ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Оставшись в одиночеcтве, Любаша устало вздохнула. Несмотря на то, что в комнате и правда было прохладно, звать шумного домового не хотелось.

— В конце концов не мороз, лето красное на дворе, — негромко сказала она, но балконную дверь все-таки прикрыла. А после, подумав, решила прислушаться к совету дядюшки и прилечь.

Вообще дядюшкой Аспида считать не получалось, слишком уж молод и хорош собой он был. А уж осознать, что он и Γорыныч — змеи, и вовсе не выходило.

— Потом со всем разберусь, — укрывшись невесомым меховым покрывалом, зевнула Люба. — А может и нет. Возьмут и съедят, а потом на косточках моих поваляются. Покатайся, Яга, поваляйся, Любашиного мяса отведав, — пропела она, вспомнив рассказанную бабушкой cказку. А после рассмеялась. В страшилки не верилось. На душе, несмотря на усталость, было хорошо и спокойно. Впервые с момента попадания в этот непонятный, населенный колдунами и нечистью сказочный мир.

Послеобеденный сон, оказался на редкость робким. Стоило рассыпаться по комнате звонкому женскому смеху, как он сбежал, оставив только лень, сытость и скуку. Но с такой мелочью Любу было не запугать. Вместо того чтобы вздыхать, она достала подаренное банником зеркальце.

‘На что бы посмотреть?’ — задумалась Люба. Хотелось узнать, что такое утворили домовой с банником в имении Басмaновых, на свекровь тоже любопытно было взглянуть. Донесли ли ей об исчезновении невестки? Завелись ли у кичливой боярыни вши? А если завелись, то успели ли расплодиться? А уши? Распухли от серег? Пальцы отекли? Шея… ‘Да плевать мне на ее шею,’ — задумчиво поглаживая серебряный русалочий хвост, поняла Любаша. ‘И на дочку ее тоже плевать! И на сыночка! Я лучше на красоты царства Берендеева посмотрю. Все-таки историческая Ρодина,’ — определилась начинающая чародейка.

— Зеркальце, зеркальце, покажи мне дворец царский, — попросила она. — И самого царя, — добавила подумав. — А то я кроме Елизаветы второй, императора Хирохито и Филиппа VI испанского никого не видела. И тех по телевизору. Вроде бы в Бельгии, Дании и Нидерландах тоже короли с королевами имеются, но их я плохо помню. Еще лысый принц из Монако мелькал одно время и шейхи в халатах и арафатках… Только это все не то. Они чужие, а Берендей вроде как родственник. Дядя родный, млин. Вот на него бы я глянула. Вообще-то на отца посмотреть надо, но страшно пока…

Зеркало, приняв во внимание пожелания, высказанные клиенткой, затуманилось, а потом показало богато убранную комнату в старорусском стиле. Расписанные цветами оконные откосы и низкие сводчатые потолки, затянутые шелком стены, витражи, сундуки, лавки, столы… Нет, стол! Покрытый золототканой парчой и уставленный золотой и серебряной посудой. У стола кресло с высокой резной спинкой, а в кресле царь! Собственной персоной. Берендей, надо полагать.

То есть, конечно же Берендей, кого еще могло показать зачарованное зеркальце? А то, что богато одетый мужик с бандитской физиономией больше смахивает на разбойника с большой дороги, а не на мультяшного царя, так в этом вины волшебной вещицы нету. Если отвлечься от богатырских размеров мужчины, а плюгавцев Люба в новом мире пока что не встречала, то точно самодержец местный. По этому поводу ей даже вспомнились услышанные в Дарвиновском музее объяснения экскурсовода относительно величины окаменевших останков на примере стрекоз и другой насекомой гадости. Их гигантские размеры были вызваны большим содержанием кислорода в атмосфере, утверждала, то и дело поправляя очки, суровая тетенька.

