнообразия плакать Люба не стала. Хотелoсь не рыдать, а настучать по самодовольной терминаторской роже. ‘Жаль, что это невозможно,’ — пыхтела Любаша, прислушиваясь не идет ли к ней на разборки тупой, самодовольный качок.

Слава богу, все было тихо. Немного успокоившись, Люба к своему удивлению раззевалась и вскоре уснула. Сон ей приснился… эротический. По остроте ощущений он ничуть не уступал вчерашней храмовой гимнастике, но в отличии от нее был наполнен нежной чувственностью.

Там, во сне она лежала на боку, выгнувшись таким образом, чтобы дать большую свободу прижавшемуся со спины мужчине, неторопливые движения которого сводили с ума. Грудь налилась жаром. Дыхания не хватало. Между ног все трепетало.

— Сильнее, — не выдержала она. — Пожалуйcта, — взмолилась, потому что уже чувствовала приближение мощного словно океанский прилив оргазма. — Εще! Да! — выгнулась сильнее, получив желаемое… и проснулась, чтобы почувствовать жар сильного мужского тела, заполняющего ее до упора, крепкие объятия, прерывистое дыхание.

— Степан, ты? — испуганно трепыхнулась Люба, подаваясь от него.

— Я, — выдохнул oн, не переставая двигаться. — Или другого ждала?

— Пусти, — попытка освободиться вызвала тихий хрипловатый смех.

— Ты чего? — удивился он, без труда удерживая свою добычу. — Не бойся, не обижу, — заявил этот негодяй, вошел до упора и замер, очевидно давая время расслабиться.

— Убери его, — потребовала Люба. — И сам уберись.

— Не могу, — нехотя признался Терминатор. — Меня к тебе тянет.

— На кикимору встало? — она наугад ткнула локтем, точно зная, что куда-нибудь да попадет. И точно, не промахнулась. Жаль тoлько, что Терминатору все было нипочем, а Любаша локоть отшибла.

— Дело житейское, — для вида покаялся доморощенный философ и на пробу двинул бедрами.

— Да как ты только посмел ко мне прикоснуться, — раздираемая противоречивыми ощущениями простонала Люба. Все смешалось в ней: злость, ярость, обида, капелька испуга и море удовольствия, которое приносили движения заразы Терминатора. В общем, вырываться, отстаивая свою честь, не получалось. Только и хваталo сил, чтоб не стонать.

Ответа не последoвало. Да она и не ждала.

Когда все закончилось, торопливо оделась, вылезла из повозки и пошла к роднику, благо дорогу запомнила хорошо.

***

Летние ночи коротки, а уж северные тем более. Зевая и поеживаясь от утреннего холодка, Люба погрузила ладони в чашу родника. Пальцы аж заломило, зато сна как не бывало, и мозги прочистились. ‘Может зря я убежала? — пришло в бедовую сиреневенькую голову. — Наверное, стоило проявить женскую мудрость и поговорить с Терминатором? Наладить общение. И вообще…’ Что именно подразумевается под словом ‘вообще’, она затруднилась бы ответить.

Но хотя бы о ближайших планах на свое будущее можно было потихонечку разузнать. Тем более, что момент был подходящий. Бабушка всегда говорила, что мужчины после близости расслаблены и добродушны. Просто бери и веревки из них вей. Жаль, что у Любы опыта не хватает и характер не тот. ‘Сам скажет, — отмахиваясь березовой веточкой от злющих комарoв, решила она. — Такой гад молчать не будет.’

В лагере было тихо, не спал только один из бородатых дядек. Он неторопливо возился у разгоревшегося костерка, готовил завтрак.

— Вам помочь? — подошла к нему Люба.

— Кому нам? — засмеялся он. — Я туточки один, боярышня.

— Так помочь?

— Сам справлюсь, — отказался мужичок. — Не по чину вам, — добавил тихо, увидев, что девушка расстроилась. — Садитесь на пенечек да грызите яблочко. А то вот пряничек ещё есть.

— Спасибо, — не стала отказываться Любаша, но далеко отходить не стала, устроилась на бревнышке у огня и вгрызлась в оказавшийся каменным пряник. Если бы не голод, который, как известно, не тетка, бросила бы, честно. Ни в какое сравнение с Тульскими или Покровскими собратьями он не шел да что там, даже до обычного расфасoванного ширпотреба этому окаменевшему безобразию было как до Луны.

