30

— Нет, ты представляешь каков мудак? — возмущалась я поведением Керна, развалившись у Мии на диване.

Оставаться вечером в коттедже, чтобы утром вернуться обратно, я посчитала нецелесообразным — и даже не отпустила такси.

Забежала в особняк Можайского, взяла ключи и вернулась, чтобы переночевать у подруги.

А заодно и поделиться. Очередной раз.

За то, что моё расследование до сих пор не сдвинулось с мёртвой точки — я была зла на Керна особо.

Это из-за него вместо того, чтобы безнаказанно рыться в архивах его отца и поедать в тишине и покое приготовленные итальянским поваром Можайского свежайшие лазаньи и ризотты, я ночую у Мии и питаюсь чем бог послал.

То есть тем, что нашлось у подруги, ведущей неравный бой за худобу — холодной варёной индейкой, низкокалорийными напитками, батончиками с протеином и полезными чипсами (в общем, всякой гадостью).

Мне, конечно, строго настрого запретили разглашать информацию, но мне и разглашать было нечего.

Можайский ещё лежал в больнице. К счастью, его лечащий врач строго-настрого запретил лезть к нему сейчас с какими бы то ни было проблемами, и Валера ревностно следил за предписаниями врача, поэтому никто не знал, что я до сих пор не доставила конверт.

Я и познакомиться в хоромах Плантатора ни с кем толком не успела.

По сути, архитектор жил очень замкнуто и общался с очень узким кругом лиц, в который, кроме Валеры, повара, весёлого пожилого итальянца Леопольдо, что звал меня бамбини, робкой уборщицы Дины, почти не говорящей по-русски, входил юрист-бухгалтер, что мне совсем не понравился и адвокат, что, наоборот, очень к себе расположил.

Скользкий, неприятный, с мутными холодными глазками рептилии полный мужик, который даже не представился, больше тянул на надсмотрщика за рабами, чем на юриста. И разве что плёткой о ладонь не постукивал, когда приехал, чтобы подписать бумаги, выдать пароли, деньги на расходы и обозначить мои права и обязанности.

Осмотрев с ног до головы, он явно посчитал меня неблагонадёжной, поэтому особенно подчеркнул те пункты в договоре, где говорилось про пропажу имущества, тишину и посторонних лиц в доме. Словно я непременно что-то сопру и буду устраивать в особняке шумные вечеринки с оргиями.

Но он во мне сильно ошибся.

Первым делом, получив пароли, я полезла узнать, что за письмо получил Можайский, которое чуть не довело его до инфаркта. Увы, у меня был доступ только к рабочей почте, а сообщение прислали на личную, поэтому я так и осталась в неведении.

Юрист же мне объяснил, что я должна говорить, выполняя поручения — вот это всё про курьера и прочее бла-бла-бла и неизвестного работодателя.

— Но получатель ведь всё равно поймёт, от кого конверт, когда откроет, — озвучила я свои сомнения. — А у меня тут лишение свободы до двух лет, — кивнула на подписанный договор. — Там даже статья указана.

— Когда получатель откроет конверт, это будет уже неважно. Гонцу, принёсшему дурную весть, я слышал, отрубают голову, а это уже совсем другая статья, — он противно захрюкал, в его случае засмеялся. — Это нас уже не касается — пусть сами хоронят твой хладный труп.

Вот такой, сука, шутник.

Наверняка лучший друг Можайского. И полная противоположность его адвоката.

С адвокатом, Иваном Львовичем, мы познакомились в больнице.

Он, как и я, приехал доложить Плантатору о ходе дел, в его случае в суде.

С этим приятным дядечкой мы мило поболтали о глобальном потеплении, обсудили, если толкнуть человека в прорубь в Крещение — это святое дело или уголовное, и сошлись на том, что цены на обучение в престижных вузах просто грабительские.

Никто, кроме сотрудников Можайского, связанных такой же подпиской о неразглашении, как и я, не знал, на кого я работаю. Никто, кроме Кармы и Мии.

Но даже с ними о сотрудниках архитектора я говорить не имела права, а вот о Керне сколько угодно.

Только Мия не хотела говорить о Керне. Она хотела говорить обо мне.

— Тебе не кажется, что его стало слишком много в твоей жизни? — посмотрела она на меня поверх ноутбука.

— Не кажется, — ответила я не дрогнув. — Он моя работа.

Показала на большую пачку чипсов перед ней на столе и рассказала, что засранец кого-то трахал, когда взял трубку.

— Тебе тоже нужен секс, — заявила она безапелляционно.

— Мия, какой секс! — возмутилась я.

— Отличный, какой же ещё! — кинула она мне пачку чипсов. — Бурный. Необузданный. Непристойный. Одноразовый. На одну ночь.

— Ми, у меня дел по горло. Я не имею права облажаться. У меня нет ни времени, ни желания…

— Ну, так я и предполагала, — перебила она. — Алло, гараж! Я не отношения тебе предлагаю. Я предлагаю тебе лекарство. Обезболивающее. Всего один укольчик. Тебе прям надо, — заверила она. — Во-первых, привести себя в порядок. Во-вторых, мужика, чтобы переёб по-своему. В-третьих, перестать думать про своего фуд-жлобера, — переняла она у Кармы не только привычку знать лучше меня, что мне надо, но и прозвище Плюс один.

— Я о нём и не думаю, — громко открыла я чипсы.

— До тех пор, пока он последний, кто совал в тебя свой член, думаешь.

Я прям боялась уже с ней что-то и обсуждать. Что бы я ни сказала, всё сводилось к одному.

— Ладно, я подумаю. В смысле, не о бывшем, а о твоих словах, — примиряюще захрустела я гадостью с базиликом и томатами, всем своим видом давая понять: слушаю и повинуюсь.

— Не верю, — покачала головой Мия.