Глава 40. Место для двоих

До ключей от новой квартиры оставалась неделя. Я поселилась у Даши на раскладном диване, за которым прятался Семёнов динозавр с остатками волос. На второй день дочь попросила не перекладывать у неё ложки.

— Я же хотела удобнее.

— А мне так удобно.

Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись. Потом я вернула ложки. Вечером написала Алексею, что хочу выбраться из дома. Не моего — Дашиного. К этому тоже нужно было привыкнуть.

Он приехал за мной. Не спросил, куда ехать; я сама назвала старую набережную.

— Холодно там, — сказал он.

— Знаю.

Алексей достал с заднего сиденья шарф и протянул мне. Тёплый, колючий, совершенно не подходящий к пальто. Я намотала его в два оборота.

К причалу мы не спускались: на досках лежала наледь. Остановились наверху, возле ограждения. Река была тёмная, у берега покачивались тонкие обломки льда. Скамейку, на которой мы когда-то сидели, давно заменили другой. Я знала это и всё равно каждый раз удивлялась.

— Фотографию забрала? — спросил Алексей.

— Забрала. В коробке с документами. Положу потом в альбом, хватит ей по папкам ездить.

Он улыбнулся. Я прижала нос к шарфу.

— Я думала, когда дом продам, станет легче. А мне с утра хочется обратно. Проверить, как там. Понимаешь?

— Понимаю.

— Нет, я не жалею о продаже. Просто…

— Я понял.

Он обнял меня за плечи. Мы стояли, глядя на воду, пока я не перестала подбирать правильное объяснение тому, что мне плохо.

— Когда ты уехал в Казань, я кое-что вспомнила, — сказала я. — Как провожала тебя тогда. В семнадцать. Я ведь ждала, что ты вернёшься с вокзала. Скажешь, что всё отменил. А когда не вернулся, решила, что ты меня не любил.

Алексей убрал руку с моего плеча и повернулся ко мне.

— Я думал, ты придёшь на поезд. До последней минуты смотрел в окно. Потом злился так, что две недели никому не мог нормально ответить.

— Два идиота.

— Довольно упрямых.

— Тебе был двадцать один. Ты мог быть умнее.

— Мог. Не был.

Я засмеялась, а потом снова заплакала. Алексей полез за платком, нашёл только бумажный чек и показал мне. Я достала свои салфетки. Мы стояли у реки, пожилые на взгляд какого-нибудь подростка, замёрзшие и всё ещё способные устроить себе несчастье из-за того, что не сказали вовремя двух фраз.

— Я не хочу больше угадывать, — сказала я. — Если будешь уезжать, скажи. Если рассердишься — тоже. Не надо уходить в свою правильную тишину.

— А ты не говори «уходи», если хочешь, чтобы я остался.

Я посмотрела на него.

— Тогда я правда хотела, чтобы ты ушёл.

Он кивнул.

— Значит, правильно сделал.

Мне стало больно. Но легче тоже — от того, что эту ссору не пришлось задним числом превращать в недоразумение.

— Теперь хочу, чтобы был со мной, — сказала я.

Алексей взял меня за обе руки, спрятал мои пальцы в своих ладонях.

— Я здесь.

— Не только сегодня. Я квартиру выбирала для себя. А потом поймала себя на том, что смотрю, куда твой стол поставить. И сержусь. Думаю: ну вот, опять начинаешь под кого-то подстраиваться.

— Мой стол маленький.

— Лёша, я серьёзно.

— Я тоже. И свой стол ты двигать не будешь. Если вместе жить — найдём место обоим.

Я смотрела на него, пытаясь решить, услышала ли предложение или он просто рассуждает про мебель.

Он вздохнул.

— Марин, давай жить вместе. Я хочу засыпать с тобой. Завтракать. Ругаться из-за открытого окна, если придётся. Не приезжать каждый раз так, будто ты меня на свидание принимаешь и должна успеть убрать квартиру.

— Я не всегда убирала.

— Заметил. Но ты всегда извинялась.

Река плеснула под причалом. Снизу потянуло таким холодом, что я переступила с ноги на ногу.

— Давай, — сказала я. — Только не потому, что меня жалко.

Алексей коротко рассмеялся, потом притянул меня к себе.

— Мне много кого жалко. Целовать я хочу тебя.

Он поцеловал меня. Я вцепилась в ворот его куртки, и шарф полез между нашими лицами. Пришлось отмотать один оборот. Алексей помог, запутав ещё сильнее; я толкнула его в грудь и засмеялась уже без слёз.

Мы уехали, когда окончательно замёрзли. В машине я включила обогрев и позвонила Даше.

— Я сегодня не приеду ночевать. Вещи завтра заберу.

— Угу, — сказала дочь подозрительно быстро. — Мам, зарядку не забудь. Она у нас единственная, которая к твоему телефону подходит.

— Даша.

— Всё, молчу. Хорошего вечера.

Я убрала телефон. Алексей ждал, не трогаясь с места.

— Ко мне?

Я расстегнула пальто. Под шарфом стало слишком жарко.

— К тебе. Только заедем за ужином. Я сегодня ничего не хочу готовить.

— Отличный план.

В его квартире было тихо. Пока Алексей разбирал пакет с едой, я прошла в комнату и увидела на тумбочке свою резинку для волос — ту, что оставила ещё летом. Он её не убрал.

Я взяла резинку, потом положила обратно. На том же месте.