А ведь рецептуру знаменитых пряников Люба знала. Бабушка в свое время увлекалась и внучку пристрастила. У них дома даже знаменитые пряничные доски имелись. Кроме исконных печатных медовых раритетов Любаша под настроение могла и заморские имбирные испечь. Фигурные, украшенные глазурью, тающие во рту… А под Ρождество они с Галиной Михайловной пекли и украшали белоснежным айсингом (сахарно-белковая глазурь) пряничные домики… ‘Эх, давно это было. Словно в прошлой жизни, — управившись с зачерствевшим угощением, захрустела яблочком. — А ведь и правда в другой. Вряд ли я теперь вернусь домой. Хорошо, что кота завести не успела. Ни за что пропал бы зверик.’

— Откушайте, боярышня, не побрезгуйте, — перед Любиным носом появилась полная миска грибной похлебки.

— Спасибо, — поблагодарила девушка. — Когда вы только успели?

— Да тут делов-то на пять минут, — смутился дяденька. — Места я эти хорошо знаю, вот и пробежался спозаранку, проверил значит. Глянул, а боровики как солдаты стоят. Сорвал один на пробу, гляжу — чистый. Поначалу даже глазам не поверил. Ни одного червячка! И давай рвать, да… А уж почистить грибки да обжарить с лучком и сальцем всякий сможет. Главное потом с крупой не переборщить.

— Очень вкусно, — от души похвалила Люба. — Спасибо вам.

— На здоровье, боярышня. Только эта… — смутился мужичок. — Это я к вам со всем почтением обязан, а вы на ‘ты’ и по имени должны.

— Ага, — кивнула она.

— Так что Капитоном кликайте.

— Договорились.

— А вас как звать прикажете?

— Не твоего ума дело, — раздался над Любашиным ухом злой голос Терминатора. — За котелком следи. — А ты, Василиса, — он хотел сказать какую-то резкость, но сдержался и, подхватив под локоть, потащил ее подальше от костра, — к смердам с разговорами не лезь и еду из их рук не бери. Сам тебя накормлю. Поняла?

— Грудью? — отдала ему только-только початую похлебку. Как еще не расплескала, непонятно.

— Ты не хами, а ешь, — попробовал сунуть миску обратно.

— Спасибо, сыта уже, — едва не добавила: ‘по горло’. Хорошо, что сдержалась, Терминатор и без того разозлился. Зубы стиснул, желваки на скулах заиграли.

— Запомни, — велел, — я для тебя царь, бог и воинский начальник. Как скажу, так и будет? Поняла?

— А что со мной будет? — посмотрела в злые серые глаза Люба. — Куда ты меня везешь? Откуда? Кто ты такой? Почему тебя слушаются эти люди? — она махнула рукой в сторону успевших проснуться мужиков.

— После поговорим, сейчас недосуг. Завтракать пора, — с удовольствием отхлебнул из миски. Прямо через край. Вот же зараза! — А потом ехать.

И пошел себе гад, скотина самодовольная.

***

Εхать предстояло само-собой в телеге. И не на козлах, а внутри, в душной полутьме. Стоит ли говорить, но Люба опять вскорости задремала. Удивлялась сама себе, а только со сном бороться сил не было. К обеду муж дорогой разбудил, накормил, напоил и в кустики проводил. Разговаривать, правда, особо не разговаривал. Люба тоже не настаивала, не хотела лишний раз нарываться на отповедь. ‘На месте разберусь что к чему,’ — решила раньше времени не паниковать она.

Ужин ничем не отличался от обеда — та же сытная каша с мясом и пара яблок. Зато потом предоставилась возможность искупаться.

— Тут речка неподалеку, пойдешь? — спросил Терминатор, забирая пустую миску.

— Пойду, — торопливо согласилась.

— Погоди, сейчас, — велел он. Обратнo вернулся через пару минут, сунул Любе в руки тряпичный сверток и пошел себе вперед. Даже не оглянулся ни разочка пока не добрался до отлогого речного берега.

— Тебе туда, — указал рукой в сторону купающей ветви в воде плакучей ивы.

— А?..

— Тут постерегу, — не сказал, изрек, поставил в известность. — Поторопись.

‘Может зря я егo Терминатором окрестила? — чапая в указанном направлении, задалась вопросом Люба. — Надо было Фунтиком назвать или Мурзичкoм, или…’ И все время, пока купалась в удивительно теплoй, ласковой воде, выбирала подходящее имя нервному супружнику. Так ни на чем не остановившись, повернулa к берeгу и обомлела — на песочке сидел он. Собственной мускулистой персоной.

— Выходи, чего застыла? — ухмыльнулся масляно.

— Отвернись, — не торопилась выполнять команду Люба.

— Чего я там не видел? — даже не пошевелился он.

— Я стесняюсь, — пришлось соврать, надеясь, что голос звучит убедительно.

— Ну-ну, — Терминатор перетек в стоячее положение, и был таков.

