28. Между двумя мирами

Это была катастрофа. Самая настоящая.

Мартин вырубился в самый неподходящий момент. Я слышала, как Тони зовет меня, чувствовала, как он хлопает Мартина по щекам, трясет, — но и только. Когда Мартин спал или был без сознания, я не могла ни говорить, ни шевелиться. Разбудить его мысленным усилием — еще куда ни шло. Приходилось долго-долго мысленно вопить ему прямо в мозг: «Проснись! Проснись!», и в конце концов он просыпался. Но привести в чувство — это было нереально.

Роста Мартин был по средневековым меркам довольно высокого, примерно метр восемьдесят, весил, судя по ощущениям и внешнему виду, килограммов восемьдесят пять, а то и все девяносто. Тони, который и тело Маргарет передвигал с трудом, вытащить по винтовой лестнице такой груз точно не смог бы. Впрочем, он и сам это прекрасно понимал.

— Света, — сказал он в отчаянье, — надо как-то сделать, чтобы Мартин очнулся. Иначе мы так и останемся здесь.

Как будто я могла чем-то ему помочь. Или хотя бы ответить. И все же я пыталась: мое сознание орало изо всех сил, я представляла, что тормошу Мартина, трясу, обливаю водой. Тони словно прочитал мои мысли и тоже облил его из кувшина — на самом деле. Мартин застонал, пошевелился, но по-прежнему оставался без сознания. Бок горел, грудь и голову разрывало болью, жар и холод попеременно заливали волнами. Одного я не могла понять: ничего подобного с настоящим Мартином не происходило, тогда как это мертвое существо может потерять сознание, если своего у него нет, только мое. Единственное, что приходило мне в голову, — его физическое состояние было настолько ужасным, что я теряла контроль над его телом.

Тони тяжело поднялся и подошел к окну, подергал раму.

Что толку, Тони? Ты хочешь замотать меня в простыни и спустить из окна на веревках? Хорошая идея, но ничего не выйдет. Там решетка, которую тебе не выбить. Если только?.. Тони, подумай хорошенько, пожалуйста! Я знаю, ты сможешь! Ну же, услышь меня!

Я постаралась нарисовать в своем воображении как можно более яркую картину и мысленно отправить ее Тони. Мы же все связаны, Тони, ты же сам говорил! Услышь меня вот так, без слов, увидь то, что представляю я!

Несколько минут ничего не происходило. Потом Тони медленно пошел по направлению к двери. С трудом оттащив Мартина на несколько шагов в сторону, он открыл дверь, но тут же закрыл ее снова. Потом я услышала треск раздираемой материи. Полосками ткани, наверно, простыни, Тони связал Мартину руки и ноги, так, чтобы он не мог ползти, а потом снова вышел.

Милый мой, любимый, давай, давай, прошу тебя!

Я слышала, как он прошел через дневную половину покоев Маргарет, через комнату Элис, вышел в холл, оттуда в башню, но не стал спускаться по лестнице. Шаги замерли.

Ну же!!!

Удар, звон разбитого стекла.

Господи, спасибо, он понял меня. Или догадался сам — но это неважно.

Вернувшись, Тони сделал еще одну попытку привести Мартина в чувство — с тем же успехом. Оставив его в покое, он снова принялся рвать простыни. На его месте я бы сделала то же самое.

Наконец этот бесконечный монотонный звук раздираемой ткани прекратился. Тони завернул Мартина в простыню и обвязал связанными в длинную веревку жгутами. Потом кое-как перекатил его на одеяло и медленно, очень медленно, короткими рывками поволок по полу к двери.

Боль стала просто адской, хотя до этого казалось, что хуже быть уже не может. Мне это напомнило анекдот про оптимиста и пессимиста. Пессимист мрачно говорит: «Ну, хуже уже не бывает», на что оптимист радостно возражает: «Нет, бывает, бывает!» Стоило подумать о том, что ждало меня впереди, и я вполне готова была согласиться с оптимистом.

Первые несколько минут Тони тащил Мартина относительно быстро, но очень скоро выдохся. После каждого рывка он останавливался и долго отдыхал. Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем направление изменилось: Тони выбрался в холл и повернул к лестнице в башне. Вот тут начиналось самое сложное. Стоя на верхней ступеньке лестницы, ему надо было приподнять Мартина и протиснуть его в узкое окошко, прорезанное для освещения, а потом опустить на веревках вниз, да так, чтобы он не скатился в ров. Дорожка между стеной и рвом была чуть больше полуметра шириной.

