40

На следующий день прямо с утра Елена Эдуардовна продублировала своё распоряжение всем горе-специалистам из рекламного: каждому явиться в отдел кадров и написать объяснительную по поводу вчерашнего инцидента.

Уже к обеду Людмила Михайловна занесла ей в кожаной папке вместе с другими документами на подпись тонкую стопочку объяснительных.

Елена Эдуардовна, несмотря на распирающее любопытство, сначала занялась делами важными и серьёзными — пересмотрела все документы, которые требовалось завизировать. И лишь потом взялась за «увлекательное чтиво».

Однако чтиво оказалось не особо увлекательным. Сплошные обтекаемые, шаблонные фразы. Можно сказать, отписки. Ясно было только одно — собрались дебоширы по случаю дня рождения Дины Шигибаевой.

В общем-то, дело житейское, правда, обычно сотрудники ограничивались чаепитием с тортиком, ибо употреблять на рабочем месте запрещалось категорически — этот момент был даже прописан в локальных нормативных актах (Локальные нормативные акты — документ, содержащий нормы трудового права, который принимает работодатель в пределах его компетенции). Про побоища и порчу имущества — и говорить нечего.

Эти же смельчаки пошли в разнос.

Правда, и Дина, и Люба, и Катя, и Арсений утверждали, что всё получилось просто случайно. Никакой потасовки в помине не было. Выпили совсем чуть-чуть, лёгонького домашнего винца. Квас почти. А шкаф… так это Арсений зазевался и, не рассчитав, слишком сильно захлопнул дверцу, вот она и разбилась. В конце все четверо посыпали голову пеплом и клялись, что больше никогда ничего подобного не повторится.

Батурин же вообще проигнорировал её распоряжение. В кадрах сказали, что он и не приходил писать объяснительную. Не захотел.

Гордец! И глупец…

Эти-то, разумеется, сговорились: что писать, что не писать. Фразы почти одни и те же с лёгкими вариациями. Про разбитое лицо Арсения ни один даже не упомянул, а её почему-то именно это интересовало больше всего.

Конечно, всех до единого следовало наказать и наказать серьёзно. Но там был он…

Опять же, спустить подобное с рук тоже нельзя. Ведь пойдут разговоры: двойные стандарты, мол, одних — казнят, других — милуют, вопиющая несправедливость и тому подобное. Если бы ещё никто не узнал, но уже все знали. Даже секретарь, Людмила Михайловна, которая обычно осуждала сплетни, и то поинтересовалась: «Правда ли, рекламщики вчера устроили на работе пьянку, разодрались и кабинет разгромили?».

Так что теперь вся контора знала о приключениях этих героев, с подробностями, даже с такими подробностями, которых, наверняка, и не было. И уж конечно, всех снедало любопытство — что теперь им будет за такой подвиг.

«Идиоты, ну что за идиоты!», — прошептала расстроенно Елена Эдуардовна.

И вот что ей делать? Закрыть глаза на происшествие нельзя. Тем более нельзя кого-то из них наказать, а кого-то — нет. И если эти четверо покаянно примут хоть выговор, хоть лишение премии, то Батурин… он же просто сразу уволится. И дело даже не только в чувстве собственного достоинства, на которое он не позволял никому посягать. Просто откуда-то у неё взялась такая уверенность, что он на пределе, что готов всё бросить и уйти, достаточно малейшего толчка. Потому и объяснительную писать не пожелал. А ей становилось аж тошно при одной мысли, что он действительно уволится.

Но всё-таки что же на самом деле там произошло?

Припереть бы к стенке кого-нибудь из них, один на один, и выудить правду. Любу? Нет. Люба — девушка хитрая и изворотливая. И врёт искусно. Там и не сразу поймёшь у неё — где правда, а где не очень. А вот с остальной троицей попробовать стоит.

Начать Елена Эдуардовна решила с Кати Петровой. Она застенчивая и, кажется, честная. Слабое звено в их цепочке.