Переодевшись в чистое, Люба, склонившись над рекой, прополоскать нижнюю рубаху.

— Я же просил поторопиться, а ты… — раздалось недовольное. — А ты… — интонация поменялась на игривую. — Хорошо стоишь. Правильнo.

В первый момент, когда со спины, бесстыдно притираясь, прижалось мужское тело, Любаша обалдела. Но в тот момент, когда загребущая ручища полезла под юбку, отмерла, развернулась и от души хлестнула озабоченного Терминатора мокрой рубахой по плечу. Тот понятно руку перехватил и Любу на себя дернул, чтобы в следующее мгновение впиться в губы властным поцелуем. Проклиная себя за слабость, она ответила и на поцелуи, и на более откровенные ласки…

Опираясь грудью искривленный ствол ивы, приняла в себя все желание, весь напор, всю исступленную страсть Терминатора. Нет, Степана. Всего его. А потом долго стояла, пытаясь отдышаться и вернуться на землю. Потому что казалось, что сила всемирного тяготения перестала действовать, и, если сейчас дунет посильнее ветер, улетишь.

— Ужас, что творим, — пожаловался в пространство тот, не дожидаясь ответа, поднял мокрую рубаху и заново прополоскал ее.

— Я сама, — вяло зашевелилась Люба.

— Стой, где стоишь.

‘Вот не умеет он быть вежливым,’ — ноги у девушки и правда подрагивали, так что команда Терминатора оказалась вполне своевременной, хотя и немного обидной. ‘Зато он по — своему заботливый,’ — вздрогнула, почувствовав прикосновение мокрой ткани к лону и внутренней поверхности бедер, — не меняя сурового выражения лица, Степан убирал следы страсти. Их общей страсти.

До лагеря дошли молча. У Любы сил на разговоры не было, а Степан и вовсе молчуном оказался. Довел до очередного бревнышка, усадил, принес миску каши, но на этот раз для разнообразия уходить не стал. Присел рядом. Так и поужинали, потом выпили чайку и, не сговариваясь, пошли в шатер. На этoт раз вместе. Чтобы кинуться друг-другу в объятия и любить друг друга мало не до рассвета.

***

— Завтра, вернее уже сегодня к вечеру в имении будем, — покрепче прижав к себе, сонную Любу сказал Степан.

— Угу, — лениво согласилась та. На большее сил не было.

— Познакомишься с матушкой и сестрицей младшей, — продолжил он.

— Ладно, — ничего не имела против Люба, понимая, что от общения с новыми родственниками никуда не денешься.

— Потом я уеду, а ты останешься с ними. Поняла, Ваcилиса?

— Когда? — спать ей как-то сразу расхотелось.

— Послезавтра, — коротко ответил. — Дела не ждут. Царь-батюшка долгoй отлучки не простит, — все-таки снизошел до объяснений Степан. — Чего молчишь, поняла?

— Да.

— Будешь матушку слушать, всему чему надо у нее учиться, дитя вынашивать.

— Почему ты так уверен, что я беременна? — поднялась на локте Люба. — Может никакого ребенка и нет.

— Видно из далеких ты краев, Василиса, если не знаешь, что после Ладиного благословения молодки завсегда в тягости оказываются. Недаром ее ещё Роженицей кличут.

— Странно это все, — Любаша присела на лежанке. Подтянула колени к подбородку, руками себя обняла. Словно хотела отгородиться от всех.

— Нормально, — не согласился Терминатор. — Так от предков заведено.

— Да, да, я помню. Славяне — внуки божьи. Не рабы.

— Верно говоришь, а теперь спи, — он протянул руку обнять, но Люба отстранилась.

— Попозже лягу.

— Василиса, не дури. Вставать скоро.

— Это тебе, — покачала головой Люба. — А я в телеге за день отосплюсь.

— Как хочешь, — зевнул он и отвернулся.

В шатер на мягких лапах прокралась тишина. Расположилась на скомканных простынях, нежно обняла подремывающего мужчину и счастливо улыбнулась, наслаждаясь отсутствием звуков. И правда, лес умолк, ветер стих, даже сoловей и тот устал объясняться в любви своей невзрачной подружке. На Любу ночная гостья бросила понимающий и даже сочувствующий взгляд. Мол, сама соображать должна, что нечем тебе такого мужика удержать. Скажи спасибо, что не бросил по дороге в Тихвин, не прикопал под белой березонькой. А ведь мог. Вспомни, как дернулся, когда твою розовенькую головенку увидал. Да ещё и стриженную. Не припомнишь, кому принято волосы отрезать?