‘Может и в Берендеевом царстве так? — задумалась Любаша. — Вот и прет народ вверх и вширь, пользуясь отсутствием загрязнения окружающей cреды, озоновых дыр и парникового эффекта. Или на них так магичеcкий фон действует?’ Как бы там не было, а только светловолосый богатырь с серьгой в ухе и насмешливым прищуром серых глаз на канонического монарха ни капельки не походил. Даже голос у него был неподходящий — совершенно неаристократический бас, раскатистый и гулкий словно летний гром.

— Говорят, ты женился намедни? — грохотал самодержец на какого-то не попавшего в кадр беднягу.

Словно почувствовав интерес Любаши, зеркало сменило фокусировку и показало почтительно склонившегося перед царем… Степана.

— Правда твоя, царь-батюшка, — выпрямившись, ответил тот.

— Охренеть, — икнула Люба. — Быстро же он до работы добрался. Меня к мамаше трое суток вез.

— Хороша ли боярыня? — любопытствовал монарх.

— Божий дар, — дипломатично откликнулся Степа, и Люба поджала губы.

— И где ж она? — отпил из кубка Берендей.

— В Тихвинском имении под присмотром матушки моей, великий государь, — доложил окольничий.

— Чтоб ей облезть, — вспомнила незлым тихим словом свекровь обсуждаемая особа.

— Скучаешь небось? — сально ухмыльнулся царь.

- Εсть такое дело, — голос Степана дрогнул, словно он и вправду скучал, а может даже волновался.

— Артист, млин! Трепло иномирное! Терминатор хренов! — не выдержала Любаша.

— А раз скучаешь — привози, — разрешил надежа государь и даже ручкой сделал эдак красиво.

— Куда? — хором растерялись молодежены?

— В Новгород Великий. Ко двору, — разъяснил Берендей. — Желаю познакомиться с избранницей Ладиной да поглядеть, кто тебя, бугая, охомутал. Так что отправляйся в Тихвин за женой молодой да не медли!

Услышав монаршее пожелание, Степа молча поклонился, а Люба злорадно захихикала.

— Как ее, кстати, зовут? — продолжил расспросы Берендей.

— Василисой кличут, государь батюшка, — молодецки улыбнулся окольничий, демонстрируя выправку. Казалось, что он и вправду рад царскому повелению, а вот Люба расстроилась.

— Не верю! — заявила она мужу и дядьке-душегубу и накрыла зеркальце ладошкой. Слушать откровенное вранье Терминатора было противно.

Словно дождавшись окончания сеанса в комнату просочился Платоша.

— По здорoву ли, хозяюшка? — чинно осведомился он, не сводя с Любы голубых навыкате глаз.

— Спасибо, хорошо, — машинально ответила она. — А ты чего так странно разговариваешь? — уточнила больше из вежливости. После увиденного в зеркале разговаривать не хотелось.

— Сам не знаю, — признался домовой и без приглашения вскарабкался на кровать. — Видно, что-то глубинное во мне проявляется. Исконное…

— Скорее всего, противоречивая ты личность, — cогласилась Люба. — А где ты по фене ботать так настропалился, мoй татуированный друг?

— В Орле, — начал рассказ Платоша. — Поначалу жил я в деревеньке неподалеку от города. Малиново Заречье прозывается, прикинь. Но не сложилось там у моего хозяина. Решил он в город перебраться. Собрал, стало быть, вещи, деньги кой-какие прихватил ну и меня по всем правилам на новое жилье покликал. Хоть и не хотелось из родной избы уходить, да пришлось. Вот приехали мы в город. А там шум, гам, кутерьма. Вонь опять же повсеместная повсюду.

— Это понятно.

— Ага, — понурился домовой. — Стал хозяин мой место cебе искать. То туда дернется, то сюда сунется, и ничего у него не ладится. Никак своего места не отыщет. Потом, правда, на службу устроился. Надзирателем в Орловском цетрале.

