Эпилог
— Мелкая, ну вот знал я, что ты у меня на всю башку больная, но чтоб настолько…
Максик потянулся, прихватил со стола красное большое яблоко и с хрустом впился в него крепкими зубами. Я только усмехнулась, не отводя взгляда от брата.
Влюбленного.
— Ну вот какого хера так смотришь сейчас? — смутился он, — лучше б раньше так смотрела. А еще лучше бы башкой своей пустой думала. На кой хер полезла сюда? Одна? Да я чуть коня не двинул, когда подпол сказал, что ты пропала! Это ладно, я сразу рванул к схрону нашему! Вычислили тебя, козу беглую…
— Не особо вы чего-то торопились, — хмыкнула я, отбирая у брата яблоко и кусая. Очень уж смачно хрустел он им.
— Воооот, — протянул Максик удовлетворенно, — всегда ты у меня куски лучшие таскаешь. Прямо изо рта. Наглая ты засранка. Болтливая, наглючая коза.
— Сам такой.
Тут Макс неожиданно перестал смеяться, глянул на меня серьезно, с напрягом:
— Вот только по делу из тебя не вытащишь ни слова.
Яблоко сразу перестало быть вкусным. Я отвернулась, не контролируя кожу щек, полыхнувших бордовыми пятнами.
— Люськ… — он пересел на кровать, развернул меня к себе за подбородок. Жёстко придержал, чтоб не дергалась. — Почему не сказала ничего? Про Старика?
Сууука… Подпол! Убью ведь…
— Почему я от постороннего узнаю? А? Люсь?
— А что бы это изменило?
— Да все!
Макс неожиданно сжал кулаки и спрыгнул с кровати, заходил взад и вперед, поглядывая на меня так злобно, словно это я была во всем виновата. Ну, часть вины, конечно же, была на мне, но в целом…
— Все бы изменило, Люсь! Я бы не стал тебя таскать по всей стране! Понимаешь? Я бы … Я бы его, сучару…
— Ну да. И второй раз присел бы, — перебила я его спокойно, — а я куда? Ты подумал обо мне?
— А ты? Ты обо мне подумала, когда такое сделала?
Он опять сел на кровать, схватил меня уже за оба запястья, заставил смотреть в глаза. И я поразилась тому, сколько в них вины и раскаяния.
— Я вообще… Ты понимаешь, что я себя полным дерьмом чувствую… Тогда, семь лет назад, только о себе думал… Вперся… Тебя оставил. Одну. С этим… Сука… — он отчетливо заскрипел зубами, ударил кулаком по кровати.
— Это он все сделал. Он мне сказал. И родителей тоже он, — тихо ответила я.
— Это неважно, Люсь. Понимаешь… Если б я не подставился…
— Он нашел бы другой способ тебя убрать. Он все хотел забрать. А ты мешал. Он бы не остановился тогда.
— Люсь… Ты все равно поступила очень плохо. Очень. Это ладно, что все обошлось.
— Ну да… На меня дело завели?
Мы разговаривали в палате терапии, где я валялась уже сутки.
Меня нашли лежащей на снегу Макс и Гор, опоздавшие буквально на пятнадцать минут к основным событиям.
Говорят, Гор тащил на руках до машины, потом от машины до больницы, и рычал матерно на всех, кто пытался помочь.
Максик по этому поводу тоже возмущался немного. Но пока что не наседал.
Особых проблем со здоровьем не ощущалось, чувствовала себя вполне нормально, обморок перешел в глубокий сон, и в себя я пришла буквально час назад.
И весь этот час Максик промывал мне мозг. Очень, надо сказать, качественно.
Основная мысль промывания заключалась в фразе: «Какого хера ты все сделала сама и не позволила поучаствовать?»
Ну и вот теперь еще и «Какого хера молчала про Старика?»
Гора я еще не видела, он умотал, как сказал Макс, «решать вопросы» в полицию, а брат остался караулить мое пробуждение.
Ну и вот теперь проводил воспитательную работу.
А меня волновали вещи более приземленные.
