Глава 11

LE PRÉSENT

В 1965 ГОДУ нежданно-негаданно выяснилось, что портрет графа Веллингтона в Лондонской национальной галерее, приписываемый Гойе, – самая настоящая фальшивка. В 1976 году обнаружилось, что в музее Корнеля хранятся подделки Коро. За всю свою жизнь Коро написал примерно 600 картин, но только на американском рынке гуляет свыше трех тысяч. В Метрополитен-музее из 66 предметов утвари восьмитысячелетней давности, привезенных якобы с раскопок в Турции, только 18 действительно древние. И я говорю про одни из лучших музеев мира. Что же говорить о частных коллекциях? Мне всегда бывает смешно наблюдать за претенциозными лицами покупателей аукционов: в основном это люди из высшего общества, которым больше некуда деть деньги. Они сидят и с видом умников поднимают ставки, мечтая заполучить себе в коллекцию очередное творение, услаждающее их и без того огромное эго.

Встав с постели, я тру усталые глаза. Всю ночь провела над книгами о Моне: хоть я и знаю немало об этом художнике, все же повторить его стиль… будет сложно. В прошлый раз я делала гравюру, в этот же придется работать с красками, что очень сильно усложняет работу. Телефон пиликает, и я нехотя беру его в руки. Этот номер знают только два человека: Огюст и Габриэль. Последний никогда не шлет эсэмэсок, предпочитая созваниваться. Так что, от кого пришла весточка, гадать не приходится: «Одевайся, едешь в Париж». Я тяжело вздыхаю и бросаю взгляд в зеркало… Острые плечи торчат, ключицы выпирают, вместо щек две дыры размером с луну. Мне надо поесть. Телефон издает новые звуки: «В центре Жоржа Помпиду новая выставка, буду ждать тебя в 16:00 перед входом в здание». Порой мне кажется, что Огюст – глубоко одинокий человек и берет меня во все свои походы исключительно ради компании. Хотя кого я обманываю – компания из меня так себе. В большинстве случаев я молчу или мычу.

Жорж Помпиду… неужели он хочет показать мне что-то из современного искусства? Он, кстати, один из немногих, кто поддерживает современных художников. Подговаривает крупных бизнесменов покупать картины новичков за баснословные суммы, пророча им светлое и грандиозное будущее. Бизнесмены соглашаются – в конце концов, каждый, кто внес свою лепту в развитие французского искусства, имеет налоговые льготы. Смерть и налоги… а также искусство – определенно, вечные составляющие нашего мира.

Огюст присылает мне электронный билет на поезд из Руана до Парижа, я захлопываю окно с видом на невыносимый собор, который мне предстоит еще воплотить, и хватаю свой рюкзак. Собираться дольше не имеет смысла. Майка, джинсы, кеды – завсегдатаи моего багажа. Трубка в руках вибрирует: очередное сообщение – да сколько же можно? «По дороге послушай эту лекцию о Моне, я могу задать вопросы!» Лекция длится два часа, я включаю наушники и погружаюсь в монотонный голос спикера. До вокзала здесь быстро… а там и до Парижа рукой подать.

* * *

Столица встречает меня теплым солнышком, что редкость для вечно серого города. Приходится купить дешевые очки у парня, который, вылавливая туристов, предлагает им всякий китайский ширпотреб. Прыгнув в метро, предварительно изучив свой маршрут, я оказываюсь на месте чуточку раньше. На часах 15:45, но машина Огюста припаркована на углу улицы. Увидев меня, он выходит.

– Люблю твою пунктуальность, – с улыбкой говорит он.

– Ради чего ты вызвал меня из Руана? Надеюсь, оно будет стоить того.

– Отвратительные очки, – оглядывая меня, выносит он вердикт, при этом игнорируя мое возмущение. – Ты человек с природным даром – и не можешь одеться подобающе.

