23. Возвращение в Стэмфорд

Ответ маркграфа пришел только в середине октября. Мартин поправлялся медленно. Он уже вставал с постели, но был еще очень слаб и из дома не выходил ни разу. К счастью, мне не приходилось заставлять его что-то делать или не делать, и поэтому постепенно прошла та мучительная ломота во всем теле, к которой невозможно было привыкнуть. И все же дорога из Лондона в Скайхилл беспокоила меня все сильнее и сильнее.

— Мастер, вам письмо!

Билл подал Мартину сложенный лист плотной кремовой бумаги. Замысловатый герб на ярко-красной печати, крупные, словно надутые буквы — за милю было видно: письмо непростого человека!

Мартин развернул послание, пробежал глазами ровные строчки. Так быстро, что я дочитать не успела. Крепко выругавшись, он отшвырнул лист и закрыл лицо руками.

— Плохие новости? — неслышно подкрался барон.

— Плохие, Гейден, — сквозь зубы процедил Мартин.

— Господин Альбрехт?..

— По крайне мере, две недели назад он был еще жив. Но никто уже не надеется. Заражение от раны пошло по всему телу. Смерть будет долгой и мучительной.

— Печально, мой господин… А что насчет вас?

— А что может быть, Гейден? Отец пишет, что сам решился на морганатический брак, уже имея двоих сыновей. Если я поступлю по-своему, Пфорцхайм останется без наследника. То есть может остаться без наследника…

— И что тогда?

— Что? Да ничего. После моей смерти Баден снова объединится под правлением потомков дяди Бернхарда. Если, конечно, Карл или его сыновья не развяжут войну за наследство.

— Карл? — удивился Гейден. — Вы имеете в виду вашего сводного брата? А он может?

— О, Карл может все, — горько усмехнулся Мартин. — И самое интересное, что отец, как мне кажется, не стал бы сильно возражать. Заметьте, он не запрещает мне жениться на Маргарет. Просто предоставляет возможность решать самому. Знаете, он всегда был равнодушен к моим сестрам, но из нас — троих сыновей — больше всех любил именно Карла. Говорили, что мы с Альбрехтом уехали из дома из-за плохих отношений с Урсулой, но это неправда. Вы же знаете, отец женился на ней всего через несколько месяцев после смерти моей матери, мне еще и года не исполнилось. Мы никогда не были с ней близки, но и плохого она нам ничего не сделала. Дело в том, что отец начал поговаривать о разделе Пфорцхайма между нами троими: Альбрехтом, мной и Карлом. Это и привело к ссоре.

— Но я не понимаю, мой господин, — барон раздраженно откинул со лба волосы, которые совершенно седой, но все еще густой волной падали на лицо. — Ведь Карл не имеет никакого права на наследство. Даже раздел между господином Альбрехтом и вами…

— Гейден! — с досадой перебил Мартин. — Что тут понимать? Германия — это не Англия. Мой сумасшедший дед Кристоф выбрал наследником Бадена дядю Филиппа — пятого по счету сына. Просто потому, что считал, что так будет лучше. Отец и дядя Бернхард с ним не согласились. И что? Когда дед окончательно спятил, они втроем взяли его под опеку. Потом Филипп умер, не оставив наследников, а отец и Бернхард взяли и поделили Баден. Какие законы, о чем вы? Через несколько поколений Баден превратится в десяток графств размером с огород.

— Так, может быть, было б лучше, если бы Баден и Пфорцхайм снова объединились?

— Да, наверно. Но если б я был уверен, что это случится! Мои двоюродные братья — не самый худший вариант. Но только не Карл. Его интересует только церковь. Я тоже лютеранин, но он… Он, к сожалению, фанатик.

— И что же вы намерены делать? — осторожно спросил Гейден после долгого молчания.

— Не знаю! — Мартин выкрикнул это с таким отчаянием, что мне стало жутко. — Я ничего не знаю. Только то, что в Пфорцхайм сейчас ехать не имеет смысла. Я должен вернуться в Скайхилл и увидеться с Маргарет. И как можно быстрее.

— Но вы еще нездоровы, мой господин, — испугался барон.

— У вас есть повозка?

— Нет. Но для вас я найду.

