Глава 44. Я привык быть другим

— Выходи, — с усмешкой произношу я, стоя около закрытой двери. — Слышишь? Долго там сидеть собралась?

Молчит. Но я знаю, что она там. Я словно слышу её дыхание и чувствую её страх. Боится. А меня это заводит. Адреналин новой порцией устремляется по венам. Разгоняется и выстреливает прямо в пах.

Не думал, что эти игры так возбуждают.

— Хоть бы душ приняла, — хмыкаю. — Выходи. Или так и будешь в сперме и крови сидеть? Нравится?

— Не твоё дело! — слышу, наконец, знакомый голос.

Усмехаюсь.

— Выходи, — говорю уже спокойнее. — Боишься? Не трону, — произношу это, а сам понимаю, что вру.

Хотя нельзя ведь. Нельзя, сука!

Прав Влад: не надо было девчонку сюда тянуть! Теперь куда её?

Хмурюсь, понимая, что я хотел этого. Хотел, чтобы грёбанная Ника со мной тут осталась. В плену. Это же, сука, шанс. Ведь мог сделать так, чтобы одному сюда попасться. А она? Там осталась бы? И кто-то бы её трахнул там?! Конечно, трахнул бы! С её-то задницей!

Злюсь на Нику и со всего размаха впечатываю кулак в дверь. — Открывай! Ну?!

Ника в ответ не издаёт ни звука. Словно реально чувствует мою злость. По голосу наверняка поняла. Но скрывать больше не могу. Мне надо на ком‑то её выместить. Надо!

— Выходи! — рычу в дверь. Осматриваю её.

Нике не откажешь в хитрости. Чтобы спрятаться, она выбрала комнату с крепкой деревянной дверью. И замок хороший. От моих ударов дверь даже не колыхнётся.

Сжимаю и разжимаю пальцы — костяшки горят, но боль лишь подстёгивает. Делаю шаг назад, прикидывая, хватит ли размаха, чтобы вышибить дверь плечом. В голове пульсирует одна мысль: «Открывай!»

— Ника! — голос срывается на хрип. — Выходи, нам надо поговорить!

Тишина. Такая плотная, что кажется, будто воздух в коридоре сгустился и давит на виски. Прикладываю ухо к дереву — ни шороха, ни вздоха.

Оглядываюсь по сторонам, ищу что‑то, чем можно поддеть замок. Взгляд цепляется за тяжёлую бронзовую статуэтку на консольном столике у стены. Подхватываю её, взвешиваю в руке. Достаточно увесистая.

— Последний раз говорю: открывай! — бью основанием статуэтки по замку. Металл лязгает, но не поддаётся.

В этот момент изнутри доносится тихий, почти неслышный всхлип. Моё сердце пропускает удар.

— Ника… — голос вдруг становится тише, будто весь гнев вытек сквозь трещины в самообладании.

Я опускаю статуэтку, чувствую, как руки становятся ватными. Всё это время я рвался внутрь, готовый обрушить на неё свой гнев, а она…

Она, сука, плачет!

Меня никогда не трогали бабские слёзы. Никогда! Похер вообще!

Но сейчас…

Что это?

Это я?

Сука.

— Ну, и хуй с тобой! — цежу сквозь зубы и напоследок ещё раз пинаю дверь до боли в ноге.

Не хочу сейчас её видеть. У меня словно броня спала. И я не хочу, чтобы она это поняла. Мне надо одному побыть.

Возвращаюсь в комнату, скидываю полотенце и надеваю спортивные штаны. Здесь, в подвале, есть комната с боксёрской грушей. Я её почти сразу нашёл. Вот то, что мне сейчас нужно.

Сбегаю по ступенькам туда и с размаха бью кулаком, даже не обмотав его лентой. Кожа горит, костяшки ноют — но это лишь отголосок той боли, что рвёт изнутри.

Я вымещаю на груше всю злость на себя. Свои эмоции от того, что чувствую. Так не должно быть. Не должно!

Я другой. Я не такой, сука!