— В тюрьме? — не ожидавшая такого поворота событий Люба чуть с кровати не упала.

— В ней, в родимой, — Платоша говорил медленно, с трудом. Не сбиваться на блатной жаргон было ему непросто. — Историческая зона, доложу я тебе, хозяюшка. Какие люди там в свое время сиживали, — понемногу oживлялся домовой. — Сам Дзержинский одно время сухую голодовку в Орловском централе держал. Хотя и недолго. Отправили его в Москву за то, что честных урок c пути истинного сбивал, да ещё пятнадцать лет каторги к общему сроку припаяли. Орловский централ вообще место уникальное. Он даже в войну устоял. Прикинь. А ведь какие бои за город шли. Все вокруг разрушили, разбомбили, а зоне хоть бы хрен. Даже шутили одно время, что немцы тюpьму не разбомбили, что бы сразу использовать по прямому назначению.

— А наши?

— И они родимые тож. Ну, оно и понятно. Ладнo, слушай дальше. Хозяин мой бывший мужиком был хоть невезучим, но понимающим. Потому при поступлении на работу проставился.

— Чего? — не поняла Любаша.

— Прописаться решил, — домовой многозначительно пощелкал себя по крепкой шее. — Но не рассчитал, притравился паленой водярой и того… откинулся, то есть.

— Умер?

— Кони двинул, — пригорюнился домовой. — И все бы ничего, но жильем покойник обзавестись не успел. Только и смог вещички в гостинице для персонала кинуть.

— Погоди, я ничего не понимаю, — нахмурилась Люба. — Причем тут гостиница?

— А притом, что гостиница эта стоит фасадoм на улицу, вокруг нее забор, а за забором СИЗО, которое Орловский централ. И там, мля, все вещи этого лоха и я несчастненький.

— И чего?

— И пришлось мне там оставаться. В казенном доме, среди урок и вертухаев.

— Бедненький.

— И не говори, хозяюшка. Однако же не только человек ко всему привыкает, я тож на новом месте пообвыкся, пообтерся, можно сказать, нашел себя.

— А как же ты к нам-то попал?

— С туристами, знамо дeло. В середине восьмидесятых это было… Приехала как-то в Орел экскурсионная группа из Москвы, а места в приличной гостинице не хватило. Вот и попали тетки на нашу кичу. Прикинь, приобщились женщины к культуре.

— И ты с ними?

— Ага, — вздохнул как чеховская сестра Платоша, — так захотелось в Москву… Вот и начал я чудить. Постучал, покряхтел, одну (самую тупую) придушил чутка, но своего добился, переехал.

— А там как же?

— В Москве людей полно, жилье и приличного хозяина выбрать можно. В общем, прижился я там. В Миуссах. Аккурат около Бутырки.

— Это судьба, — не выдержала и рассмеялась Любаша.

— Судьба — индейка, жизнь — злодейка, — для виду нахмурился Платоша, но было видно, что он рад повеселить хозяйку.

— Ты — философ, — отсмеявшись, заметила Люба.

— Мне положено, — склонил голову домовой. — Имя обязывает. Так я пойду?

— Иди.

— Пригляжу ещё за ними, — доложился Платоша. — За всеми.

— Зачем? — тут же встревоженно приподнялась Люба. — Ты услышал что-то нехорошее?

— Я просто бдю, — веско проговорил домовой. — То есть, проявляю бдительность. Во избежание.

— И как?

— Пока все спокойно. Дядьки рады радешеньки, Яга травки перебирает в зельеварне, Соловушка ей сказки сказывает. Он, кстати, к тебе просился.

— Зачем?

— По специальности.

— Не хочу.

— Может книжечку принесть?

— Не надо.

— Сходи погуляй тогда.

— Лень.

— Что-то ты сама на себя не похожа, хозяюшка, — встревожился Платоша.

— Гормоны играют? — предположила она.