Вызвала Катю она официально, через секретаря.

Та пришла и застыла на пороге соляным столбом. Страх, почти паника, буквально исходили от неё волнами. Такую и к стенке припирать как-то совестно. И тяжёлая злость, которая вспыхнула, когда Елена увидела их на лестнице, а теперь просто тихонько тлела, сейчас окончательно погасла.

— Присядь, Катя, — кивнула она на ближайший от себя стул, стараясь, чтобы голос звучал мягче.

Та неуверенно подошла, села на самый краешек.

— Прочитала я ваши сочинения, — Елена Эдуардовна приподняла листки с объяснительными. — Люба, поди, придумала эту версию?

Катя сидела, низко опустив голову, и молчала.

— Ну что сказать? Завидное единодушие. Только вот что: я видела то, чего, по вашим словам, вроде как не было вовсе. Выходит одно из двух: либо я сошла с ума, либо вы врёте. Так что, Катя?

Она по-прежнему молчала, не поднимая глаз.

— Хочешь сказать, что я сошла с ума?

Катя, помедлив, мотнула головой.

— Хорошо. Тогда расскажи мне честно, что случилось?

Она не шелохнулась, продолжая разглядывать сложенные на коленях руки. Поняв, что ответа не последует, Елена Эдуардовна вздохнула.

— Ладно. Скажи хотя бы, почему Батурин ударил Мазутова?

Катя взглянула на неё страдальчески, но опять не проронила ни слова. Елена Эдуардовна начала раздражаться. Ну что за детский сад? Взрослые же люди, а развели тут круговую поруку. Телефон нежно пиликнул, но она не стала отвечать.

— Хорошо. Мне всё ясно. Вы четверо отделаетесь выговором за распитие алкоголя. А Батурина мне придётся уволить за мордобой. Ступай.

Катя послушно поднялась, двинулась на выход, но не дойдя до двери, развернулась.

— Вы правда хотите его уволить? — спросила она.

Теперь молчала Елена Эдуардовна, пристально наблюдая за Катей. Похоже, её не на шутку встревожил вопрос: уволит или нет.

Ну разумеется, не уволит. На столь крайнюю меру и оснований нет. Но откуда это знать Кате? Елене Эдуардовне даже стало немного стыдно за такое наглое манипулирование. Будто ребёнка обманывала.

Однако та потопталась и вернулась на место.

— Не увольняйте его, пожалуйста. Он не виноват. Он даже не выпивал. За рулём же. И он наоборот… это Арсений…

Катя густо покраснела, посмотрела на неё совсем затравленно, но затем всё же решилась:

— Просто Арсений отозвался о вас не очень… уважительно. Но он нечаянно! — тут же поспешила заверить её Катя. — Вырвалось у него просто слово одно…

— Надо понимать, слово «старуха» вырвалось у него нечаянно? — с едва заметной усмешкой уточнила Елена Эдуардовна.

Катя покраснела ещё сильнее, хотя, казалось, это невозможно. Коротко кивнула.

— Андрей его за это ударил и сказал, чтоб никто так про вас не говорил. Но никто больше и не говорил! И Арсений тоже не хотел, он не нарочно! — внезапно зачастила она, затем так же внезапно смолкла. Лишь спустя минуту напряжённой тишины или даже дольше осмелилась спросить: — А что ему будет?

Елена Эдуардовна догадалась, что на этот раз Катю волновала судьба Арсения. Томить её и дальше она не хотела.

— Я же сказала — выговор, как и всем вам, — пожала она плечами. — Можешь идти.

С видимым облегчением девушка покинула кабинет.

А Елена Эдуардовна… она откинулась в кресле, заложив руки за голову. Катино неуклюжее признание неожиданно её взбодрило. Настроение, что все минувшие две недели болталось где-то сильно ниже нуля, вдруг взвилось. Даже усталость и недомогание как рукой сняло. А ещё захотелось его увидеть. Очень-очень и немедленно. Но сначала следовало успокоиться.