Это его решение мне было больше чем на руку. Главное — чтобы он отправился в путь в ближайшие дни, ведь мне надо было попасть в Скайхилл не позже двадцать восьмого октября. Следующие два дня Мартин то пребывал в крайнем беспокойстве, то, напротив, впадал в черное уныние. Он ходил по комнате из угла в угол или неподвижно сидел у окна, глядя во двор, и Биллу с бароном приходилось прилагать немало усилий, чтобы уговорить его съесть хоть что-то.

На третий день Гейден пришел с известием, что договорился о повозке. Отъезд наметили на двадцать третье. Мартин немного успокоился, хотя я абсолютно не представляла, надумал ли он что-то либо отложил принятие решения до встречи с Маргарет.

За день до отъезда Билл с непонятной робостью доложил:

— С вами хочет поговорить доктор де Бренн, мастер.

Доктор, высокий и пугающе худой мужчина неопределенного возраста, одетый в обычное для представителей своей профессии длинное черное платье, всем своим видом наводил на мысли о бренности сущего. Немного скрашивали тягостное впечатление лишь брови — густые и подвижные. Когда доктор говорил, они шевелились, как две мохнатые белесые гусеницы.

Поинтересовавшись самочувствием пациента, де Бренн перешел к делу.

— Я хотел бы поговорить о вашем слуге, мастер Кнауф.

— О Билле? — удивился Мартин. — А что с ним такое?

— Я надеюсь, вы оценили, как он ухаживал за вами во время болезни?

— Я мало что помню, доктор, но… да, пожалуй. Он хороший слуга.

— Мастер Кнауф, я мало видел людей, которые имели бы такие способности и желание ухаживать за больными. И он интересуется медициной. А мне как раз нужен помощник.

— Вы хотите забрать его себе? — понимающе кивнул Мартин. — Ну что ж… Жаль, конечно, терять такого хорошего слугу, но… Я же говорил тебе, Билли, все может случиться самым неожиданным образом, — он повернулся к Биллу, который стоял у двери в крайнем смущении. — Но как быть с твоей матерью и сестрами?

— Старшая из его сестер после Рождества выходит замуж за богатого торговца, — вместо Билла ответил доктор. — А среднюю я возьму тоже. Мой помощник женился на нашей служанке, и они уезжают в Уэльс. Ну а вдвоем с младшей мать как-нибудь управится.

— Если вы не против, мастер, я отвезу вас в Стэмфорд и вернусь в Лондон вместе с Джудит.

— Я не против, Билл, — улыбнулся Мартин. — И я рад, что ты хоть на шажок ближе подойдешь к своей мечте. Даже завидую тебе немного. С моей мечтой как раз все туманно.

— Мой отец был простым костоправом, мастер Кнауф, — сказал доктор, поднимаясь со скрипучего стула. — Но однажды он спас ногу лорду. И тот в благодарность помог мне получить образование в университете. Как знать, может, не сам Билл, но кто-то из его детей станет настоящим лекарем.

В последнюю ночь Мартин так и не смог уснуть. Он ворочался в постели с боку на бок, вставал, пил воду, смотрел в окно на темный двор. Мне было безумно жаль его. А ведь совсем недавно я вообще сомневалась в его чувствах к Маргарет. Теперь сомнений не было, но как бы я хотела знать, какое же решение он примет — то есть принял. Ясно только одно: с Маргарет он не встретился. Что же ему помешало?

На мгновение мне пришла в голову странная мысль: а что, если действительно задержаться в отражении еще на год, до следующего Хеллоуина? Тогда я точно буду знать, что же произошло с Мартином. Но… На одной чаше весов было простое любопытство, на другой — моя семья. И друзья, которым на голову свалилась обуза в виде парочки живых мертвецов и грудного ребенка. Выбор был очевиден. Тайна должна была остаться тайной навсегда.