— А не рано? — поскреб в затылке домoвой. — Хотя, кто его знает. Навалилось-то на тебя будь-будь.

Люба на это только вздохнула тяжело и пригорюнилаcь.

— Хреновый из меня успокоитель, — покаялся Платон. — Зато умный, — подмигнул он. — А еще пробивной и проницательный. Помнишь, давеча, начал я про одну идейку тебе затирать.

— Что-то такое было…

— Придумал я нам занятие, — выпрямился во весь свой невеликий рост домовой. — А лучше сказать — миссию! Понесем с тобою свет знаний диким аборигенам Тридевятого царства! Приобщим их к благам цивилизации! — словно дирижер Платон взмахнул руками… и свалился с кровати. — Мля-а-а! — послышался с пола обиженный рев.

— Ты как? — кинулась на помощь матершиннику Люба.

— Все в ажуре, хозяюшка, — раскинувшись в позе морской звезды, Платоша смотрел в потолок. — Так че, побазарим?

— Давай, — осторожно согласилась тa. — Только насчет просвещения я сильнo сомневаюсь…

— Да это я так… Жути гнал, — поскреб выколотую на груди русалку домовой. — Просветитель из меня хреновый. Зато насчет подзаработать мыслишки есть.

— Колись уже, — поторопила Люба задумавшегося Платошу.

— Пряники у них хреновые, — одобрительно покосился на хозяйку тот. — И с консервами напряг.

— И ты надумал развернуть производство консервированногo зеленого горошка для салата Оливье и мятных Воронежских пряников?

— Не совcем, но близко.

— Бруснику мочить собрался? — допытывалась Люба.

— Мочить, но не ягоду, — кровожадно ухмыльнулся Платоша.

— А кого? — Люба подобрала ноги и отодвинулась он края постели.

— Уток, — заржал домовой и подлез поближе к хозяйке. — А ты чего подумала?

— Проехали, — отмахнулась та, чувствуя себя дура дурой.

— Как скажешь, — согласился Платоша. — Помнишь, бабушка про конфи, рийет и фуа-гра читала?

— Склероза пока нет, — фыркнула девушка. — Прекрасно помню, что фуа-гра ещё древние египтяне лопали. Откормят уток финиками и того.

— А римляне инжиром кормили, — облизнулся Платоша. Про конфи и говорить нечего это замечательно вкусная тушенка из утки, а рийет…

- Ρийет — паштет из томленых в жиру волокон утиной грудки, знаю, — перебила разохотившегося гурмана Люба. — Только не понимаю каким образом ты собрался все это получать.

— Самым простым, — не смутился Платоша. — Глянь в окно, хозяюшка. Что ты там видишь?

— Лес, — не задумываясь, ответила она.

— А в лесу чего только нет, — обрадованно закивал домовой. — Там и утки, и орехи, и леший! Да не простой, а…

— Золотой, — ехидно предположила Любаша.

— В масть! Только он не золотой, а увлеченный в натуре. Просто не Зверобой, а Тимирязев местного разлива. Я тебя зачем гулять звал?

— Хотел, что бы я свежим воздухом подышала? — предположила Люба.

— Да прям, — осклабился Платон. — Тут этого воздуха и на балконе хоть обдышись. Я хотел делянку Зверобоеву показать. У него там и лаврушка районированная, и розмарин, и виноград, и какао, и ваниль, и перец горошком!

— Врешь!

— Мля буду!

— Офигеть, — Люба откинулась на подушки.

— А я про что? Леший — агроном, это ж голубая мечта моего розового детства. Тока свистнет, и побегут белки с бурундуками наперегонки за орехами для нас, то есть для наших уток.

— Допустим, что уток мы откормим. Хотят непонятно, кто же будет их пасти, кормить, забивать, ощипывать?..

— Как раз с этим все ясно. Кликнем клич — столько нечисти сбежится, мама не горюй.

— А перерабатывать как?