В отличие от меня, на нем стильные очки в дорогой оправе, сшитый на заказ пиджак благородного темно-синего оттенка, и даже голубой шелковый платок повязан на шее. Последний штрих, так сказать.

– Мне стыдно идти рядом с тобой, – шутит он.

Пожав плечами, я нагло заявляю:

– Можешь идти один.

– Шевелись, – торопит он меня вместо ответа.

У него уже есть билеты, поэтому мы не стоим в очереди в кассу.

– Как продвигается процесс? – не без интереса в голосе спрашивает он.

– Тяжко… – признаюсь я.

Он одаривает меня своей старческой доброй улыбкой. Но я знаю, что за видом учтивого мужчины в возрасте скрывается тот еще прохвост, для которого нет ничего святого в этом мире.

– Ты справишься, – уверенно, без всяких сомнений, заявляет он.

– Не то чтобы у меня был выбор, – тихо бросаю я.

Огюст слышит меня, но предпочитает сделать вид, что нет. Ведь у меня и правда нет выбора. Я его «рабыня». Сколько бы я ни язвила, он знает, что в глубине души я содрогаюсь от страха перед ним. Он молча идет по центру, а я следую за ним по пятам. Мы проходим мимо огромного количества работ, он не останавливается ни перед одной из них. Словно целенаправленно ищет что-то. Наконец он встает напротив одного экспоната и подзывает меня.

– Беренис, что думаешь об этой скульптуре?

Перед нами на каменном пьедестале стоит золотой… кхм… член. Длиной он примерно сантиметров шестьдесят… может, чуть больше, может, чуть меньше.

– Ты привел меня сюда, чтобы показать пенис? – с иронией в голосе интересуюсь я, и Огюст испускает смешок.

– Скульптура авторства Константина Бранкузи, и это не член.

Я оглядываю статую вновь.

– Что же это тогда? – недоуменно интересуюсь я.

– Напряги свою фантазию, – издевательски парирует он.

– Одной фантазией здесь, похоже, не отделаешься. Быть может, он пытался изобразить лебедя, а вышло мужское достоинство?

Огюст машет на меня рукой.

– Ладно, так и быть, раскрою тебе тайну. Константин изобразил Мари Бонапарт, правнучку брата Наполеона Бонапарта.

Я округляю глаза, моя реакция забавляет Огюста, и он негромко хохочет.

– Подожди, Мари Бонапарт? Какого года эта скульптура?

– Тысяча девятьсот шестнадцатого года, а ты думала, это современное творение?

– Прежде чем ты назовешь меня заложницей стереотипов, я напомню тебе, что мы в центре современного искусства.

– Здесь сегодня особая выставка.

– За что он изобразил ее… – я замолкаю и с сарказмом заканчиваю, – в такой форме?

– Скульптура называется «Принцесса Х» и символизирует женское желание и тщеславие.

– Женское тщеславие, а орган-то вполне мужской, – бормочу я, Огюст рядом со мной вновь смеется, аккуратно прикрывая рот рукой. Меня порой забавляют его манеры, но не так сильно, как данная работа.

– Интересно, что в двадцатом году скульптура была со скандалом снята с выставки, так как напомнила организаторам… ну, ты понимаешь, фаллос, – вводит меня в курс дела Огюст. – И, знаешь ли, Бранкузи был шокирован данным фактом и вовсю пытался доказать, что работа вполне себе невинна, в ней не присутствует никакого намека на непристойность. Это лишь его видение Мари Бонапарт.

– Отчаянный он, однако, был, если пытался доказать, что работа невинна и пристойна!

Огюст кивает, соглашаясь, и добавляет:

– Он утверждал, что форма скульптуры напоминает женщину, которая будто смотрит вниз, а выпуклости в нижней части работы – «красивый бюст», обладательницей которого являлась принцесса.

– Или же кое-что на букву «я», – шучу я, и Огюст широко улыбается.

– Ее привезли на выставку из Художественного музея Филадельфии. Но это копия, о чем никто не догадывается.

