Глава 11

Кира. – Ну нет! Быть такого не может! – восклицает Зоя, с громким стуком ставя на стол стаканчик с малиновым латте. Из-за резкого действия несколько капель проливаются на белый столик, но подруга не обращает на это ровным счётом никакого внимания. Только сверлит удивлённо своими голубыми глазами с открытым ртом. – Тот самый брюнет? – я киваю. – Друг Рината из зала? – снова киваю. – Гонишь! Не бывает таких совпадений, Кира! Да ты как будто мне сценарий корейской дорамы рассказываешь! – Думаешь, шучу? – я осуждающе поджимаю губы. – Он самое худшее, что могло случиться в моей жизни! Мерзкий, наглый сноб! Эгоист проклятый! Тьфу! – Ага, а ещё очень красивый, – поддакивает лучшая подруга, теребя рыжую густую косу. – Что между вами? – А что между нами? – мои брови взлетают вверх. Мир, кажется, немного потряхивает. – Он тебе нравится, – отрезает Зоя и в её глазах нет ни капли сомнения. – Он не может мне нравиться. Мы просто вынуждены соседствовать. – Он тебе нравится, – всё так же упёрто произносит подружка и я закатываю глаза. – Зоя, ты что несёшь? – шикаю на Пименову я. – Он парень моей сестры. Сестры, Зоя. Они живут вместе, спят вместе, и чёрт… Не нравится он мне! И я ему, будь уверена. – Поэтому вы целовались в лифте, да, Кир? Видать из-за сильной ненависти? – с издёвкой спрашивает подруга. – Не ёрничай. Я уже жалею, что рассказала тебе. Послушай, – перегибаюсь через столик, чтобы приблизиться к девушке. – Такого больше не повторится, ясно? Поэтому ты никому и никогда не расскажешь о том, что услышала. Я и так чувствую себя отвратительной, после произошедшего. – Дурында, конечно не расскажу! – Зоя хватает меня за руки, доверчиво заглядывая в глаза. – Ты же мне как сестра. Я за тебя переживаю, Кир. А если влюбишься? Не хочу, чтобы ты страдала! – Я ненавижу его, и это взаимно. Тем более, мне всё ещё нравится его друг. Хмурюсь. Ринат. Я же влюблена в Рината, точно! Правда же?! – И всё же я обязана вывести этого гада на чистую воду. Уверена, он использует мою сестру. Разве не странно, что Тимур не рассказывает своей маме о Лере? Зачем так скрывать свою возлюбленную?! Зачем просить меня притвориться? – Не заиграйся, Ольховская. Особенно в его девушку, – Зоя вздыхает так печально, как будто мы только что похоронили её любимого хомячка и оплакиваем его под проливным дождём. – Кир, а может, ты сегодня переночуешь у меня? Чтобы не оставаться с ним наедине? А завтра твоя сестра вернётся и всё закончится, а? – Нет, – уверенно отказываюсь я. – Сегодня я узнаю правду. Он расскажет мне, обязан рассказать. А дальше будет видно. – Только не наделай глупостей, – вполголоса проговаривает Пименова, явно переживая за меня. Я обещаю подруге быть осторожной. И мысленно обещаю то же самое самой себе. Постепенно наш разговор перетекает в другое русло. Мы заказываем ещё по латте и болтаем о всяких мелочах, пока к нам не присоединяются Юлик и Слава. За окном кофейни начинается дождь. Мы уже просидели тут в районе двух часов за моим рассказом, а когда пришли друзья, время стало пролетать незаметно. Гляжу на часы: уже полшестого. Понимаю, что мне пора. Прощаюсь с ребятами, и мне еле-еле удаётся отговорить Святослава проводить меня до дома. Захожу в продуктовый, чтобы купить всё для глинтвейна – одна из частей моего плана на вечер. И спешу на остановку. Дождь наконец-то прекращается. Солнце изредка выглядывает в просветах между туч. Мелкие ручейки бегут рядом с асфальтом, под поребриком. Проезжающие машины обрызгивают пешеходов из луж. Головы прохожих больше не прячутся под зонтами, а на улице становится теплей. Почти сорок минут на автобусе, и вот, наконец-то я открываю дверь в квартиру сестры. Немного уставшая, слегка замёрзшая потому, что забыла кофту, но до сих пор решительно настроенная выведать информацию у Дёмина. Всё складывается удачным образом, Валерия ещё днём отправила мне сообщение, что вылететь сможет только завтра, поэтому у меня есть целый вечер. Разувшись и помыв руки, захожу в кухню, оставляя пакет на столе. Выглядываю в коридор и замечаю льющийся из приоткрытой