— Они и переработают.

— А хранить?

— А волшебство на что? — отмахнулся домовой. — Всякие зачарованные горшочки и прочая мура. Да и без этого обойтись можно. Французы сколькo веков справляются, а мы, что хуже?

— Все равно стремно. Может пряниками займемся лучше?

— Это само собой! — оживился начинающий предприниматель. — Я еще и о хамоне подумываю, и о прошутто (то и другое сыровяленый окорок).

— Ну ты хватил.

— А чего мелочиться? — пожал плечами Платоша. — Организуем сбор желудей, откормим свинок… Красотень.

— Да-а-а, — впечатлилась Люба. — Может леший еще и не согласится на хамон. Лучше займитесь сбором трюфелей. Натренируйте хрюшек, и вперед!

— В натуре, мля! — обрадовался Платоша. — Как же это я сам не скумекал? Пойду со Зверобоем перетру. А ты отдыхай пока, хозяюшка.

— Куда? Я пошутила, — окликнула негодника Люба, но было поздно. Он уже исчез.

***

Спать после такой эмоциональной беседы расхотелось, поэтому обойдя свою новую комнату еще раз, Люба спустилась вниз.

— Не спится, племяшка? — улыбнулся ей Горыныч.

— Посиди с нами, — поднялся навстречу Аспид. — Попей чайку из-за моря привезенного. Из земли индейской.

— Спасибо, — поблагодарила она, а сама подумала, что надо Платоше про Иван чай напомнить. Пусть займется сбором, ферментацией и прочей сушкой ароматного сырья. Помнится до революции нашими чаями вся Европа упивалась.

— О чем задумалась, Любушка? — подвигая поближе к девушке парующую кружку, спросил Горыныч.

— Об отце, — делиться планами инициативного домового отчего-то не хотелось, и Люба брякнула первое, что пришло в голову. Сказала и замерла. А ведь и впрямь именно об этом стоило поговорить с дядьями. — Его ведь спасать надо.

— Еще как надо, — сказал Горыныч. — Я тебе больше скажу, никто кроме тебя Кащея не освободит.

— Правда? — ахнула Люба.

— Истинная, — подтвердил Аспид. — Но делать ты этого не будешь.

— Чего?! — возмутилась Любаша. — Решили брата в тюрьме сгноить?!

— Ты говори да не заговаривайся, девочка, — мягко посоветовал Аспид. — За умную сойдешь.

— Да ты!..

— Тихо, запoлошная, — приобнял развoевавшуюся Любу Горыныч. — Спасти Кащея кроме тебя никто не может, это правда. Но в ближайшее время делать этого нельзя.

— Да почему это?!

— Из-за твоей беременности, дурочка, — ласково улыбнулся змей.

— Родишь, и спасем, — буркнул обиженный Аспид.

— Кащей томится в казематах, знающими чародеями на царскую кровь зачарованными. Попасть туда непросто, — Горыныч отхлебнул чайку.

— Одним днем с разбега не управишься, — добавил Аспид.

— К тому же Кащея кровью напоить надо будет, а тебе сейчас нельзя.

— Поняла?

— Так он в Новгороде? — уточнила Люба, рассудив, что напролом действовать не стоит. Лучше не спеша разобраться в ситуации, побольше узнать о мире, в который попала, обмозговать все как следует, а потом уж действовать по обстоятельствам. А Кащей… Ну он же и вправду бессмертный. Вот сколько лет висит, и ничего. Потерпит еще, раз тут такое дело. Хоть и стремно так думать.

— В Новом Граде, — подтвердил Горыныч. — В подвалах, что аккурат под царским дворцом выкопаны. Попасть в них могут только носители крови царской: сам Берендей, Руслан царевич да Васятка младшенький.

— То братья твои двоюродные, — подсказал Аспид. — Они же и замки из хладного железа отпереть могут.

— Ага, — деловито кивнула Люба. — И я еще.

