Часть 16

Герман даже представить не мог, что когда-нибудь будет настолько сильно бояться. Когда Оли не стало, он понял, что теперь все его чувства и эмоции в каком-то вакууме. Было откровенно насрать на всё. На себя — в первую очередь. А дальше… на то, как себя чувствуют родные и близкие. Чем они живут, чем дышат — для Ильинского это не имело значения. Они все — не имели значения. Герман без них бы прекрасно прожил, и они — без него тоже. Возможно, это было неправильным, но он ничего не мог с собой поделать. Да и не желал этого.

Ровно до того момента, когда понял, насколько хрупким может быть каждый новый момент, наступающий в его жизни. И насколько эфемерна его уверенность в том, что теперь у него есть контроль над всем и вся.

Когда оказалось, что Алина заболела, Герман почувствовал себя так, словно его, совершенно беспомощного, поставили на колени перед обстоятельствами, и совсем не понимал, что с этим делать.

Врач что-то говорил ему, а Ильинский почти не слушал. Знал лишь, что вопреки его потребности сделать хоть что-то немедленно, не может просто взять и увезти Алину из этого чёртова санатория. Как бы ему того ни хотелось.

— Скорее всего, это зубы, — констатировал врач, за что Герману сразу захотелось набить ему морду. Он ведь знал, что эта «напасть» настигает детей и их родителей ближе к полугоду.

— Ей меньше четырёх месяцев, — мрачно выдавил он из себя, наблюдая за тем, как врач собирается на выход.

— И что? В этом случае всё индивидуально. Сейчас её не тревожьте, потом сдадите анализы. Для успокоения.

— Для успокоения? — вскинул бровь Герман.

— Да. Я уверен, что это зубы. Алина получила порцию жаропонижающего. Ей уже легче. В целом же… все дети болеют и это нормально. — Он пожал плечами и прежде, чем Ильинский хоть как-то успел отреагировать, вышел из номера, оставив их с Нино рядом со спящей малышкой.

И почему у него всегда всё было так? Через задницу. Наверное, пора было уже свыкнуться с мыслью, что ничего хорошего от жизни ждать не стоило. Или вообще держаться подальше от тех, кто мог стать ему дорогим и близким, чтобы с ними ничего плохого не случилось.

— Всё же иди, — хрипло проговорил он, отпуская руку Нино. — Я буду сидеть с ней сам.

— Но…

— Я хочу побыть с ней. Один, — чуть резче, чем того требовали обстоятельства, выдохнул Герман, и Нино, после небольшого колебания, просто вышла из комнаты.

А он буквально упал на стул и уткнулся лбом в бортик кроватки. Сейчас Алина выглядела особенно крохотной и хрупкой. Лихорадочный румянец ещё не сошёл с её лица, но кажется, ей стало легче. Дыхание уже не было таким частым, дочь крепко спала.

Дочь…

Герман слабо улыбнулся, прикрывая глаза. Каким же было это слово… Ещё совсем недавно оно казалось несбыточным, а сейчас он понимал, что иначе и быть не могло. Алина была просто обязана появиться в его жизни.

Ильинский не знал, сколько так просидел — уткнувшись лбом в лежащие на бортике кроватки руки. Он не молился, не угрожал кому-то несуществующему, не просил у небес или бога, чтобы малая выздоровела. Просто находился там, где должен был, и ему казалось, что хотя бы так он сможет уберечь покой своей дочери и дать ей знать, что она не одна.

Когда он всё же решился и снова протянул руку, чтобы коснуться лба малышки, из груди Германа вырвался вдох облегчения — Алина больше не пылала. Он поправил одеяльце и поднялся на ноги.

Нино — вот кому нужно было рассказать всё немедленно, потому что Герман видел, как тяжело восприняла она известие о том, что малая приболела.

Бросив быстрый взгляд на дочь и убедившись, что она крепко спит, Ильинский вышел из комнаты. Он не знал, стоит ли прямо сейчас будить Нино. Однако ответа на этот вопрос искать не пришлось — она обнаружилась в одном из кресел в небольшой гостиной, причём Герман мог поспорить, что Нино подвинула его ближе к двери. Сама же устроилась, свернувшись в нём калачиком, и задремала.

— Что? — выдохнула она, вскакивая на ноги, стоило только Герману подойти. — Что-то случилось? Что с Алиной?

На её лице было такое выражение, что у Ильинского застучало сердце. Заколотилось о рёбра с такой силой, что даже дышать стало трудно.

— С ней всё хорошо, — как можно мягче ответил он, улыбаясь. А она не поверила, мотнула головой, будто он мог вот так вот стоять перед ней и врать о том, что Алине легче.

— Идём. — Взяв Нино за руку, Герман развернулся и повёл её в комнату, где спала дочь. — Вот, смотри. Температура спала.

Преодолев сопротивление, положил хрупкие пальцы девушки на лоб Алине, и тут же услышал, как из груди Нино вырвался сдавленный всхлип. Малая беспокойно заёрзала, и Ильинскому ничего не оставалось, как увести Нино в другую комнату. Он понимал, что с ней происходит. Наверное… И от этого в груди Германа рождалось что-то непередаваемое, чего не чувствовал давным-давно. Та ледяная корка льда, которая сковывала его душу всё это время, просто таяла, замещаясь теплом. Оно разливалось внутри, согревало каждую клеточку его тела, согревало его самого. И хоть Ильинский подсознательно противился этому, уже понимал, что ничего не сможет с этим поделать.

Заведя Нино за собой и плотно закрыв дверь, он наконец выпустил её руку, намереваясь пойти хоть немного подремать рядом с дочерью, но вдруг случилось то, чего Герман никак не ждал. Нино закрыла лицо руками и разрыдалась. Тихо, сдерживая судорожные всхлипы, и это окончательно выбило Ильинского из колеи.

— Ну? Ты что? — выдохнул он, убирая её руки, чтобы обхватить лицо Нино и заставить посмотреть на себя. — С ней всё хорошо. И будет хорошо.

Нино нерешительно кивнула, а Герман вдруг понял, чего ему так не хватает сейчас, в это самое мгновение. Ильинского сначала обдало жаром, когда он склонился к Нино — медленно, желая дать ей возможность отстранить его, ведь на это было столь много причин. А после, когда этого всё же не случилось, просто впился в её губы поцелуем. Теперь жар сменился воспоминанием — это всё уже было. Он, она и поцелуй, точно такой же как сейчас. Было так давно, что та жизнь из прошлого сейчас казалась ему принадлежащей кому-то другому.

Нино ответила — обхватила его запястья своими хрупкими ладонями, впилась в них с такой силой, что у Германа снесло все тормоза. Как будто эта женщина хотела дать понять ему, что никуда не отпустит, а Ильинскому только и нужно было — знать это.

Нехотя разорвав поцелуй, когда понял, что ещё немного и он не сможет сдерживаться и трахнет Нино прямо вот так — стоя у стены, наспех, не снимая одежды, Герман шепнул:

— Иди поспи. И больше никаких кресел. Если будут новости — я сразу же тебя разбужу.

И когда она кивнула, быстро вышел из комнаты, чтобы не дать себе ни единого шанса остаться.