Чувствовала я себя на удивление хорошо, руки-ноги не болели, в ушах не звенело, значит, контузии не случилось. Просто на нервяке в обморок упала, как барышня девятнадцатого века. Позорище. Еще позорней было только мое тупое поведение в особняке Старика.
То, как я разрыдалась, жалея себя, и чуть не попала под пулю.
Все остальное шло в плюс и никак не отягощало совесть.
Я осознавала, что сделала, нисколько не жалела и готова была отвечать за совершенное.
Потому и переключила разошедшегося брата на вопросы насущные.
— Какое еще дело? — подозрительно покосился на меня Максик, — ты чего? Там только пожар. А тебя и не было даже близко.
— Но как же… А рана на Старике?
— Какая? Ты чего? Нет ничего. От Старика только головешки. Ты упала на улице, плохо себя почувствовала… Испачкалась. Все.
— Но будут искать того, кто поджег, и Катька меня видела…
— Катька? Потом контакты ее дашь, проясню вопрос. А поджога не было. Взрыв бытового газа. Ты чего, малая? Угомонись уже и забудь нахер.
— А как вы так быстро?
— Не поймешь тебя, — заржал Максик, мгновенно превращаясь в обычного веселого раздолбая, — то быстро тебе, то медленно… Но вообще, подпол напряг военную авиацию. Потому что прямого рейса не было, тебе свезло в тот день. Пришлось ехать на военный аэропорт и оттуда лететь. Это пиздец, скажу я тебе. Такого блядского страха натерпелся из-за тебя, овечки тупой… Ну и здесь только прилетели, первым делом к Старику. А там пожар вовсю. И ты на снегу валяешься, вся в кровище…
Тут голос его дрогнул, а взгляд утратил веселость.
— Дура ты, малая… Я думал, прямо там сдохну… Еще когда подъезжали, пожар этот… Сука, как сердце не остановилось, не знаю… Я же решил, что ты внутри… Дура ненормальная. Обо мне не подумала совсем… Ну вот чего бы я делал, если б ты…
Он резко подался ко мне, обхватил, уткнулся неожиданно мокрым носом мне в шею. А я сама не выдержала, хлюпнула. Обняла его, прижалась, чувствуя, как отпускает. Полностью отпускает.
Все эти годы я все же подспудно ощущала свое одиночество. Невозможность рассказать самому близкому человеку о своей беде, невозможность быть полностью честной с ним, выстраивала барьер между мной и остальным миром. Замораживала.
И только недавно моя скорлупа начала трескаться.
Как это ни странно, именно с неожиданного плена, странных отношений с незнакомым мужчиной, который смог на интуитивном уровне поддержать.
И после этого стало легче.
И, наверно, если б не случилось того, что случилось, я бы все рассказала брату. Однажды. Взяв с него страшную клятву не мстить.
Но Гор по обычной ментовской привычке все выяснять полез туда, куда не надо, потоптался там, и меня сорвало с катушек.
И теперь непонятно, как быть дальше.
Хотя, что тут непонятного?
Если Гор все уладит, а по словам Макса он именно этим и занимается сейчас, то мы сможем свалить сюда туда, куда захочется.
Я теперь могу получить наследство, буду богатой и больше не придется заниматься тем, чем мы с Максиком занимались. Хватит матери на хоспис, хватит Максу на бизнес, хватит мне на развитие интернет-магазинов, как я и хотела.
Получается, я своей тупой попыткой красиво самоубиться решила все наши проблемы разом!
Черт… Это же хорошо!
Подальше отсюда, вдвоем с братом…
И подпола как раз освобожу от необходимости… От любой необходимости.
А то полетел сюда, правильный мент…
Пожалел…
Вот уж чего не требуется…
План в голове вырисовывался логичный, правильный. Как и всегда у меня.
— О, отлично! И папочка тут как раз!
Голос медсестры раздался неожиданно и заставил нас с Максиком оторваться друг от друга и непонимающе уставиться на нее.
Пожилая женщина улыбнулась, покачала головой:
— Рановато, конечно, в обмороки падать, но мало ли, как организм реагирует. Вы бы, папочка, последили за своей девушкой…
— Ка-ка-кааааа… — вопрос у меня не задавался ни в какую, настолько ступор был велик.