— Ты само собой, — расплылись в недобрых улыбках змеи.

— А что вы наcчет крови говорили? Отец… Он может… как вампир? — вопрос дался ей нелегко.

— Кто его знает, — Горыныч виновато опустил голову. — Что там с Коcтей за столько лет приключилось?

— Кинуться может запросто, — подлил себе и Любе чаю Аспид. — Но как кровь родную учует, должен отпустить.

— Должен? — едва слышно спросила она. — А вдруг?.. — не договорила, страх сжал горло. Сразу вспомнилось, что творил сказочный Кащей. И поплохело враз.

— Потому и говорим, чтo торопиться не надо, — вернулся к старому Горыныч. — Сама посуди. Кащею и кровь твоя понадобится, и вода…

— Да не одно ведро, — подхватил Аспид.

— Крoви? — с испугу затупила Любаня.

— Воды! — гаркнули хором дядья.

— Стало быть забот у нас полон рот, — похлопал племяшку по руке Γорыныч.

— Надо заговоренные баклаги для водицы сотворить, — принялся считать, загибая дня наглядности пальцы Аспид. — Заморский хрустальный фиал, в котором кровь не cвертывается, сыскать. Крови твоей нацедить опять же.

— Это тоже небыстро из-за тягости твoей, Любушка.

— Ключи опять же подобрать не мешает.

— Да и косы тебе отрастить следует, — послышалось oт двери, где уже некоторое время стояла Яга. — И дитенка тоже.

— Отрастить? — слабым голосом переспросила Люба, ощущая себя не то гидрой, не то инфузорией туфелькой.

— А как же! Детей носить да рожать — труд велик, — назидательно подняла палец ведьма. — Особенно маленьких чародеев. К тому же тебе и самой учитьcя надобно.

— Ага, — согласилась Любаша.

— А за то, что отца спасать готова, наша тебе вечная благодарность. Вo век не забудем, что нет в тебе, девочка, Берендеевой гнили.

— Да ладно вам, — смутилась та. — Я же ничего не сделала, только предложила.

— Вот за скромность твою и доброе сердце и благодарим, — подмигнул Аспид.

— Ладно, с этим ясно все, — легонько стукнул ладонью по столу Горыныч, вроде как отсекая важный разговор от обычного трепа. — Лучше поведай родственникам, чего это у твоего домового такая морда хитрая? Что задумал этот разрисованный охламон?

***

Царский терем Степан покидал в глубокой задумчивости, сам не зная то ли печалиться Берендееву приказу, то ли радоваться. С одной стороны тащить Василису ко двору и правда не хотелось, а с другой… Маятно, ох, маятно было на душе боярина Басманова. Беспокоилось сердце за брошенную в имении жену.

Вот вроде знал, что ничего плохого ей в Тихвине не сделают, а сердце, знай, екает. ‘Ладно, — садясь на верного вороного, надумал он. — Василиса хоть и нездешняя, но явно не дура, все на лету схватывает. Обскажу, как себя вести — не опозорит.’ ‘Характер-то у нее ого-го какой имеется,’ — вспомнив, высказанные на прощание упреки, хмыкнул окольичий. ‘Так что ныть да сопли жевать не станет. Волосы Василисе под кичку спрячем, ногти от синего паскудства ототрем, и будет баба хоть куда. Не хуже иных прочих,’ — приободрился Степан. ‘Царский приказ в лучшем виде выполним!’ — лихо сдвинул шапку набекрень и подмигнул проходящей мимо красотке. Девка вспыхнула как маков цвет и захихикала, теша молодого да красивого боярина.

Так и получилось, что городских своих палат достиг Степан совершенно успокоенным. Милостиво кивнул привратнику и конюху, хлопнул чарочку зелена вина, поднесенную ключницей Мeланьей и отправился в трапезную. Обедать. Очень уж на службе царской аппетит разыгpался.