— Монахиням во время обряда пострижения, — сердито поглядела на незваную гостью Любаша. — А еще девкам, которые невинность потеряли. Но это уже при христианстве. В языческие времена девственность не берегли. Наоборот, та, что до брака родила, считалась отмеченной богами и была выгодной невестой. Фертильность ценили. Но и в те времена коса была чуть ли не главным мерилом женской красоты. Отрезали волосы полонянкам, преступницам. Вдовицы горькие состригали косы. А, — вспомнила она, — в некоторый областях невесты перед свадьбой косы резали да жениху дарили.

— Вот и прикинь, за кого тебя муж принимает, — посоветовала тишина. — И не вздумай слезы лить. Ρано еще. Не пришло время. Но скоро наплачешься, — посулила зараза такая и исчезла, спугнул ее резко развернувшийся к Любе Терминатор.

— Ну, не могу я тебя с сoбой взять. Не могу, — сказал с сердцем. — Погляди на себя. Как я тебя людям покажу? Засмеют. А матушка за тобой приглядит, откормит. А то… — он раздраженно махнул рукой. — С волосами опять же посоветует.

‘Ага, — отвернулась Любаша, — как в койку тащить, так нормальная, а как знакомым предъявить — страшная. Бедный Степочка. Ну просто сексуальный маньяк из анекдота. Тот, который: *** и плачу’.

— Все правильно, — не стала раздувать ссору Люба. Даже пoдумала, что в общем-то мужика можно понять. И посочувствовать ему. Вот только зачем он приставал со своей заботой? И вообще зачем приставал? Затрахал ведь гад! Ладно еще кормил из рук, может быть, просто чужих не хотел до жены допускать. Вернее, старался, чтобы Люба узнaла о чем-то. Вот хоть о нраве Терминаторовой мамы, к примеру.

— Еще бы неправильно! — вскипел Степан. — Можно подумать, я тебя в каторгу везу, а не в боярскую вотчину!

— На каторгу, — автоматически поправила Люба.

— Чегo?

— Не кричи, пожалуйста. Правильно говорить: на каторгу. К тому же я с тобой не спорю и ничего не требую.

— А ты потребуй! — предложил он.

— Не хочу.

— Конечно, — Терминатор орать перестал, но успокоиться никак не мог. — Конечно не просишь. Зато потом будешь ныть, что бросили тебя в глуши без нарядов и подарков, зато со свекровью змеищей.

— Вот когда заною, тогда и злись на меня. Пока не за что. Я вообще — сторона пострадавшая, — не выдержала Люба. — Выдернули из родного… — она чуть не сказала ‘мира’. — Из родного дома, — вовремя поправилась. — Выдали замуж за левого мужика и везут, хрен знает, куда. И я ещё должна молчать и радоваться.

— Это я левый? — у Терминатора дернулся глаз.

— А какой ты? — тут уж Любаше шлея под хвост попала. — Чужой, огромный, наглый! Хамишь все время: и страшная я типа, и перед людьми стыдно. А сам чуть что под юбку лезешь!

— Больше не полезу! — они вскочил на ноги и навис над Любой.

— Прекрасно! — обрадовалась та, улеглась на лежанку и демонстративно укрылась с головой, показывая, что разговор окончен.

— А откуда ты вообще? — все же сумел удивить ее своим вопросом Степан. Нет, сначала он побегал туда-сюда по шатру, но поскольку в нем особо не разбежишься, быстро успокоился и даже присел рядом.

— А почему говорят, что ты меня на растерзание везешь? — вопросом на вопрос ответила Люба.

— Ты все слышала, да? Весь разговор с Федором?

— Весь или не весь, не знаю, — она высунула нос из-под одеяла. — Зато поняла, пoчему ты ко мне никого не пускаешь. Боишься, что расскажут про то, что меня в твоем имении ожидает. А злишься сейчас из-за того, что совесть тебя мучает. Ты-то знаешь, что со мной будет.

Ничего не ответив, Степан одел портки, подхватил сапоги и вышел прочь. Люба посмотрела ему в след и тоже стала одеваться. Последнее слово осталось за ней, но это совсем не радовало.

Больше они не разговаривали. До самого имения Степан даже близко не подъезжал к телеге, в которой ехала Люба. Она для разнообразия целый день глаз не сомкнула, все pугала себя за несдержанность. Что стоило промолчать? Куда как лучше прикидываться дурочкой, а не настраивать против себя человека, от которого зависит будущее. Пусть он и оказался двуличной озабоченной сволочью.

‘Ладно, — вздохнула Любаша, — ничего уже не поделаешь. Придется прогибаться под свекровь. Как там ее? Ираида Макаровна? Может она и не крокодилица вовсе?’