Глава 32

Я не помню, как Крылов затолкал меня в такси. Помню только дикие глаза таксиста, когда я колотила мужа кулачками и вырывалась отчаянно из стального захвата. И свою жгучую боль в груди. Словно во мне взорвалась атомная бомба и прямо сейчас выжигает радиацией пространство вокруг себя, убивая во мне все живое.

В подъезд Никита внёс меня, всё ещё сопротивляющуюся, на плече, на радость соседям. Он поставил меня на ноги в коридоре, хлопнув дверью, и я, на минутку замолчав, неожиданно для себя почему-то прижала его в двери резким толчком и поцеловала так, как будто хотела наказать за всё, что пережила.

Одна мысль, отчего-то билась в моём мозгу: «он никогда так меня не целовал, как Сонечку» И я мстила своим поцелуем за пережитое унижение, откровенно кусая и всасывая его губы, добираясь до языка, сталкиваясь зубами.

Никита ответил нежданно нежно. Как будто держал в руках хрупкий цветок. Будто больше всего боялся меня поломать и потерять.

Вот эта его нежность и что-то надломила во мне.

Усилила напор, дрожа всем телом от нетерпения. Не попадая пальцами, рыча и ругаясь, сдирала мешавшую нам одежду в исступлении взметнувшегося желания. Возбуждение захлестнуло волной, вымывая из головы все мысли и все эмоции кроме одной. Острое желание закружило меня в воронку давно забытого удовольствия. Лишило разума и памяти.

Это ошеломило, снесло все заслоны и границы.

Жажда обладания, присвоения кружила голову. Я словно выжигала на нём своё клеймо каждым укусом, каждым поцелуем. Ставила свою метку, заявляя права собственности на это твёрдое и гибкое тело.

Мой!

Как мы попали в кровать, прошло мимо моего сознания. Я неистово рвалась вперёд, и меня злила его нежность, раздражала трепетная забота, мне не нужна была его покладистость и забота в тот момент. Мне нужен был бой! Сражение за право обладания…

Осознание нахлынуло болезненно и остро.

Мы ещё лежали, плотно притеревшись друг к другу на сбитых простынях, потные и расслабленные. Никита ещё что-то шептал мне о любви, а я уже понимала, что это конец. Всё непоправимо разбилось между нами, и я не смогу простить ему измены.

- Я так скучал по тебе, моя Славка, — прохрипел Никита, приподнимаясь и заглядывая в мои глаза.

Я неотрывно смотрела, как расслабленный взгляд покрывался коркой тревоги. Как меняется цвет любимых глаз, переходя в откровенную зелень. Заворожённо следила за изменением на его лице.

- Что у тебя с Сонечкой? – спросила, каменея телом и сердцем.

Никита ответил сразу, не задумываясь. И максимально честно.

- Всякий раз, когда я приходил ко Льву Борисовичу домой, Сонька крутилась передо мной во всё более фривольном виде. Она так откровенно соблазняла меня, но её родители делали вид, что всё нормально и так и нужно. Мама подхваливала дочку-хозяйку, и пыталась постоянно накормить меня чем-то, якобы приготовленным руками дочери, – говорил он, с возрастающей тревогой глядя мне в глаза.

Но не остановился и продолжил подробно и откровенно:

- С каждым разом Сонька становилась всё навязчивей. И я сорвался!

Муж прервался на мгновение, подгрёб меня к себе и заговорил, разрывая мне сердце:

- Мне хотелось наказать её. За то, что хочу, за то, что у нас с тобой не клеется, в последнее время. И за то, что, приходя домой, я встречаю твой потухший взгляд и необоснованную ревность.

Он не видел моего лица, потому что я спрятала его, уткнувшись в пахучую и родненькую впадину в основании шеи Никиты. И, скорее всего, поэтому продолжал:

- Я даже обрадовался в первый момент, когда увидел тебя там, в кабинете, понимая, что это развязка. Ведь теперь наши реальные чувства должны пробить дорогу.

Я не понимала, что он такое говорит? Какие чувства? Это он про мою боль? Это он так хотел пробудить во мне отдачу?

- Ты её любишь? – зачем-то спросила, словно мне доставило бы удовлетворение, если бы он признался. Будто я получаю удовольствие от подтверждения своих выводов.

И Никита добил, контрольным выстрелом в моё исковерканное сердечко:

- Я её хочу. Хотел.

Он оторвал меня от себя и взглянул в лицо. Нежно убрал мешающие волосы и провёл кончиками пальцев по моим скулам. Стёр слёзы, убирая их поцелуями жарких губ. Губ, совсем недавно пожирающих со страстью другую женщину.

- Но это всё в прошлом, – приговаривал Никита, продолжая целовать моё закаменевшее лицо, лаская трепетно и нежно и продолжая говорить, — Ты моя жена, и я выбрал тебя! Раз и на всю жизнь. Мне не нужны другие. У меня не будет другой жены!

Оторвался на мгновение, разглядывая и приговаривая:

- Не плачь, Славка, моя! Теперь у нас всё будет хорошо! Вот увидишь, всё наладится. Я так рад вновь чувствовать тебя живой! Давай закроемся дома на пару дней! Я так соскучился!

И я смотрела на него сквозь непрекращающиеся слёзы. Прощаясь.

Что мне стоило оттолкнуть его и сказать «Уходи» невозможно забыть.

Как и мгновенно окаменевшее тело Никиты.

Он встал, не утруждая себя одеждой и, глядя на меня нечитаемым взглядом отчаянно больных глаз, спросил:

- Ты же понимаешь, что если я уйду – то это навсегда?

- Надеюсь, – ответила, кутаясь в простыни и прикрывая неуместную теперь наготу.

- Я люблю тебя! – С болью в голосе сказал мне Никита.

- А я не хочу больше любить тебя! – ответила ему, закрывая лицо ладонями.

И вздрогнула от грохота бахнувшей об косяк входной двери…

Просыпаюсь в доме мамы вновь с мокрым лицом, не сразу принимая реальность, я еще долго дышу, как выброшенная на берег рыба. С колотящимся сердцем прикрыв глаза и, закутавшись в одеяло, всхлипываю, переживая ту далекую боль, как свежую рану.

Та ночь была самая страшная в моей жизни.

Я в ту ночь рыдала под дверью, мечтая, чтобы муж вернулся. Вернулся и обнял, утешая. Сказал, что все это недоразумение и ерунда. Я проклинала тогда свою гордыню и неумение прощать. Я рыдала и резала наши фотографии, била в хлам его подарки и смывала в унитаз наше прошлое. Общее прошлое.

Тем утром, после страшного бдения над обломками своей жизни, зарёванная и на трясущихся ногах, я пошла и подала заявление о разводе.