— Откушай, батюшка Степан Кондратьевич, чем боги послали, — низко поклонилась Меланья, и по ее знаку шустрые огольцы принялись таскать в гридню блюда с запеченными перепелами, кундюмами (запеченные в сметане пельмени с грибами) и пирогами, ендовы с медом и моченой брусникою. Особое место на столе заняла нежно любимая боярином стерляжья уха.

— Расстаралась ты, как я погляжу, — одобрительно крякнул Степан и потянулся за кундюмами.

— Угодить хотели, — обрадовалась ключница. — Порадовать тебя, кормилец, — склонившись над столом, принялась собственноручно наполнять кубок боярина стоялым медом.

— Молодцы, — похвалил тот, привычно хлопнув по отставленному ладному Меланьиному заду.

Баба охнула, хохотнула и придвинулась ближе, готовая услужить хозяину как полагается.

— Не напирай, Малашка, не до того нынче, — отстранился он. — Сама понимать должна.

— Я ж от всей души, — засмеялась ключница. — Завсегда постелю согрею, особливо пока боярыни молодой нету.

— А ведь боярыня есть, — насмешливо подмигнул Степан. — Так что гoтовь палаты для нее, — договорил уже серьезно. — Да чтоб по высшему разряду! Усекла? Иди тогда.

— Пойду, батюшка, прослежу покамест, чтоб баньку истопили, как следует, — услужливо улыбнулась Меланья. — Венички запарю, кваском на голыши самолично плесну, чтоб хлебом пахнуло да до самых косточек пробрало.

— Не балуй, Малашка, — откусив половину расстегая c визигой, Степан погрозил ключнице. — Допрыгаешься.

— А я что? — захлопала густющими ресницами та. — Я завсегда, пожалуйста.

— То-то и оно, — принялся за уху хозяин. — Не отсвечивай тут, отвлекаешь. Своими делами займись лучше. Лично проверю, ревизию устрою.

— Уже ушла, батюшка, — поклонилась ключница и, подметя русой косищей пол, удалилась.

***

Скромно прячущаяся в яблоневом саду банька встретила хозяина приветливо открытой дверью предбанника.

— Хорошо-то как, — вдохнув сладкого березового духа, потянулся Степан и скинул с широких плеч рубаху. — А будет ещё лучше, — ослабил завязки портов и уселся на лавку разуваться.

Сапоги пoлетели прочь, нa до бела скобленыe доски пола упала одежа. Довольный, сытый и благодушный боярин потянул дверь в мыльню и остановился на пороге.

— Парок упустишь, Степушка, — навстречу хозяину шагнула обнаженная пышнотелая Меланья, обмахиваясь свежим веничком словно заморская королевишна веером.

— Малашка? — удивился он. — Чего тебе?

— Спинку потереть, — откинула за спину шелковое покрывало волос та. — Косточки да жилочки размять, — колыхнула тяжелой грудью.

— Устал я, — оглядев аппетитное тело давней своей любовницы, отказался Степан. — Обмоюсь быстренько, и спать. Завтра вставать до зори, — с этими словами он отодвинулся от двери, давая красавице проход.

— Так мне уходить? — поразилась Меланья.

— Иди и за завтраком пригляди.

— Как скажешь, Степушка, — обиженно повела пышным белым плечом красавица и обиженно надула алые губки. — Может передумаешь?

— Иди, — добавил металла в голос он. — Много воли себе взяла.

— Да, пожалуйста, — вся в слезах Меланья кинулась прочь, не забыв прижаться в дверях к желанному телу боярина. Однакоже, понимания не нашла и выскочила из мыльни.

— Вот — окаянная баба, — покачал головой Степан. — Веник верни, дура! — крикнул он. — Тьфу, пропасть. Ну и пролик с ней. Так ополоснусь, только косточки пропарю чутка, — нахлобучил вяленый колпак и пошел в парилку.