Подключаю вторую руку. Снова и снова колочу грушу, уперевшись в неё взглядом. Каждый удар — как попытка выбить из головы мысли, которые не дают покоя. Мысли о том, что я теряю контроль. О том, что всё идёт не так, как должно.

Дыхание сбивается, пот заливает глаза, но я не останавливаюсь. Бью, пока руки не начинают дрожать от усталости. Бью, пока в ушах не остаётся только глухой стук сердца и шум ударов.

Груша раскачивается, словно издевается — выдерживает, не ломается. А я… я вот‑вот рассыплюсь на куски.

Опускаю руки, тяжело дыша. В груди жжёт, в висках стучит. Смотрю на свои кулаки — покрасневшие, с саднящими царапинами. Но физическая боль ничто по сравнению с тем, что творится внутри.

Прислоняюсь к стене, сползаю вниз, сажусь на холодный бетон. Закрываю глаза. В голове пусто. Только эхо ударов и тихое, почти незаметное: «Что со мной происходит?»

Сжимаю кулаки, но уже без злости — просто чтобы почувствовать хоть что‑то. Чтобы не утонуть в этой пустоте, которая вдруг накрыла с головой.

Сколько так сижу, не знаю. Сижу, закрыв глаза и прямо ощущая, как пульсируют ссадины на костяшках пальцев. Стало легче? Нихуя. Только хуже.

Встаю, опираясь о стенку. Стираю пот ладонью. Соль тут же впитывается в кровоподтёки на руках и щиплет. Плевать.

Я медленно поднимаюсь наверх. Терапия не сработала, но как будто в башке стало яснее. Мысли перестали метаться, словно загнанные звери, и выстроились в чёткую, холодную цепочку.

Кошусь наверх, на дверь, которая так и закрыта. Из‑за неё не доносится ни звука — ни шороха, ни вздоха. Словно там, за деревом, больше никого нет.

«Дура», — мысленно цежу сквозь зубы. Но в этом слове уже нет прежней ярости — только горькая усталость.

Пусть посидит. Больше не пойду. Пусть сидит там. Я дал ей шанс. Дал. А она…

Мысль обрывается. Внутри что‑то щёлкает — не злость, нет. Что‑то другое. То, что я старательно загонял вглубь всё это время. Вина? Сожаление? Не хочу разбираться.

Потом — душ. Прохладный, немного отрезвляющий. Вода стекает по плечам, смывает пот и соль, но не смывает ощущение неправильности происходящего. Стою под струями, закрыв глаза, и пытаюсь собраться.

«Надо взять себя в руки», — повторяю как мантру. Снова и снова.

Выключаю воду, вытираюсь насухо. В зеркале — чужой взгляд. Тёмные круги под глазами, ссадины на руках, напряжённые плечи. Кто этот человек? Когда я стал таким?

Одеваюсь, стараюсь не смотреть в зеркало. Прохожу мимо той самой двери. Рука на мгновение зависает в воздухе, будто сама хочет потянуться к ручке. Но я сжимаю пальцы в кулак и иду дальше.

На кухне делаю быстро бутерброд и большими кусками быстро проглатываю его. без удовольствия. Чисто потребность.

Возвращаюсь в комнату и падаю на кровать лицом вниз. Рычу в подушку, ощущая неприятное чувство неприятия себя. Это же не я. Не я, блять!

Я не хочу быть таким! Я привык быть другим и мне так было комфортно! Да, сука!

Вырываю подушку из-под своей же головы и с силой впечатываю её в затылок. Продолжаю реветь уже в кровать, пока не выдыхаюсь. И, похоже, что вырубаюсь. Силы оставляют.

Проваливаюсь в сон. Нет, он не приносит облегчения. Он просто… вырывает из действительности, которую я не хочу принимать.

Я словно падаю в пропасть. Лечу вниз в темноту. А потом какой-то шорох. Замираю. Показалось? Откуда шорох в моём сне?!

И не знаю, что заставляет меня резко развернуться. Громко выдыхаю, распахнув глаза и слепнув от блеска ненависти в глазах, устремлённых на меня.