двери в его спальню свет. Значит, Тим дома. Включаю конфорку, нахожу маленькую кастрюльку и сотейник и ставлю их на плиту. Выкладываю на дно кастрюльки специи: палочки корицы, гвоздику, кардамон, анис, мускатный орех. Сверху высыпаю сахар. Снимаю цедру с апельсина и лимона – только цветной слой, никакой белой части, чтобы не горчило! И отправляю кожуру к специям. Выдавливаю немного сока из обоих цитрусовых и заливаю всё питьевой водой. – Крепость, то есть содержание спирта десять процентов, – констатирую вслух, изучая этикетку своего любимого «Апсны». – Ха! Совсем, как в Дёмине – содержание адекватности десять процентов, остальные девяносто чистый яд. Помешиваю смесь, чтобы сахар не пристал к поверхности посудины и жду, когда она закипит. С содроганием вспоминаю крики мамы, когда я попыталась приготовить в детстве карамель и устроить родителям и сестре сюрприз. Возмущена она конечно была заслуженно, ведь неприятный запах горелого сахара надолго остался в стенах квартиры, а кастрюлю можно было отправить в помойку. И всё же, я проплакала тогда весь вечер, а мама навечно отбила у меня желание учиться готовить. Смесь наконец-то закипает, я откупориваю пробку и выливаю вино в сотейник. Дожидаюсь, когда оно нагреется и добавляю смесь со специями. Усмехаюсь тому, что единственное что я могу беспроблемно сварить – это алкогольный напиток. Уменьшаю огонь, как только появляются пузырьки. По кухне разносится прекрасный аромат. Помню, что глинтвейн нельзя доводить до кипения. Прямо как Тимура в лифте. Глупо хихикнув, переливаю напиток в термос, чтобы дать ему время настояться минут двадцать, а пряностям раскрыть свой вкус. Быстренько принимаю душ. Переодеваюсь в самую растянутую, несимпатичную и закрытую домашнюю футболку – на всякий случай. Надеваю пижамные штаны и пройдя по коридору стучусь к Тиму. – Чего тебе, Заноза? – осипшим от кашля голосом интересуется парень сестры. – А где: «Я так скучал по тебе любимая»? – язвлю в ответ. – Ты обещал выполнить любую мою просьбу. Ты мне должен, зятёк. Поэтому поднимай свои ягодички с постели и пойдём на кухню. Дёмин почему-то даже не спорит. Только на секунду прячет лицо в руках, будто бы готовится к каторжным работам. И сразу же встаёт, нехотя плетясь за мной в кухню. Я процеживаю глинтвейн, избавляя напиток от специй и заливаю обратно в термос, чтобы не остыл. Разливаю по прозрачным стаканам. Тонкий столб пара вымывается ввысь к белому потолку, растворяясь где-то посреди пути. За окном начинает темнеть. Тучи опять спрятали закатные лучи солнца. Море внизу снова бушует. Густой туман укрывает соседние дома, дымкой оседая на кроны пальм и деревьев. Я беру в руки свой бокал и снимаю пробу с глинтвейна. Приятное тепло тут же обволакивает горло. Не сдерживаюсь и хлопаю в ладоши: получилось! Перевожу взгляд на ничего непонимающего мужчину. Дёмин – это выпаренный алкоголь. Как этот глинтвейн, такой же дурманящий, остающийся на губах кисло-сладким следом. Такой же жгучий, как смесь специй, приятно покалывающих язык и оставляющих послевкусие горечи. Всматриваюсь в его черты, красиво очерченные скулы, взгляд карих, почти чёрных глаз. И едва заметную улыбку, от которой сердце окутывает медовая патока. Протягиваю бокал Тиму. – Ну и зачем ты приготовила это? Я не просил. – Не любишь глинтвейн? – Предпочитаю что-то более дорогое и крепкое, – отстранённо отвечает Тимур. – А я очень люблю глинтвейн. Он яркий и душистый, иногда горчит на языке, иногда колется цитрусовым привкусом. А ещё от него всегда тепло. Ты ведь болеешь и вчера мёрз из-за температуры. Вот я и подумала… Дёмин тихо смеётся, а мне кажется, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди от этого звука. Я прикусываю губу, стараясь игнорировать взгляд мужчины. Снова беру в руки стакан, и пряча в нём ответную улыбку, делаю глоток. – Спасибо, – вдруг благодарит меня мужчина. – Стоп! Ты в самом деле сейчас поблагодарил меня, охотницу за твоим членом и несметными богатствами? – я показываю руками в воздухе кавычки. – Я думал, ты забыла обо всём, когда забралась спать в