Я вспомнила, как Тони сравнил чувства Маргарет и Мартина с чувствами Эдуарда VIII и Уоллис Симпсон. Конечно, он имел в виду несколько иное, но я подумала о том, что ситуация, в которой оказались эти две пары, до странности похожа. Мартину приходится делать тот же выбор, что и Эдуарду. То есть, конечно, наоборот: перед Эдуардом встал тот же выбор, что и перед Мартином. Корона или любимая женщина. Эдуард выбрал Уоллис и прожил со своей любимой тридцать пять лет — до самой своей смерти. А Мартин и Маргарет больше никогда не увиделись…

А еще я подумала, что Мартин словно предвидел будущее. Через одиннадцать лет, незадолго до смерти своего отца, он — вместе со сводным братом Карлом — станет одним из двух маркграфов Баден-Пфорцхайма, вновь разделенного надвое. Но всего на четыре месяца. В январе 1553 года Бернхард IV скоропостижно скончается, причина его смерти так и останется неизвестной[50]. Карл II перенесет столицу из Пфорцхайма в Дурлах и посвятит свое правление повсеместному насаждению лютеранства. Спустя четырнадцать лет правительницей Баден-Дурлаха, точнее, регентом при малолетних сыновьях, станет его вдова Анна Фельденцская. Достигнув совершеннолетия, сыновья Эрнст-Фридрих, Якоб и Георг-Фридрих снова поделят маркграфство, причем старший умудрится продать четыре округа своего надела Вюртембергу. И только в конце XVIII века все баденские земли снова объединятся в одно государство.

Рано утром двадцать третьего октября Мартин отправился в Стэмфорд в сопровождении Билла и худосочного лопоухого Джейкоба — одного из слуг барона. Повозка, которую где-то раздобыл Гейден, была ужасна. Даже еще хуже, чем колымага Хьюго. Фактически это была обычная крестьянская телега с приделанными деревянными стенками и крышей. Сиденья сняли, вместо них на дно набросали сена, которое прикрыли ковром, чтобы Мартин мог путешествовать лежа. Билл и Джейкоб устроились на козлах.

Накануне весь день лил дождь, лошади с трудом тащили повозку по лужам и липкой грязи. В ничем не закрытые оконные проемы задувал ледяной ветер. Трясло так, что Мартина укачало, не успели они еще выбраться из Лондона. Распрощавшись с завтраком прямо через окно, он выглянул и с сомнением посмотрел на свою лошадь, которая понуро плелась за повозкой на поводу.

Нет, ехать верхом по такой погоде, в сырости и на ветру, означало наверняка заболеть снова. Под крышей он хотя бы не мок под дождем. Вздохнув безнадежно, Мартин подгреб сено, чтобы можно было сидеть — так укачивало меньше.

Путешествие это показалось мне бесконечным. Вместо обычных двух дней оно заняло все четыре. На ночлег останавливались на каких-то захудалых постоялых дворах, где не было комнат. Одно огромное общее помещение, вдоль стен которого путники раскладывали свои тюфяки.

Одеяло из кусачей серой шерсти напомнило половички, которые баба Клава ткала в чулане на древнем ткацком станке. Грубую толстую пряжу она красила в яркие цвета, получалось очень даже весело. Половики оптом покупала соседка, ездившая в ближайший городок торговать на рынке, — хоть какая-то прибавка к грошовой пенсии.

Единственным достоинством таких ночлежек являлось то, что там было относительно тепло. Зато невероятное количество всевозможных насекомых, от блох до клопов. Я вспомнила, как мучилась от блошиных укусов Маргарет с ее нежной чувствительной кожей. Мартину это было нипочем, он лишь рассеянно почесывался.

По ночам он почти не спал, зато днем дремал в повозке. Меня это вполне устраивало, так я была избавлена от необходимости любоваться пейзажем, который наводил такую тоску, что хотелось выть. Абсурдность ситуации на фоне грязных голых полей и облетающих лесов казалась просто чудовищной. Да она и была такой, что уж там. Чудовищной и до конца не постижимой.

Впрочем, то, что я слышала, было не менее тоскливым. Монотонное чавканье копыт и колес по грязи, скрип осей, завывание ветра, заглушаемая этим гулом и поэтому почти неразличимая беседа слуг. Сено пахло прелью, ковер — псиной, Мартин — неопрятным мужчиной. Да ладно, козлом от него воняло, самым настоящим. Во рту прочно поселился кислый привкус рвоты, усугубляемый снадобьем доктора де Бренна, которое надлежало пить по глотку каждые несколько часов. Тело ломило, голова кружилась, никак не желающий проходить кашель раздирал грудь и горло. В общем, все мои (да, именно мои!) чувства пребывали в настоящем аду.

