Глава 14

- Мам! Перестань. Я сама виновата…— начала объяснять очевидные мне вещи, но мама вдруг, хлопнув по столу ладошкой, зашипела громким шёпотом:

- Не смей даже думать о своей вине! Он – мужчина! Он должен был ответственно относиться к семье! Если уж собрался уходить, то не морочить голову жене и не лезть к ней в постель! А если залез – имей мужество и мозг позаботиться о последствиях! Не очень-то ему и хотелось знать о тебе, судя по всему. Хлопнул дверью и прощай-прости. Даже на развод он не пришёл!

Мама раскраснелась, ругаясь. Нервно запахнула шаль на груди и агрессивно подвинула к себе кружку с чаем. Помолчала, сопя, и, подняв на меня взгляд, сказала уже совсем иным, мягким и уверенным голосом:

- А ты у меня умница и красавица! И хватит о нём! Не смогла сказать – значит, не смогла. Не смей винить себя!

Мама сделала большой глоток чая, громко прихлёбывая, чтобы не обжечься.

Я улыбнулась, воинственному воробышку напротив меня и вспомнила, как в школе я боялась такого маминого тона. Мне тогда её угрозы казались реальными.

Столько воды утекло с тех времён…

- Я как увидела Никиту, так кровь вскипела, и я стала вести себя, словно он вчера ушёл и только сегодня вернулся. Это было… ужасно, мам. Мне стыдно вспомнить как я себя вела, – повинилась, объясняя своё состояние, и продолжила с вопросительной интонацией, — Я решила написать ему письмо.

Мама пожала плечами, принимая меня со всеми моими метениями. Она подвинула ко мне чашку с чаем и конфеты в вазочке и проговорила спокойно и веско:

- Пиши, если считаешь нужным и если так тебе лучше. Только ни кори себя и не страдай. Было – и прошло.

Затем помолчала, отвела взгляд в сторону и, поджав губы, проговорила решительно:

- Но его я на порог не пущу. Извини, но – нет!

- Может, Крылов и не появится. Мам, он стал такой… начальник, генерал-директор, владелец заводов-пароходов. Может быть, ему и дела нет до нас. А ты уже сковородку готовишь к делу, – успокоила я мою воительницу перед тем, как отправится спать.

Спасть – это громко сказано.

Свернувшись калачиком в родной постельке, уютно закопавшись в одеяло, я думала. Раздраконенное чувство не давало уснуть, и я вспоминала своё прошлое, перебирая события и словно бусины нанизывая их на нить памяти.

Мама не права. Я сильно виновата в нашем разладе.

Ревность раздирала меня. Разрушала.

Сейчас, вспоминая то время, я понимаю, откуда выросла эта гадина. И я догадываюсь, как мне можно было её усмирить. Но тогда я была ослеплена и находилась не в том состоянии, чтобы оценивать ситуацию здраво. Я понимаю сегодня, что нужно было поговорить с мужем без эмоций и нервов. Желательно в присутствии врача. Но в то время о таком я и помыслить не могла.

Все наши попытки поговорить с мужем, все разговоры заканчивались эмоциями и моими слезами. Или Никита просто уходил из дома и, возвращаясь, интересовался «успокоилась?». Но таким тоном, что я моментально заводилась вновь.

Кроме того, поломалась наша интимная сторона жизни. Вернее, моя. Я не могла отпустить себя и постоянно была в напряжении. Жила, превозмогая себя, обстоятельства, время, и даже пространство переносила с трудом, вечно желая перемен и перестановок. О каком единении или близости при этом может идти речь?

Врать или притворяться я считала немыслимым в отношениях, и напряжение между нами только росло день ото дня.

Катастрофа была неминуема, но она нагрянула, как всегда, это бывает, внезапно.

Проснулась я рано утром. Было ещё темно, и ясная, почти полная луна освещала мне комнату, заглядывая в окно. Смысла лежать и бездумно пялится на лунный свет, или ещё хуже вновь вспоминать свои ошибки, я не видела.

Стараясь не разбудить домочадцев, тихонечко оделась и, не завтракая, вышла через заднюю дверь в вольер к Трику.

Не ожидавший такого подарка собакен оторопел от счастья, но после, увидев поводок в моей руке, сообразил, что к чему и завилял всем собой, старательно сдерживаясь, чтобы не шуметь. Его радость согрела меня, и на улицу мы вышли бодро и улыбаясь.

Стоило только шагнуть за калитку и немного пройти вверх по лесной тропинке, как я отпустила, предвкушающего пробежку собакена, с поводка. Трик сорвался вперёд стрелой, тенью мелькая между деревьев. А я поднималась за ним, немного пыхтя на особо крутых участках.

Снега почти не было. Туман, что опустился к нам ночью, съел весь снег. Только в ложбинках оставались ноздреватые сугробы. Но в лесу не было темно. Луна освещала голые деревья и расчерчивала тенью от них дорожку.

Наш лес — по сути, это начало лесного массива, что окружает Бештау, её преддверие. Гору Медовую, часть гряды к пяти вершинам Бештау, когда-то давно разрабатывали на камень, и от неё сейчас остался только осколок, одиноким зубом торчащий среди леса.

Тропинка ведёт вверх, к подножию горы, и там, около отвесной скалы, где до сих пор видны следы каменоломен, есть площадка – поляна, не заросшая деревьями. Это наше любимое с Триком место.

Оттуда с высоты, днём виден плотный лесной ковёр, бархатом окружающий нас, и зелень альпийской верхушки Бештау. Где-то за ней прячется Пятигорск.

Мой город растянут вокруг горы Железная. Там в основном находится курортная зона. А ниже, в сторону Минеральных вод, раскинулся основная постройка, оставляя гору Развалка, одиноко стоять практически в степи.

Пока я забралась к нашей площадке, проснулась одинокая птицы и заполошно заорала над ухом, встречая утро.

Трику не нужно ничего командовать, когда мы поднимемся сюда. Он сам знает, что от меня нельзя отходить далеко, и включает режим «охранника».

И я спокойно застыла, повернувшись к светлеющему востоку. Пока солнце не сверкнуло первым лучом между обрывом скалы и корявым стволом старой акации.

Здесь место моей силы. Я обретаю уверенность в завтрашнем дне и чувство правильного пути здесь. Что бы ни было, и как бы я не ошибалась, я знаю, моя судьбы выведет меня. Всё будет правильно. Нужно только выстоять, как обломок когда-то могучей горы.

Назад мы спускались с Триком умиротворённые оба. Он хорошенько набегался, а я успокоилась. И приняла решение.