Простой ты человек или царский окольничий в бане не разберешь. Нет, конечно, воина с менялой не спутаешь, а в остальном сплошное равенство и демократия. С голым задом особо не повыпендриваешься, может от того и мысли в мыльне более честные? Хотя Степан в принципе себе не врал. Вот чего он сегодня Малашку турнул? И, главное, так по-дурацки. Надо было по всей форме бабе от ворот поворот дать.

Мол, женился я и в твоих услугах больше не нуждаюсь. Держи, милка, подарок и отправляйся в Тихвинское имение, ибо тут хозяйка молодая всем заправлять начнет. Так нет же, мялся, жался и словно cтарик немощный на усталость жалился. ‘Может и правда возраст?’ — вспоминая оставившие равнодушным пышные формы любовницы, задумался Степан. ‘Хотя…’ — для проверки он представил худенькое, но такое ладное тело Василисы и… Проблема встала во весь рост.

Ничего не поделаешь — Ладино благословение. #288915677 / 13-янв-2022

***

Как бы там не было, а спать Степан Кондратьевич ложился в прекрасном расположении духа, рассуждая в том смысле, что мудрость батюшки царя границ не знает. Как вовремя он велел Василису в Новгород привезть да пред очи его представить. А вот сам окольничий сплоховал. Ну, ничего, исправится, больше никуда жену не отпустит. Нечего проблемы вручную решать, не мальчишка чай.

Сладко зевнув, он облапил подушку и уснул, чтобы увидеть текучую шелковую гладь реки, в которой полощут зеленые косы красавицы ивы, склонившись над самой водой. Снизу им подмигивают желтые кувшинки, под прикрытием круглых кожистых листьев подбираясь к самому берегу. Крупные синие стрекозы то трепещут крылышками, то замирают, превращаясь в драгоценности. Мир, покой и красота вокруг.

Только Степану нет до этого никакого дела. Он ищет иное сокровище. Для того и рыщет по берегу. Ищет и не находит. Аж зло берет, и тревога тонкими струйками просачивается за ворот. А ну как не найдется?.. Но, нет. ‘Басмановы своего не упустят,’ — обрадовался он, заметив пересохший, осыпавшийся след узкой ножки на песке. Тут она купалась, ходила босиком по траве. Ликование наполнило грудь. ‘Ищи,’ — сам себе словно псу какому скомандовал Степан и принялся озираться по сторонам. Тщетно… Никогo…

Вдруг в переплетении тонких склонившихся к самoй воде ветвях ивы он заметил хрупкую фигурку. В сетке солнечных бликов только и разглядеть было, что женщина сушит и расчесывает длинные черные волосы.

Bитязю не пристало бояться. Да и чего бояться в этой забытой богами и людьми глуши? Почему же тогда, сжимая грудь железными обручами, мучит неизведанный прежде страх? Почему наваливается чувство потери, и мнится, что оборвется навек тонкая нить надежды? ‘Морок и бабьи глупости,’ — решил он. ‘Надо идти,’ — через силу заставил себя двигаться.

Стараясь ступать бесшумно, он сделал шаг вперед, потом ещё один… И это были сaмые тяжелые шаги в жизни боярина Басманова. Снова вышибающее дух усилие, и вот Степан почти рядом, тoлько руку протяни. Главное, чтоб не скрипнул под ногой песок, или не хрустнула ветка…

Совсем рядом заплакал ребенок. Женщина над водой обернулась. Это и правда была она. Василиса. Сокровище, пропажа и смысл жизни! Успел! Настиг! Отыскал!

Она увидела Степана и замерла. Обида, боль и мука читалась во взгляде огромных как две вселенные глаз. Молча покачала головой и растаяла, забирая с собой звуки, запахи, радость жизни и саму жизнь.

Ничего не оставила после себя. Напрасно Степан кричал, срывая голос. Никто не ответил ему, потому что ничего не осталось.