«Еще немного, еще чуть-чуть, последний бой — он трудный самый!» — пела я себе. Хотя бой был далеко не последний. Фактически он еще даже и не начинался. Что до следующей строчки песни…

Как-то мы с Люськой заговорили о ностальгии. Она сказала, что скучает, но не по месту, а по времени. Не по настоящему Петербургу, а по Ленинграду нашего раннего детства. Пока был жив дед-генерал, их семья жила более чем прилично. И дело даже не в деньгах. Просто это было спокойствие, стабильность, уверенность в завтрашнем дне. Яркое, счастливое время…

Но в девяностые все полетело под откос. «Бандитский Петербург» проехался по ним асфальтовым катком. Сначала отец-предприниматель пошел в гору, но после того как его расстреляли на парковке перед офисом, матери пришлось продать все нажитое, чтобы расплатиться с долгами. Они жили на одну ее крохотную зарплату учительницы географии, втроем в крохотной однушке — мать, Люська и ее старшая сестра Наташа. Не удивительно, что Люськиной голубой мечтой было уехать за тридевять земель. Особенно когда Наташа вышла замуж, пусть за немолодого и не слишком привлекательного, но иностранца.

А я… Я, пожалуй, не успела как следует соскучиться. Слишком насыщенными были те полгода, которые я прожила в Лондоне. Свадьба, беременность, новый дом, все новое — не до ностальгии. Кроме того я не стала продавать квартиру. Деньги от ее сдачи в аренду исправно капали на мой счет, и я в любой момент могла купить билет и вернуться. Хоть на время, хоть насовсем — но я, разумеется, надеялась, что причин для возвращения насовсем у меня не будет.

Однако сейчас, когда я — в теле моего дальнего предка, да еще мужчины! — тряслась на телеге по бесконечной унылой средневековой Англии, мне так захотелось домой, что на глаза навернулись слезы. Мысленные, конечно, у меня здесь даже слез своих не было. Я отчетливо увидела свою улицу, свой двор. А еще — крохотный домик бабы Клавы с резным крылечком. Эх, и дома-то этого уже нет, как и самой бабы Клавы… Попаду ли я вообще когда-нибудь в Россию, в Питер?

В Стэмфорде мы оказались, как всегда, внезапно. Вот только что было чистое поле — и вдруг уже улицы. Мартин приказал ехать к вдове Бигль, но комната оказалась занята. Впрочем, она согласилась взять на постой коней и повозку.

— Если вас это устроит, мастер, я могу вам предложить свою комнату, — с сомнением сказал Билл. — Матушке лишняя копейка не помешает, а я поживу до возвращения в Лондон в чулане. Вместе с Джейкобом.

— Ну, если матушка не будет возражать, — рассеянно кивнул Мартин. — Мне все равно. Я тут, думаю, надолго не задержусь. Может, даже обратно в Лондон вместе поедем.

Дом Билла выглядел самым маленьким и бедным на всей улице, но внутри было чисто и даже уютно. Удивительно, но в таком крохотном домике оказалось целых пять комнат: общая, спальня матери, две для дочерей и одна для сына. Правда, в каждой помещался самый минимум мебели, но это было уже неважно.

Вдова Фитцпатрик, довольно моложавая женщина, огненно-рыжая и веснушчатая (все четверо отпрысков пошли в нее), отложила тонкую вышивку, которой зарабатывала на жизнь, и встала — величественно, как знатная дама. Выслушав сына, она милостиво кивнула, давая свое согласие, хотя, надо думать, была изрядно удивлена: хозяин Билла — в ее убогом доме?! Мне понравилось, что она не стала униженно кланяться и изображать бурную радость по поводу дорогого (и к тому же платного!) гостя.

Сестрички-лисички вышли обнять брата и поздороваться с гостем, стреляя глазками и пылая щечками — все трое, от двенадцатилетней Грейс до семнадцатилетней невесты Эбби. С хихиканьем и шушуканьем они убежали, за ними удалилась и мистрис Фитцпатрик. Билли отправился к вдове Бигль позаботиться о лошадях.