Зато Максик все сразу просек. Нахмурился, оглядел меня.
— Кто?
— Яааааа…
— Подпол, сучара! Люська! Когда успел? — Макс лихорадочно и гневно осматривал лицо, тело, словно искал следы Гора, которые тот непременно должен был на мне оставить.
А я и сказать ничего не могла, настолько ошеломительную новость сейчас получила.
Папочка… Беременность… Да быть не может! Да мы же… А, черт…
— Ой… — медсестра, похоже, поняла, что накосячила, и резко подалась назад, натыкаясь спиной на внушительную фигуру Гора.
Макс повернулся, проследил за ней взглядом, увидел подпола в дверях…
И оскалился злобно:
— Ах ты, сучара ментовская! А ну, пошли поговорим!
— Эээй… — я слабо махнула рукой, не особо, впрочем, напрягаясь.
На осознание произошедшего реально ушли все силы.
Макс вытолкнул Гора за порог вместе с запутавшейся в своих ногах медсестрой, закрыл плотно дверь.
Я еще раз махнула зачем-то рукой, а затем…
Аккуратно уложила ее на живот.
Погладила.
Мыслей не было никаких. Вообще ни одной.
За дверью слышался приглушенный мат, и даже, кажется, удары, но мне, поглощенной знакомством, было не до окружающей среды.
В моих четких планах появилась новая переменная.
Самая серьезная.
Из тех, что полностью меняют результат уравнения.
— Ты бы рожу попроще сделал, — посоветовал я нахально скалящемуся Вику, с досадой разглядывая ссадину на скуле.
Она уже поджила, но все равно с такой рожей являться на совещание, где будут высшие чины присутствовать… Так себе идея.
Удружил новый родственничек, ничего не скажешь.
— Да это я тебе говорить должен, — усмехнулся Вик, — прямо интересно посмотреть на того, от кого ты удар умудрился пропустить.
— Нечего смотреть… Это случайность.
— Так это брат твоей бешеной бабы?
— Она не баба, выбирай выражения, — нахмурился я.
— Раньше ты так говорил, и тебя это не волновало вообще, — заметил Вик.
— Это было раньше. Все течет, все меняется…
— Буддист херов, — хмыкнул Вик, потом глянул на часы, — пошли, а то генералы ждать не любят.
Я еще раз глянул на себя в зеркало, подавил тяжкий вздох и вышел из туалета.
Генералы действительно ждать не привыкли.
Сегодня у нас было совещание по итогам внутренней проверки областного МВД и прокуратуры.
Результатами этой проверки стало снятие с занимаемых должностей нескольких высоких чинов. В том числе и прокурора Росянского, в отношении которого было возбуждено уголовное дело.
Сам Росянский, уже несколько месяцев как арестованный, активно сотрудничал со следствием, особо упирая на находящегося на его иждивении сына-инвалида. С учетом смягчающих, у него была возможность скостить пару лет. Но там все равно набегало прилично, так что я был вполне удовлетворен.
Я вообще, в последнее время был очень даже удовлетворен.
Всем.
И никакие случайные ссадины на лице на это не влияли.
Потому что реально были случайностью.
Вчера с новым родственником спарринг устроили. Вот и переспарринговались.
К счастью начальство, занятое дележом освободившихся кресел, на меня внимания особо не обращало.
Должность у меня такая, что никто на нее претендовать не будет, кому такое говно нужно, а, значит, и смотреть нечего.
Только время зря теряю тут.
Потом еще и работать.
Во всей этой ситуации радует только то, что в итоге поеду домой.
Дом, по-прежнему для меня — самое лучшее в мире место. Правда, причина сменилась.
Совещание, где мы с Виком сидели соломенными бычками, тянулось и тянулось, приятель переписывался в телефоне с женой, в наглую, просто забив на всех. Ну, ему- то можно. Когда у тебя папа-генерал, на многое закрываются глаза.
Хотя Вик вообще ни разу не был генеральским сынком. А жена его, маленькая беленькая снегурка, через несколько месяцев должна была родить. Так что ему простительно.