По сравнению со мной, Тони был небольшим любителем крепких выражений. Во всяком случае, я от него слышала их нечасто, да и те, которые слышала, цензура бы не запикала. Но сейчас он ругался, как пьяный извозчик, перебрав всю вялую английскую нецензурщину. Возможно, так ему было легче — даже с учетом того, что каждое произнесенное слово означало дополнительное усилие. Он крыл на чем свет стоит Маргарет, Мартина, все креации Скайвортов, крестовые походы, «идиотские культы», кольцо и всю вселенную. И мне трудно было с ним не согласиться. Я только мысленно умоляла его быть поосторожнее. Особенно, когда он покачнулся и чуть не выронил спеленутую мумию, протискивая ее в окошко.

Веревки врезались в рану, боль стала просто невыносимой. Если бы Мартин пришел в себя, я бы орала, как корабельный тифон. От такой боли люди теряют сознание, но для меня — проклятье!!! — обморок был недоступной роскошью.

— Уже почти все, потерпи! — сказал Тони, и через мгновение Мартин оказалась на земле. Я почувствовала, как сверху свалилось что-то большое, но не тяжелое, надо думать, одеяло.

Поскольку больше ничего другого мне не оставалось, я снова стала слушать боль как музыку. В детстве я отучилась два года в музыкальной школе по классу аккордеона, но бросила это дело по причине глубочайшей бездарности. Теперь, наверно, даже и не вспомнила бы, как обращаться с этим складчатым кнопочно-клавишным чудовищем, но кое-какие обрывки теории в голове еще остались. Так что различить, к примеру, динамические оттенки этой безумной симфонии, модуляции и смены ритма я вполне могла.

Не представляю, сколько прошло времени, прежде чем Тони спустился и начал отвязывать Мартина. Когда боль на короткое время ослабевала, я жалела о том, что не в состоянии видеть детали этой спасательной операции. Можно было только догадываться, что происходит.

Когда Тони развязал узлы, Мартин тут же начал сползать по склону в ров. Каким-то образом Тони все-таки смог остановить его и вытащить на дорожку. Он снова перекатил Мартина на одеяло и такими же короткими рывками с большими паузами вытянул под арку. Вместо земли под спиной оказались булыжники.

— Света, милая, потерпи еще немного! — умолял Тони.

Ох, если бы я могла ответить!

Происходи дело в настоящем, Мартин от такого путешествия наверняка умер бы, поскольку все хозяйственные сооружения после перестройки вынесли за стены замка. Но в XVI веке конюшни и прочие службы находились в другом месте — во внутреннем флигеле, справа от арки. Так что пересчитывать булыжники спиной Мартина мне пришлось, к счастью, недолго.

Оставив меня лежать на земле, Тони открыл скрипучую дверь сарая и принялся выкатывать повозку. Обычно это делали двое сильных слуг — настолько она была громоздкая и тяжелая. Впрочем, однажды мне довелось толкать заглохшую машину Федькиного приятеля, который вез меня со своей дачи. Так что я знала, что самое тяжелое — это преодолеть инертность, стронуть махину с места, а дальше уже легче.

Я услышала звук шагов и почувствовала рядом движение: кто-то прошел так близко, что чуть не наступил на меня. Впрочем, наступить, конечно, не смог бы, просто торчал бы рядом, ожидая, пока не исчезнет невидимое препятствие. Я так и не смогла до конца привыкнуть, что мы с Тони, заставляя Мартина и Маргарет действовать по своей воле, превращаемся в невидимок.

Интересно, догадается ли Тони впрячь в повозку Полли из Стэмфорда? Хотя я оставила ее под аркой, она запросто могла уйти через мост в парк.

Словно в ответ на мои мысли со стороны ворот послышался цокот копыт.

— Иди сюда, — услышала я голос Тони… голос Маргарет, конечно, но, кажется, я уже начала привыкать, что он говорит женским голосом. А мне ведь так нравился его мягкий баритон! — Иди… так, так, хорошая девочка. Откуда ты взялась, интересно? У Мартина же была другая лошадь. Да какая разница!

Тонкое одеяло промокло — то ли Тони положил меня в лужу, то ли просто земля была слишком сырой. Но мне, кажется, было уже все равно.

А ведь Мартин действительно может умереть.

Мысль была какой-то отрешенно спокойной.

И что будет тогда со мной? Я не сомневалась, что Отражение, как сказала сестра Констанс, отрастит нового Мартина. И окажется этот новый Мартин в том самом месте, где и должен быть. В Стэмфорде, в доме Билла Фитцпатрика. На лежанке в чулане, с воспалением легких и раной в боку, от чего так или иначе исцелится. А потом вернется домой в Германию и проживет еще целых одиннадцать лет. Но где окажусь я? И окажусь ли вообще где-нибудь?