Мартин поднялся в темноватую и холодную комнату под самой крышей, сел на жесткую постель. Джейкоб принес немудреный ужин из дорожных припасов. Поев без аппетита, Мартин достал из сумы письмо отца. Перечитал его еще раз, аккуратно оторвал нижнюю чистую часть листа, а остальное, спустившись вниз, бросил в пылающий очаг.

— Добудь мне перо и чернил, — приказал он слуге. — Где хочешь. Сейчас же.

Джейкоб брызнул на поиски и через десять минут вернулся с плохо очиненным пером и пузырьком чернил.

— Взял у лавочника в долг, — пояснил он. — Надо будет вернуть. И пришлось пообещать, что завтра у него куплю какой-нибудь провизии.

Мартин повелительно махнул рукой, отпуская его, и присел за стол, положив перед собой клочок бумаги. На этот раз он думал недолго.

«Возлюбленная Маргарет! — царапал он своим кошмарным почерком. — Отец не возражает против расторжения моей помолвки. Но есть одно печальное обстоятельство, которое может все сильно осложнить. Прежде чем говорить с твоим отцом, я должен увидеть тебя. Передай через моего слугу, где мы можем встретиться. Любящий тебя М.»

Сложив письмо вчетверо, Мартин положил его в суму и сказал Джейкобу, что идет в таверну.

— Мой господин, вы еще нездоровы, — всполошился слуга.

— Тут два шага идти, — возразил Мартин, укутался в плащ поплотнее и вышел за дверь.

Китти бурно ему обрадовалась, но он осадил ее:

— Я болен! Не сейчас.

Она надула было губы, но мелкая монета вернула ей бодрое настроение.

— Ну так посиди, а я пойду поработаю, — она фамильярно дернула Мартина за ухо и отошла, высматривая среди гуляк потенциального клиента.

Он потребовал эля, сделал глоток и вдруг резко обернулся, словно почувствовал чей-то взгляд.

За столом в дальнем углу сидел Роберт Стоун. Компанию ему составлял разбойничьего вида одноглазый ремесленник в рваной рубахе.

Ну и рожа, подумала я. Шевельнулось недоброе предчувствие. Мартину, похоже, эта встреча тоже удовольствия не доставила. Он огляделся по сторонам — то ли высматривая пути отступления, то ли прикидывая, кто может стать в драке союзником, а кто противником.

Наклонившись к своему собутыльнику, Стоун зашептал что-то, косясь на Мартина. Одноглазый глумливо захохотал и сплюнул сквозь зубы.

Интересно, что Стоун делает в городе. Слуг и в деревню-то отпускали нечасто, а уж в Стэмфорд и подавно. Разве что по какому-то поручению. Но какое может быть поручение у помощника повара? И уж точно он не сидел бы поздно вечером в таверне. Значит, отпросился по какой-то личной надобности. Вот ведь принесла нелегкая!

Прошло, наверно, не меньше часа. Мартин все так же угрюмо сидел над своей кружкой. Наконец Стоун с одноглазым встали и вышли. Народу в зале оставалось все меньше. Китти помахала Мартину от входной двери: кто-то забрал ее с собой на всю ночь. Я надеялась, что Билл и Джейкоб забеспокоятся и пойдут искать хозяина, но он не стал дожидаться.

Поправив под плащом ножны, Мартин вышел из таверны. На небе не было ни звездочки, сырой ветер снова нагнал дождевые тучи. Пахло дымом и помоями. Под ногами хлюпала жирная грязь. Кое-где в окнах теплились тусклые огоньки, но и они не могли справиться с тьмой — такой же густой и жирной.

Мартин шел медленно, останавливаясь и нащупывая ногой более-менее сухой или хотя бы ни слишком вязкий пятачок. А еще — прислушиваясь. Где-то лаяли собаки, заскрипели ворота. Мартин снова остановился, настороженно вглядываясь в черную тень узкого проулка. Оттуда раздался шорох, и он схватился за кинжал, но в этот момент его ударили сзади.

Удар, хоть и не сильный, но болезненный, пришелся по правому плечу и заставил Мартина выронить кинжал. Он резко обернулся, но не успел отбить руку с ножом. Боль вспорола бок, и темнота захлестнула его с головой…