В новой квартире холодильник открывался не в ту сторону. Первую неделю я каждый раз хваталась за гладкий край, ругалась и только потом вспоминала, где ручка.

Алексей предложил перевесить дверь.

— Можно?

— У этой модели да.

— А я уже решила, что опять надо привыкать.

Он посмотрел на меня и промолчал. За это я его поцеловала.

К январю коробок осталось три. Одна моя, две его. Алексей каждый вечер обещал разобрать инструменты и каждый вечер находил срочное дело, для которого они были нужны именно в коробке. Я составила рядом свои папки и сказала, что у нас сложилась устойчивая система хранения.

— Ты издеваешься?

— Немножко.

Мы учились жить вместе без зрителей и торжественных заявлений. Выяснилось, что Алексей оставляет чайную ложку в раковине, даже если до посудомойки полшага. Я закрываю окно сразу, как он открывает. Ему нужна тишина, чтобы работать, а я вслух считаю и разговариваю с таблицами. Два стола поставили в разных комнатах. Когда ко мне приходили внуки, заранее договаривались, где кто будет шуметь.

Иногда я просыпалась и несколько секунд не понимала, почему не слышно реки. Потом находила ладонью тёплую спину рядом, видела свет от фонаря во дворе и вспоминала.

На новоселье Даша принесла салат в огромной миске. Кирилл тащил складные стулья, ругался с лифтом и утверждал, что в следующий раз придёт один, без мебели.

— В следующий раз нас будет меньше, — сказала я.

— Не верю.

Лариса приехала с растением, название которого забыла по дороге. Оксана подарила прихватки и строго запретила считать это намёком на нашу кухню. Надежда Андреевна спросила, куда поставить пирог, и осталась стоять в прихожей, пока Алексей не забрал у неё пальто.

С ней ещё было трудно. Мы не стали близкими оттого, что однажды поговорили честно. Она иногда начинала объяснять, как всё «само получилось», и останавливалась, встретившись с сыном взглядом. Но в этот день спросила у меня, можно ли нарезать пирог, и дождалась ответа. Маленькое, обычное уважение, которого раньше всем нам не хватало.

Полина прикрепила кита над своей раскладушкой. Хвост оставался неровным. Семён смотрел, как она расправляет бумагу, потом деловито спросил:

— Здесь не потечёт?

— Надеюсь, нет, — ответила я.

Алексей осмотрел потолок с самым серьёзным видом.

— Кита разместили правильно. Подальше от окна.

— Значит, ты за него отвечаешь, — сказала Полина.

Он посмотрел на меня. Я едва удержалась от смеха.

— Буду присматривать.

За столом Кирилл хотел произнести тост. Встал с бокалом, посмотрел на всех и вдруг забыл, что собирался сказать.

— Ну… за маму.

— Хорошее начало, — подсказала Лариса.

— За то, что у тебя теперь… — Он махнул рукой. — Да чёрт. Мам, я рад, что ты здесь. И что тебе хорошо.

Я потянула его за рукав. Он наклонился, и я поцеловала его в щёку.

Даша подняла бокал следом, но ничего не сказала. Мы чокнулись через край миски. На её пальце больше не было кольца. Решение о разводе она привезла ещё до праздников и положила в папку, а не на видное место. У них с Антоном оставались дети, расчёты и разговоры, от которых она уставала. Мужем он ей больше не был.

Его первую выплату по соглашению о материалах приняли в декабре. Не всю сумму, но настоящие деньги. Доступы к счетам и документы он передал. Иногда он всё ещё присылал Даше сообщения, от которых хотелось оправдываться, но теперь она отвечала на вопросы о детях и пропускала остальное.

Я смотрела на неё и видела не спасённую мною девочку. Взрослую дочь, которой трудно и которая справляется не каждый день. Сегодня она смеялась над Семёном, запихивавшим в рот слишком большой кусок пирога. Этого было достаточно.

Когда все разошлись, мы с Алексеем долго мыли посуду. Посудомойку загрузили до отказа; остальное в неё не влезло. Я вытирала миску, он искал место для оставшегося салата.

— Мы это неделю будем есть.

— Ты завтра работаешь дома?

— До обеда.

— Значит, начнёшь с утра.

Он обнял меня сзади. Я держала мокрую миску и не могла повернуться.

— Поставь, — сказал он.

— Сейчас разобьётся.

— Не разобьётся.

Я поставила миску на стол и повернулась к нему. На рубашке у Алексея было пятно от крема, у меня на рукаве — мокрая полоса. Я поцеловала его, чувствуя, как он улыбается у моих губ.

Потом мы сидели на диване. Он читал договор по новому заказу, я проверяла смету для Татьяны. Работа у меня стала регулярной, но не заполняла всё время. Впервые за много лет я училась говорить: «В выходные не успею», — и не придумывать уважительную причину.

Алексей отложил листы.

— Летом поедем куда-нибудь?

— В июле у меня день рождения.

— Знаю.

Я посмотрела на него. В прошлый раз к этому дню пекла коржи для торта, ждала детей и думала, что самое страшное уже случилось одиннадцать месяцев назад.

— Поедем, — сказала я. — Только сначала соберём всех. Ненадолго. Без готовки на три дня.

— Закажем еду.

— И потом уедем вдвоём.

Он протянул руку. Я отдала ему свою.

На тумбочке у двери лежали наши ключи. Две обычные связки, рядом. Никому не нужно было спрашивать, можно ли остаться.