Наверно, и Тони думал об этом. Он подошел ко мне, поднес руку к губам, пощупал пульс на шее.

— Света, только не умирай, — прошептал он. — Пожалуйста, держись!

Прошла еще целая вечность, пока Тони не запряг, наконец, в повозку Полли и еще какую-то лошадь. Начался дождь. Ну, разумеется! Если б я могла, начала бы, наверно, истерически смеяться.

Тони открыл дверцу повозки и выдал такую тираду… Я знала об этом с самого начала. Просто когда мы планировали, как будем добираться до Рэтби, никто не думал о том, что кто-то из нас не сможет сидеть. Колымага, вся в резьбе и прочих финтифлюшках, была внутри страшно неудобная и тесная. Там было только одно сиденье, на котором мы с Миртл помещались бок о бок, как пассажиры в метро.

Снять сиденье было невозможно, приделано оно было на совесть. Разве что вырубить топором. Привязать Мартина к нему — тоже проблематично. Устроить полулежа — его будет бросать на тряской дороге так, что живым точно не доедет.

Прошла еще одна вечность. Я слышала тяжелые медленные шаги Тони — он ходил взад-вперед между конюшней и повозкой, что-то складывал в нее.

— Света, тебе будет очень неудобно, — сказал он, — но придется потерпеть. Иначе никак. Уже почти все. Скоро поедем.

Он подтащил одеяло к повозке, с трудом приподнял Мартина за плечи и начал заталкивать его вовнутрь через дверцу. Пространство между сиденьем и противоположной стеной было забито чем-то мягким, судя по запаху — сеном и лошадиными попонами. Голова упиралась в угол, обложенный одеялами, ноги — в дверцу. В таком положении диагонального клина перекатываться Мартин точно не сможет, но я боялась другого: если от тряски его укачает и вырвет, он запросто захлебнется, лежа на спине.

Тони, поверни его на бок! Слышишь?! Черт возьми, поверни!!!

Кажется, между нами наладилась телепатическая связь. Помедлив немного, Тони повернул Мартина на бок и подложил под щеку свернутые тряпки. Сверху накидал еще попон и прижал их в ногах чем-то тяжелым.

Убери это, идиот! Повозку тряхнет, и эта штука его убьет!

— Да, это не лучшая идея, — пробормотал Тони и убрал груз. — Подожди еще немного, я схожу найду какой-нибудь еды.

Наконец-то мы выехали. Лошадиные копыта звонко процокали по булыжнику моста и зачвакали по раскисшей земле, сопровождаемые скрипом колес. Даже на относительно ровной подъездной аллее повозку трясло. Боль уже не просто звучала, она вспыхивала ослепительным фейерверком. Под веками растекалось разноцветное пламя. У кого же это из классиков была музыка для оркестра и цвета? Ну да, конечно, «Прометей»[57]!

Я никак не могла вспомнить, сколько часов занимала дорога из Скайхилла в Рэтби на повозке. Верхом, да напрямик, по полям, — наверно, часа четыре, нет, пожалуй, пять. Сколько там? Километров семьдесят, вряд ли больше. Когда мы возвращались с королевской охоты, колымага ползла целый день, с утра до вечера. Но сейчас наверняка уже не меньше полудня, значит, на месте мы будем не раньше ночи.

И тут вдруг слова сестры Констанс, которые я столько времени пыталась вспомнить, отчетливо всплыли в памяти: «Ночью в канун Дня всех святых к нам постучался мальчик». То есть все-таки в ночь на Хеллоуин, с тридцатого на тридцать первое. Ведь ночь — это уже фактически следующий день. А это значит, что нам придется ждать, пока откроется проход, не меньше суток! Или все-таки двое? Ведь Хеллоуин отмечают в ночь на первое ноября! Догадается ли Тони, что нам нужно просто сидеть у дороги, пока на ней не появится этот мальчишка? А главное — смогу ли я выдержать столько времени? Сможет ли Мартин?

Время от времени Тони останавливал повозку, заглядывал вовнутрь. Он спрашивал: «Как ты?» — словно я могла ответить. Щупал пульс. Голос его звучал все более и более встревоженно. Видимо, Мартин выглядел из рук вон плохо. А я уже не чувствовала разницы. Боль и жар были настолько чудовищными, что чуть больше или чуть меньше — это теперь было несущественно.

Остановившись в очередной раз, Тони заглянул ко мне, держа в руке факел — я почувствовала запах горящей смолы.

— Мне кажется, это должно быть где-то здесь, — сказал он неуверенно. — Но я боюсь пропустить в темноте мальчишку. Если, конечно, он должен появиться сейчас, а не следующей ночью.