мою постель. Или будешь припоминать это ещё десять лет? – Терпеть тебя десять лет? Не преувеличивай, зятёк, я и секунды рядом с тобой не могу вынести. – Не удивительно. С твоим-то воспитанием. – И ты мне говоришь про воспитание, Дёмин? – он снова выводит меня из себя. – Уверена, ты приёмный. Не может быть у такой милой женщины, как тётя Марта, такого сына-хама. И кажется, я ещё не слышала от такого благовоспитанного мужчины, как ты извинений за все оскорбления в мой адрес! – Извинений? – хохочет он. – Ты хочешь извинений, Кира? – Да, извинений, – я подхожу ближе к парню сестры, глядя снизу-вверх. – Знакомо это слово? Открываешь свой рот и говоришь: «Прости меня, Кирочка, что обидел. Прости, что отнёсся несправедливо к такой порядочной и замечательной девушке, как ты. Прости, что повёл себя как самолюбивый павлин и мерзкий сноб. Больше я никогда не совершу такой оплошности». Могу записать в блокнотик, пригодится на будущее. Как только я заканчиваю свою речь, понимаю, что с удовольствием наблюдаю, как бледнеет его лицо от злости. Мне определённо нравится бесить Тима. Нравится, как он реагирует на мои слова, сжимает кулаки до побеления, а в его глазах зажигаются мстительные огоньки. – Я возможно, только возможно, не во всём был прав. Но это не отменяет других фактов. – Каких таких фактов?! – Таких, что ты сумасбродная и невоспитанная девица, которая не умеет держать себя в руках и ведёт себя так, как будто выросла в лесу с волками, – он делает несколько шагов назад и усаживается за стол. – Всё же, думаю, ты вытащила меня из постели не для дружеских посиделок или очередной ссоры. Если хочешь что-то узнать, то спрашивай. Или же ты и правда соскучилась по мне, малышка? – Божье наказание! Мы в совокупности знакомы всего несколько дней, но я уже тебя ненавижу, Дёмин! – Хочешь верь, хочешь не верь, Кира, но это далеко не рекорд, – хмыкает он. – Переходи к сути. Он смотрит насмешливо. Но в его взгляде чётко различается и интерес, и предвкушение. Совершенно нездоровое предвкушение, как подмечаю я. Неистовое и бурлящее. – Ответишь на мои вопросы, и мы квиты, – решаюсь я, садясь за стол напротив мужчины. – Зачем скрываешь сестру от своей мамы? Почему попросил притвориться меня? В какие игры ты играешь? За окном вдруг гремит гром. Ветер колышет деревья, срывая с них листья. Дёмин молчит, заставляя меня нервничать. Я выжидающе гляжу на него не в силах отвести взгляд от его губ, которые он облизывает после каждого глотка. – В нашей компании строго запрещены отношения между сотрудниками. Отец слишком принципиален в этом плане. Поэтому мы их скрываем. Тем более, маме не очень нравится Валерия, как ты могла заметить, – начинает спокойно рассказывать он. – А насчёт тебя, всё просто: я не нашёлся как ещё объяснить твоё присутствие в квартире. Был уверен, что маме и ты не понравишься… Но не волнуйся, через несколько дней я придумаю слезливую историю о том, как ты предала и бросила меня. – Эй, почему бы просто не признаться маме, что ты козёл, а я нашла кого-то получше? В это она точно поверит! – своей репликой я вызываю очередной смех мужчины. – Уверена, если бы мы и правда встречались, Боже упаси, – я показательно плююсь три раза через левое плечо и стучу по столу. – То я бросила бы тебя максимум через неделю. – А я уверен, что бросил бы тебя уже через три дня. Потому что терпеть такую Занозу просто невозможно. А ты бы бегала за мной с мольбами о воссоединении. – Так вот о чём ты мечтаешь перед сном, зятёк? – подтруниваю я и мы оба смеёмся. За окном снова рокочет гром. На Сочи обрушивается очередной ливень, смывающий грязь с дорог. Небо уже совсем торфяного цвета. Даже в квартире становится холоднее, ветерок из приоткрытой створки пробирается под футболку вызывая мурашки. Я обнимаю себя за плечи, а Тим захлопывает окно. Из-за этого звука я прихожу в чувства. «Не смей сидеть с ним и смеяться, как будто вы друзья. Вы даже друзьями быть не можете. Вспомни. Вспомни же какой он нахал», – шепчет голосок разума. И я тут же принимаю серьёзный вид. – Значит, ты не обманываешь и не используешь