В старческих глазах начинает играть знакомый мне азарт.

– Почти пятьдесят лет назад эта работа участвовала в выставке в Лувре, это мое первое преступление, – с ностальгией в голосе произносит он. – Копию создал мой любовник Флобер Матен, талантливый был скульптор[20].

– Вы тогда много денег получили за нее? – поддерживаю я разговор, поскольку привыкла к его неожиданным признаниям и порой мне кажется, он изливает мне душу, так как знает, что я от него никуда не денусь.

Огюст качает головой.

– Мы были молодыми и глупыми. Без связей. Украденные в разных мировых музеях картины, скульптуры невозможно продать дилетанту, Беренис. Даже на черном рынке антиквариата. Данные творения бесценны, но в то же время не стоят ничего, потому что слишком известны в мире искусства. Отчаянные глупцы часто думают, что если предмет оценивается в миллион долларов, то они смогут выручить такую же сумму! – Огюст с улыбкой качает головой. – Нет, на самом деле украденное из музея продается максимум за десять процентов от оценочной стоимости. А чаще всего тебя и вовсе ловят с поличным… Очень многие творения спрятаны в домах тех, кто их украл. Они попросту поняли, что не знают, что с ними делать. А в тюрьму садиться никто не хочет. Нужны правильные связи. Мы с Флобером постепенно поняли правила игры, и следующее наше дело себя окупило.

Он бросает на меня взгляд, расшифровать который я не могу.

– Я убил его, – неожиданно говорит Огюст.

Слова звучат так, будто он наконец набрался смелости произнести это вслух. Его признание застает меня врасплох. Это первое признание в убийстве. Мне еле удается подавить шок.

– Я очень любил его, – продолжает Огюст, – но он стал слишком религиозен и бесконечно говорил, что мы занимаемся грешным делом. Однажды я еле удержал его от похода в полицию…

Видно, что ему тяжело рассказывать мне об этом.

– Я отравил его быстродействующим ядом и похоронил вместе с ним все наши тайны. – Бледные светлые глаза вглядываются в мои. – У меня не было выбора. Он бы нас сдал… Порой я думаю, что проще: отсидеть в тюрьме за совершенные кражи или жить до конца своих дней, осознавая, чтó именно я сделал. – Огюст замолкает и с нескрываемой тоской разглядывает статую перед нами. – Он снится мне каждую ночь, Беренис. Наверняка ты не понимаешь, что это такое… жить с призраком. Убегать от прошлого. Пытаться спрятаться от себя. Это хуже любой тюрьмы в этом мире.

Я смотрю в его морщинистое лицо: глубокие прорези отпечатали в себе чувство вины, старческие плечи опущены под гнетом содеянного. Чаще всего он бывает прав. Но в данный момент он как никогда заблуждается. Ведь я прекрасно осознаю, что это такое. Каково это, когда призрак дышит в спину, а ты не можешь жить спокойно, осознавая, какое ты чудовище. Я вижу в нем собственный страх и собственное чувство вины. Мы похожи больше, чем я готова признать.

– Все-все. – Огюст делает глубокий вдох и отмахивается рукой от нежелательных мыслей. Он не ждет от меня ответа, так как знает, что мне нечего ему сказать. – Я привел тебя сюда ради другого, пошли.

Он так быстро покидает это место, словно действительно пытается убежать от прошлого. Вот только куда бы мы ни пошли, оно тенью следует за нами.

Я иду за ним, Огюст останавливается в самом центре зала и спрашивает:

– А как тебе это творение, Беренис?

– О чем именно ты говоришь? – спрашиваю я.

Он указывает рукой влево. Я подхожу ближе, пытаясь понять, в чем состоит его игра, что за очередное театральное представление.

– Я говорю вот об этом портрете, – заговорщически улыбаясь, отвечает он.

Я замираю на месте, чувствую, как пульс ускоряется, а ладони потеют. С полотна на меня смотрит кареглазая девушка с пышными каштановыми волнистыми волосами. Это я. Мои глаза исследуют каждый уголок композиции.