Ага, ты тоже сомневаешься, что значит «ночь в канун». Правильно делаешь, потому что я совершенно запуталась в этих канунах и прочей ерунде.

И вдруг… Нет, этого никак не могло быть, наверно, мне почудился запах дыма, не от факела — это был запах человеческого жилья. Но здесь нет ни одного дома, Рэтби мы давно должны были проехать. Я пыталась выбраться из пучины боли, раздвинуть ее, как складки тяжелого занавеса, чтобы ничего не мешало как следует принюхаться. Сено, лошадиные попоны, грязная одежда — все это сбивало.

Нет, я не ошиблась, определенно это был слабый запах жилища.

Тони, надо ехать вперед по дороге!

Но он не слышал меня или не понимал. Хотелось орать от бессилия и досады, но как раз это было мне недоступно. Я продолжала мысленно вопить: «Вперед!» и рисовать картинки, на которых повозка ехала по дороге дальше. И вот когда я выдохлась и готова была сдаться (ну что ж, будем ждать мальчика), Тони сказал:

— Я все-таки пройдусь немного, посмотрю, что там.

«Путь далек у нас с тобою, веселей, солдат, гляди!»

Я спела про себя не меньше десятка всяких походных и даже пионерских песен, прежде чем Тони вернулся.

— Света, там дом! — крикнул он. — Мы добрались. Наверно, ты что-то перепутала по времени. Или не так поняла. Проход уже открыт.

Может, и перепутала. Может, и не так поняла. А может, дело в том, что когда-то очень давно Самайн, он же Хеллоуин, был связан с фазами луны, а не с определенной датой и праздновался несколько дней. И сестра Констанс говорила, что человек, который шел на ярмарку, появился на дороге не в сам Хеллоуин, а днем раньше. Откуда нам знать, когда именно открывается проход и сколько времени он остается открытым. Вероятно, каждый год по-разному.

Как бы там ни было, мы на месте.

Аббатиса услышала шум и вышла на крыльцо.

— Маргарет! — удивленно ахнула она, увидев Тони. — То есть Светлана! Я ждала тебя завтра. Но как?..

— Меня зовут Энтони Каттнер, сестра Констанс, — перебив, церемонно представился он. — Я ее муж. Светлана в повозке. Вы не могли бы мне помочь? Я один не смогу перенести ее в дом. Ей очень плохо.

Ты бы еще свою бабушку попросил помочь перетащить девяностокилограммового мужика. Сестра Констанс хорошо если пару блохастых ежей поднимет.

Хотелось бы мне видеть, как она восприняла информацию о том, что леди Маргарет является мужем похожего на труп господина, завернутого в лошадиные попоны. Тем не менее, вопросов задавать она не стала, просто помогла Тони вытащить Мартина из повозки, придерживая его голову. Дальше опять волоком на одеяле — до крыльца. Как именно они занесли Мартина в дом, не представляю, от боли я уже мало что соображала.

И вдруг… боль кончилась. Нет, не так. Она никуда не делась, но вдруг стала какой-то вязкой, похожей на застывающее желе. Если до этого момента все тело Мартина было в постоянном напряжении, сейчас оно внезапно обмякло. Он больше не рвался освободиться от веревок и уползти обратно в Стэмфорд.

Он умирал…

Эй, вы, беззвучно завопила я, сделайте что-нибудь! Не видите? Он же сейчас умрет! Тони, мать твою!

— Может, вы все-таки объясните?.. — начала сестра Констанс, когда Мартина устроили на чем-то твердом — надо думать, на скамье.

— Нет времени! — снова перебил ее Тони. — Светлана в теле Мартина, Мартин умирает. Все остальное неважно. Помогите ей!

Она наклонилась ко мне — я почувствовала на щеке Мартина ее дыхание, запах старческого тела и ветхой одежды.

— Он… она горит, — сказала сестра Констанс. — Сердце бьется часто и слабо. Дышит еле-еле. Помогите мне снять с него… с нее одежду.

Когда они стащили с Мартина все кое-как напяленные одежки Билла, Тони сдавленно ахнул.

— Рана неглубокая, но нож был отравлен, — тихо сказал аббатиса. — Видите эти пятна? К тому же лихорадка… Я ничем не могу помочь.

— Но как же?.. Ведь раньше… ведь он же должен был выжить. Прожить еще сколько-то там лет, стать маркграфом.

— Он и выжил бы, если бы все шло так, как должно было идти.

— Но Света… что будет с ней?

— Я не знаю, мастер Энтони.