И вообще, научиться бы ему все же рожу контролировать, а то смотреть невозможно. Такой дурак счастливый.
Мой телефон низко завибрировал, и я поспешно отключил сигнал.
— Полковник, почему я должен вам, как в школе, замечания делать? — генерал глянул на меня с другого края стола.
— Виноват, товарищ генерал… Это срочно. Разрешите выйти?
— Идите.
Я обменялся взглядом с Виком и поспешно вышел из кабинета.
Ответил на звонок, нажал на айподс в ухе.
На экране показалось лицо Кошки. Нахмуренной Кошки.
— Гор, какого хера мне сейчас Максик сказал, что вы чего-то вместе придумали?
Чертов Курагин… Вообще язык за зубами не держится…
— Кош, я не могу по телефону, я на совещании.
— Гор, ну ведь ты же обещал… — Она вздохнула, отодвинулась немного от экрана, позволяя мне увидеть округлившуюся и ставшую на два размера больше грудь.
Я, как всегда в последнее время, залип на молочно-белой коже, выдохнул. Кошка нахмурилась, поймав мой взгляд:
— Ну, может, хватит? Ну сколько можно? Я с тобой серьезно говорю! Я просила Максика не привлекать к вашим… Делам! Он в прошлый раз чуть в кювет не слетел! И вообще… И я видела потом крыло! Там след от пули! Гор! Ты обещал! Он — мальчишка дурной! Он… А ты…
Губы задрожали, она отвернулась торопливо, вытирая щеку.
Черт…
Я себя моментально почувствовал грязной скотиной, мучающей беременную женщину.
Свою женщину.
Но что я мог поделать?
Рассказать Кошке, что ее бедовый брат увяз уже так глубоко, что не выковыряешь, я не мог, вот и приходилось прикрывать его тощую задницу и отвечать за его болтливый язык.
— Кош… Там ничего такого, вообще. Он напутал.
— Не напутал! Гор, прими меры! Или … Ты меня знаешь!
— Приму, Кош, конечно, приму. Не волнуйся, только, — примирительно ответил я, и перевел разговор, — ты как вообще? Как себя чувствуешь?
— Нормально. Приезжай домой скорее.
— Да, еще пару часов.
— Хорошо. — Она помолчала, потом улыбнулась несмело, — целую?
— Везде, — тут же ответил я нашей привычной фразой и отключился.
Постоял, посмотрел в окно, обдумывая, что я могу сделать, чтоб оградить Курагина от того, чем он сейчас занимается… Да никак. Никак не могу. Не в моей это уже власти.
Парень сам выбрал свой путь. И кто я такой, чтоб на дороге вставать?
Придется Кошку мою успокаивать. Ей волноваться вообще нельзя. Потому что не только Снегурке Виковской рожать через несколько месяцев.
Черт…
Как вспоминаю про это, сразу на душе тепло. И сладко.
Вот прямо с первого мгновения, когда только узнал.
Скандально, кстати, узнал. От бешеного Курагина, напрыгивающего на меня с матами и угрозами.
А я понять не мог, о чем он.
И так весь загруженный был, как самосвал. Пока вопросы утрясал в полиции, нагло используя служебное положение, пока концы с концами сводил… То есть свидетелей искал и тоже решал… Все, чтоб не прикопаться к Кошке моей было.
Да и за нее переживал сильно.
Пожар потушили, на пепелище обнаружили труп хозяина дома. С колото-резанным.
Кошка моя, бешеная…
Такой ужас неконтролируемый до сих пор охватывал, стоило подумать, что она там одна, что этот скот ее мог… Из пистолета, найденного там же был произведен один выстрел. В мою Кошку. Как она смогла вообще… Бешеная. Совершенно бешеная. Дурная.
Постоянно перед глазами ее лицо было, белое-белое, белее снега… И руки в крови, красные.
И заточка, я ее нашел тоже, прибрал, чтоб потом утилизировать.
Не ошибался я в ней, первое впечатление — самое верное.
Тогда, возле машины, в неверном свете фар, она реально могла воткнуть заточку в горло человеку. Не стала бы сомневаться.