мою сестру? – Нет, – он звучит убедительно. Я поднимаюсь с места, чтобы налить ещё глинтвейна и себе и мужчине. Алкоголь уже слегка ударил мне в голову, а тело охватила приятная нега. Но мне нужно выпить ещё, чтобы узнать самое важное. Чтобы спросить терзающее: любит ли он Леру. А пока, сажусь обратно и задаю, как мне кажется ничего не значащий вопрос: – Твоя мама сказала дети. У тебя есть брат или сестра? Он опять смотрит враждебно. Как при первых встречах. Будто бы надеясь, что я сейчас же исчезну, или как минимум замолчу. А потом я словно чувствую всю боль Тимура, отразившуюся на дне глаз призраками прошлого. Принимаю её на себя, ощущая глухую тоску, которая очевидно проела дыру в сердце мужчины. – Я… Прости, это не моё дело. – Именно. Не твоё, – отвечает он мигом потухшим голосом. Впивается взглядом в потолок, выдыхает и начинает говорить: – Моя младшая сестра, Тая. У неё была врождённая ишемическая болезнь сердца. Врачи не давали ей больше семи лет, но сестра дожила до пятнадцати. А потом мы потеряли её, несмотря на все усилия по лечению… – мужчина сбивается. Допивает залпом глинтвейн и наливает себе новую порцию. – Наша семья была разбита и понадобилось несколько лет, чтобы мама снова начала улыбаться, а отец перестал быть таким отстранённым. – Прошу прощения, – я опускаю глаза на его сцепленные на столе руки. Моя дрожащая ладонь тянется к его рукам, но я одёргиваю себя и вцепляюсь в свою футболку. – Прости, что потревожила твои раны. Я не думала… – Не думала, что? – ухмыляется Дёмин, снова превращаясь в привычного заносчивого себя. – Что у меня тоже есть чувства, м? Я рассказал тебе только потому, что задолжал ответы. Не смей возомнить, Кирюша, что между нами что-то изменилось. Для меня ты навсегда останешься той самой пустышкой из зала. Мой застланный алкоголем разум с ненавистью отзывается на слова парня сестры. К щекам приливает кровь. Глаза, уверена, блестят лихорадочно. А сердце бешено ухает о рёбра, намереваясь пробить грудную клетку. Я вскакиваю со стула, хватаю свой бокал со стола и резким движением руки выплёскиваю остывшее содержимое на голову Тимура. С особым удовольствием наблюдаю, как красные капли стекают по волосам и лицу, оставляя подтёки на серой футболке. – Не переживай, зятёк. Я всегда буду презирать тебя, – сквозь зубы цежу я. Шлю Тиму самую свою очаровательную улыбку, на которую способна, разворачиваюсь и направляюсь в сторону своей временной спальни, не обращая внимания на отборную брань, летящую в спину. Но не успеваю сделать и пяти шагов, как в меня врезаются. Беспардонно и всем телом. Врезаются, обхватывают руками, разворачивают к себе и вжимают в стену так крепко, что я боюсь, как бы не затрещали кости. Ладони Дёмина немного болезненно сжимают моё лицо и дёргают голову вверх, заставляя снова взглянуть в его бешеные глаза. – Ты ответишь за это, Ольховская, – голос Тимура хриплый, и мурашки уже бегут по моей шее, пока я взволнованно наблюдаю за ним. – Тебе нравится играть со мной, Кира? Нравится выводить меня из себя? – Нравится, – я отвечаю честно, улыбаюсь, закусываю губу и тяну руки к его лицу, чтобы убрать несколько мокрых тёмных прядей. Я слабо соображаю, что и зачем делаю, завороженная моментом близости. Тянусь к его губам и целую. Сжимаю пальцами его волосы слишком крепко. Кусаю его нижнюю губу слишком остро. И этот поцелуй совсем не похож на наш предыдущий. Он и не должен. Потому что этот поцелуй и моя месть и пощёчина, и оскорбление. И я слизываю его ухмылку с губ. А Тим отвечает, заявляя свои права. Доказывает мне то, что запрещено вкладывать в слова, то что и так бьётся на подкорках в наших разумах. У Дёмина вдруг звонит телефон, разбивая тишину. Он отстраняется, одной рукой всё ещё придерживая меня за талию, а другой лезет в карман домашних штанов, доставая гаджет. На дисплее отчётливо высвечивается «Л. Ольховская». И это придаёт мне сил, чтобы отступить вбок. Напоследок я только коротко смотрю Тимуру в глаза, пока его телефон разрывается от повторного звонка. И сбегаю в спальню, желая спрятаться там навечно.