Зашибись, подумала я. Чем дальше в лес…

— Я думаю, когда Мартин умрет здесь, он снова появится в том месте, где должен быть, — сестра Констанс отошла, стукнула крышка сундука. — Но дух Светланы… Он может исчезнуть, может остаться здесь. Или оказаться в новом теле Мартина. Но управлять этим телом она уже не сможет, а значит, не сможет вернуться сюда. Не будем ждать, я сделаю то, что уже делала однажды: освобожу ее от тела. Она станет призраком, но сможет отправиться в Овернь с вами.

— А мое тело? То есть тело Маргарет? Может быть, мы вдвоем?..

— Это невозможно, — отрезала сестра Констанс. — Два духа не могут находиться в одном теле.

— Но Маргарет как раз для этого отправила меня сюда. Чтобы я перетащил ее к себе в тело Мартина и привел сюда.

— Но ведь этого не произошло, так? Маргарет ошиблась. В одном теле одновременно могут находиться дух живого и дух умершего. Но никак не двое живых. Когда вы пытались притянуть ее к себе, она просто вытолкнула вас на свое место. Поэтому вы и оказались в женском обличье, насколько я понимаю.

Разговаривая с Тони, сестра Констанс готовила все то же отвратительное зелье — я узнала его запах. Вот только как она собирается влить его в глотку Мартина, хотелось бы мне знать.

— Возьмите факел, мастер Энтони, — приказала аббатиса, — выйдите и пройдите вправо, к холму, где живет дракон. Там найдете высокое растение с толстыми трубчатыми стеблями. Сорвите несколько, подлиннее и потолще. Только оберните чем-нибудь руку, у него ядовитый сок.

Понятно, они запихнут эту трубку в глотку и вольют отраву через нее. А что сок ядовитый — так это уже неважно.

— Да, Светлана, я не ожидала этого, — сказала сестра Констанс, когда Тони вышел. — Неужели твой принц отправился за тобой по доброй воле? Или его заставила Маргарет? Ладно, ты мне все расскажешь. Главное — чтобы мы успели. Держись! Не дай ему умереть!

Легко сказать! Интересно, как она себе это представляет?

Хлопнула дверь. Торопливые шаги.

— Я выбрал самые длинные и толстые, — сказал Тони. — Насколько мог увидеть в темноте.

— Вот эти подойдут, — одобрила сестра Констанс. — Надо бы, конечно, подождать, когда остынет, но времени нет.

— Но ей же обожжет все! — возразил Тони.

— Придется потерпеть несколько минут. К тому же, полагаю, эта боль будет не намного сильнее той, которую она и так испытывает. Я знаю этот яд. Он действует не сразу, обычно через несколько дней, убивает медленно и причиняет страшные мучения. Хотя некоторые выздоравливают. Но живут после этого недолго. И не могут иметь детей.

Так вот оно в чем дело! Вот почему Мартин — то есть уже Бернхард — не женился! И почему умер сравнительно молодым.

— Так, держите голову. Немного наклоните вперед.

— В нос? — удивился Тони.

— А как иначе? — в свою очередь удивилась сестра Констанс.

Жесткий трубчатый стебель, смазанный маслом, легко скользнул через ноздрю. Я чувствовала, как он опускается все ниже и ниже. Это было неприятно, внутри все горело, как будто мало было жара от раны и воспаления легких.

— Но как вы будете наливать? — спросил Тони. — Он ведь такой тоненький.

— А вот как.

Не успела я подумать, что собой представляет это «вот как», в меня, прямо в желудок, тонкой струйкой полилось жидкое пламя. Мартин вздрогнул, а я почувствовала себя средневековым преступником, которому в глотку заливают расплавленное олово. Или свинец?

Секунда шла за секундой, пытка продолжалась. Они там что, решили влить в меня ведро через соломинку? Господи, когда же это прекратится?! Я больше не могу!!!

И вдруг все кончилось, на этот раз действительно кончилось. Боль словно выключили. Я увидела сестру Констанс, которая держала в руках кружку и кусочек кожи, свернутый воронкой. Увидела Тони, который придерживал голову Мартина с торчащим из ноздри толстым стеблем. Увидела знакомую хижину с очагом и закопченными балками потолка. В углу на лавке под тонким одеялом спала незнакомая старушка. Все вокруг ходило ходуном, хижина со всем содержимым словно поднималась на волнах и стремительно падала вниз. И только я оставалась неподвижной в центре этого бушующего моря. Это было уже знакомое, испытанное чувство.

А потом я скользнула вверх, облетела хижину и представила, что сажусь Тони на плечо — как колибри или стрекоза.

— Ну, привет… мистер Каттнер, — молча сказала я, и он услышал…