Когда речь идет о жизни и смерти, моя Кошка не сомневается. Действует.
Моя бешеная Кошка.
Тогда, в больнице, Курагин налетал на меня борзым щенком, пытался зацепить по лицу, что-то орал…
А я, машинально блокируя удары, думал только о ее глазах. Огромных глазах на бледном лице. Белом-белом. И в больничной палате тоже все белое.
И она там.
И она… Беременна.
Я, когда понял это, осознал… Пропустил удар, чем Курагин тут же воспользовался, с удовольствием навесив мне пиздюлей.
Но мне было плевать.
Сомневаюсь, что я что-то заметил даже.
Отодвинул мешающее мне препятствие в сторону и зашел в палату.
Курагин пытался забуриться следом и орал, что не пустит меня и чтоб я проваливал нахер, но я его вытолкал и дверь закрыл на ключ.
Подошел к совершенно спокойной Кошке, с легкой полуулыбкой глядящей на меня. Перевел взгляд на ее ладошку на животе.
И именно в тот момент меня торкнуло. Да так сильно, что еле на ногах устоял.
В голове какой только ерунды не крутилось. От глупого: «Ребенок, ребенок, ребенок» до «Она же в доме этом, беременная… А если бы… А пистолет… И выстрел… Он ее в живот не бил?»
Последняя мысль заставила резко сесть на кровать и отдернуть покрывало, чуть ли не силой отвести тонкую ладонь от живота, жадно рассмотреть кожу, с ужасом ожидая найти следы… Синяки… Но ничего не было.
Поднял на нее взгляд:
— Он не трогал тебя? Нет?
Она, вяло пытаясь выдернуть ладошку из моей лапы, прикусила губу:
— Нет.
Потом, видя, что я не верю, еще громче и пронзительней:
— Нет! Отвали!
Я перехватил вторую ладонь, нацеленную, похоже, мне по роже съездить, резко дернул Кошку на себя и тут же уложил на спину, навалился, аккуратно, не придавливая, но и не позволяя вырваться.
— Пусти меня! Пусти! — Кошка дергала руками, сверкала глазами, кусала гневно губки, — зачем приехал вообще! Я бы сама все! Сама!
— Сама, конечно, сама. Конечно. — Я говорил тихо, постоянно прерываясь на вздох, глубокий и сладкий вздох. Ее кожа, ее волосы пахли настолько одуряюще, что буквально слова терялись.
И, если шел я сюда с четким намерением наказать одну поверившую в себя кошатину, то теперь…
Теперь я хотел только держать ее вот так, целую вечность. И дышать ею.
Почему-то лишь это казалось самым важным для меня. Самым нужным. Жизненно необходимым.
— Не напрягайся, Коша, отдохни лучше. Нам еще домой ехать.
Не удержался, провел носом по виску, прижался губами к неистово бьющейся у волос жилке.
— Куда домой? Ты чего несешь? — дрогнула голосом Кошка, замирая.
— К нам домой. В наш дом.
— Да с чего ты взял, что я… захочу?
— А я тебя не спрашиваю. Таких дурных кошек не спрашивают. Их перед фактом ставят. Так что привыкай, Коша, ты теперь в моем плену. Навсегда.
— Вот и нет. — Кошка неожиданно мягко повела шеей, словно подставляясь под мои прикосновения, чуть выгнулась. И это было настолько правильно-заводящим, что я не удержался и продолжил целовать ее скулу, шею, спускаясь ниже и слушая, что она там, собственно, бормочет.
А бормотала она занятное:
— Я не в твоем плену. Это ты попал, подпол…
Я даже спорить не стал.
В дверь ломился бешеный Макс, я целовал сладко выгибающуюся Кошку, плавно спускаясь к животику, и понимал, что да. Попал. И никакого протеста у меня это все не вызывало.
Ни тогда, ни теперь.
Я шел к выходу, скинув смс Вику, чтоб прикрыл, и забив на работу.
Потому что дома меня ждала моя беременная Кошка, которую я все-таки приручил.
Поймал.
Или она меня.
Это с какой стороны посмотреть.
Все равно будет верно.
Правильно будет.