32

Горячая слеза предательски скатывается по щеке, но я тут же смахиваю её рукавом, стараясь не выглядеть совсем беспомощной. Кого я обманываю? Я и есть беспомощная, почти сломленная, лишённая выбора.

Реакции на сказанное не поступает, и я продолжаю, наступая себе на горло.

— Я уже говорила, что пошла на кражу не просто так, — шепчу дрожащими губами, наблюдая, как мужчина медленно стряхивает пепел. — Я бы в жизни не согласилась на этот шаг, если бы не вынуждающие обстоятельства. — Поджимаю губы, сдерживая рвущиеся наружу рыдания. — Демид, мне действительно нужна ваша помощь!..

Волк смотрит куда-то сквозь меня, никак не реагируя и это больнее самой жёсткой пощёчины.

— Мне больше не у кого просить, — продолжаю, а у самой по телу ползет лихорадочный озноб. — Если я не найду деньги... моя мама умрёт! Она уже умирает, Демид... Я... я не переживу, если потеряю её…

Прикрыв веки, всхлипываю, уже не в силах бороться со слезами.

— Пожалуйста, — на грани отчаяния, в порыве делаю шаг ближе. — Умоляю, помогите!..

От Демида исходит непрошибаемый арктический холод, что мне невольно хочется укутаться в кардиган потуже. Собрав волю в кулак, ради мамы я поднимаюсь по ступеням. Подхожу ближе к Волку и сжав его горячую ладонь, шепчу, едва слышно:

— Ради мамы я готова на всё... Просите, что хотите!..

Демид хрипло усмехается, вдавливая сигарету в пепельницу.

— Знаешь, что меня беспокоит, Ева? — спрашивает низким, почти угрожающим тоном. — То, что ты решила, будто можешь являться ко мне, когда вздумается.

Какое-то мгновение я стою, как вкопанная, не в силах вымолвить и слова.

— Нет, это не так… — всхлипнув, мотаю головой. — Совсем нет!

— Молчать. Теперь говорю я, а ты слушаешь, — жёстко осаждает, вынуждая прикусить язык. — Я давал тебе шанс уйти. Позволил пересмотреть свою жизнь и выкинуть из нее все дерьмо, толкающее на необдуманные риски. Но твоя красивая башка не выкупает сути, раз ты снова наступаешь на те же грабли.

— Демид… — захлёбываюсь горькими слезами, в отчаянии от собственного положения иду на крайний шаг. В мольбе, я опускаюсь перед ним на колени.

Ради мамы! Она будет жить и плевать я хотела на собственные гордость и достоинство. Нет ничего важнее чем её драгоценная жизнь.

— Я благодарна за подаренную свободу, вы были очень великодушны ко мне, несмотря на мои поступки! — сжимаю горячую мужскую ладонь своими ледяными. — Я сделаю всё, что угодно. Буду перед вами в долгу всю жизнь. Ни слова не скажу… Прошу, моя мама умирает!..

Демид впивается изучающим взглядом в моё лицо, наклонив голову слегка набок. А я инстинктивно дёргаюсь, когда, протянув ладонь, он осторожно стирает большим пальцем слёзы с моих щёк.

— Свободна, — неожиданно сухо выдаёт мужчина. — Уходи, Ева. Видит Бог, это моё последнее предупреждение.

Если раньше казалось, что слова Демида задевали меня, то я жестоко ошибалась. Это была полная ерунда.

Сейчас же ответ Волка, словно тупой нож, вспоровший мою грудную клетку. Он выпотрошил моё сердце и разорвал его на куски. В мужском голосе, интонации, взгляде не было ни черта, что могло бы намекать на маленькую надежду, что это не точка, а всего лишь запятая.

Нет, это даже не точка. Это конец с восклицательным знаком.

Волк прав. Он был тем человеком, пощадившим меня и давшим свободу. Разве имею я сейчас наглость снова врываться в его жизнь с просьбами о помощи? Он что единственный человек на земле, способный на это?

Для меня, да... Единственный...

В ушах стоит гул, на душе самый настоящий раздрай. Поднявшись с колен, отступаю на несколько шагов назад. Невзирая на застилающие слёзы в глазах, я смотрю на него в упор, не моргая.

Ещё, какое-то мгновение стою, как застывшая статуя, порываясь накричать, возразить, оскорбить, умолять и ползать на коленях, но решаю не делать этого. Я спускаю себя с небес на землю, понимая, что не вышло.

Развернувшись на сто восемьдесят градусов, я сбегаю вниз по ступенькам, сдерживая подступающую истерику, застрявшую в груди.

Волк сказал, что хотел. На этом всё.

Это был единственный шанс помочь маме!..

Выбежав за территорию особняка, я шагаю по песчаной тропе, глотая горячие дорожки слёз. Вернуться в больницу ни с чем — выше моих сил.

Я дала обещала, что найду выход, но не смогла его сдержать. Понадеялась на чудо, но его не случилось.

Наверное, все же стоит смириться с тем, что Маша была права на мой счёт. Я неудачница, неспособная решить ни свои проблемы, ни проблемы своих близких.

Мама может умереть из-за того, что я не осталась и не дожала этого толстосума. Не сделала всё возможное, не выложилась на все двести чёртовых процента. Просто смирилась и сложив лапки сбежала.

Из-за моей никчёмности она не победит проклятую болезнь. Кажется, единственный способ быть полезной в этой жизни — отдать маме своё сердце.

Выходя со второстепенной дороги на основную трассу, я пинаю камни, размышляя о своей ничтожности. Достав телефон из кармана, хочу вызвать такси, но сигнала сотовой связи нет.

Наверняка, Маша уже рассказывает проснувшейся маме, что у нас получилось собрать деньги. Из-за этого я оттягиваю момент возвращения, как могу. С каким лицом я вернусь и сообщу им, что денег не будет?

Двигаясь вдоль обочины, поднимаю глаза к небу, всматриваясь в белые пушистые облака, закрывающие яркое летнее солнце. Мимо пролетают птицы, слышится шелест травы. Я живу. И так хочу, чтобы мама тоже жила.

Очередная порция рыданий, сковывает грудь от бессилия, от безвыходности.

Ты не справилась, Ева! Подвела маму!

Я прохожу по меньшей мере не меньше километра, стирая ноги в кровь, прежде чем сотовая связь возвращается и мне удаётся вызвать такси. Сев в машину, отворачиваюсь к окну, не замечая ни проезжающих автомобилей, ни мелькающих за стеклом пейзажей. Всё вокруг видится серым и безжизненным.

Всё потеряло смысл...