– Потрясающее сходство, он действительно очень талантлив, – звучит у меня над ухом.

В горле встает ком, я не знаю, что ответить.

– Когда именно ты позировала ему? – с любопытством спрашивает Огюст.

Качнув головой, я отворачиваюсь от картины. Сложно справиться с волнением, и мой голос сипит:

– Я не позировала…

– Беренис – приносящая победу! – восклицает он.

– Я не приношу победу, ненавижу значение своего имени.

– Милая, я озвучил название картины. Но, сдается мне, ее назвал не он.

Я вновь поворачиваюсь к картине. Дыхание становится тяжелым. Он написал меня в лесу, среди кустов благоухающих роз. Их нежно-розовый цвет подчеркивает мягкость моей кожи. На фоне темно-зеленых и коричневых оттенков заднего плана я вся свечусь. Он сыграл на контрасте. На мне нет одежды, но грудь прикрыта розами, а ноги скрыты длинной травой.

– Он изобразил тебя нимфой. Классическая подача сюжета. – Огюст замолкает. – Постой… что?.. фон…

Он достает из внутреннего кармана пиджака свои очки и подходит ближе к картине. Сузив глаза, внимательно изучает задний план. В отличие от него, я заметила их сразу. Среди деревьев, в самой чаще леса, скрываются уродливые монстры. Желтые и красные глаза следят с диким нескрываемым желанием за… мной. Их огромные клыки и лапы, уродливая кожа – все скрывается за кронами. Не сразу увидишь чудовищ – так умело они спрятаны. Но это первое, что бросилось мне в глаза. Гнусные, отвратительные монстры, окружившие меня.

– Невероятно, – тихо шепчет Огюст, – я наконец понял всю шумиху вокруг этого засранца. – Его голос вибрирует от эмоций. – Жаль, он редко показывает миру свои работы! Я, кстати, слышал о нем, но никогда не видел… Какое упущение! – Огюст впечатлен до такой степени, что его язык заплетается. – И эта бы здесь тоже не висела, но в прошлом году он отдал ее на благотворительный аукцион. Знаешь, за сколько она ушла?

– Нет, – хрипло отзываюсь я.

– Я тоже не знал – как понимаешь, благотворительные вечера проходят мимо меня. Но перед походом я навел справки – знай, твой портрет продали за 800 тысяч евро!

Я разворачиваюсь и ухожу. У меня есть одно желание – скрыться как можно дальше от этой картины.

– Беренис, куда же ты?

Огюст еле догоняет меня.

– Ходят слухи, что портрет купил его отец. Гордый индюк наверняка в восторге от того, какой талантливый у него сыночек.

– Его отец мертв, – на ходу бросаю я, и Огюст усмехается.

– Я говорил про биологического отца!

– Он тоже мертв.

– Ради бога, Беренис. Не будь столь наивна! Самоубийство в тюрьме – ты в это поверила?

Я останавливаюсь и резко поворачиваю к нему голову.

– Хочешь сказать, что он жив?

– Конечно! Когда шепчутся и говорят, что де Лагаса защищает сам дьявол, по-твоему, кого именно имеют в виду?

– Это безумие.

– Безумие – то, как этому богатому ублюдку все сходит с рук, – со смешком отзывается Огюст. – Сколько дел не раскрыто? Сколько раз он покидал залы суда? Хочешь сказать, все это случайность?

– Но… как это вообще возможно? – ошеломленно бормочу я.

– По бумагам и ты мертва, – напоминает Огюст и подмигивает мне.

Я тру лоб… голова раскалывается.

– Мне чертовски интересно узнать твою историю, Беренис, – внимательно глядя на меня, произносит Огюст, и из его голоса пропадает вся шутливость. – Что вас связывает?

Встречаясь с ним лицом к лицу, я тихо шепчу:

– Я умерла, чтобы не вспоминать об этом.