67

Саша.

— Тим, Тим. — Произнесла я нервно в трубку и дёрнулась в сторону. — Здесь ворота не закрываются, - высказала я сыну и покачала головой.

— Господи, да оставь ты эти ворота. Приеду, вызову работников. Не парься вообще.

Я ещё раз посмотрела на то, как заклинило створку и тяжело вздохнула. Я переехала со своего съёмного дома в квартиру и впервые за долгое время я сама предложила Тимофею увидеться у них в загородном доме. Сегодня Алика была с Мирой и ещё была не в курсе‚ что свекровь приехала и решила немного приобщиться к семье. Я уточнила у Тима, могу ли я заранее приехать, подготовить, на стол накрыть, чтобы ни ему, ни Алике не было дискомфортно. Тим сказал‚ что да.

И вот кота я приехала, припарковалась, поняла, что створка до конца не закрывается. Стала звонить сыну.

— Мам, оставь пожалуйста в покое эти ворота. — Произнёс Тим и вздохнул. —Вообще не парься. Проходи, располагайся. Я дверь открыл. Занимайся своими делами. Ни о чем не думай. Я пошёл на переговоры.

— Хорошо, хорошо, родной.

Я положил трубку и по мощеной дорожке прошла в сторону дома. В одной руке был большой пакет из пекарни, в другой руке из магазина. Я действительно поняла‚ что хватит запираться. Хватит оплакивать свою жизнь. В конце концов, я из-за этого много чего не видела. И да, для меня было большим шагом ‚ что я решила приехать к Тиму. Провести время с его семьей, потому что было страшно вылезать из собственного кокона. После того, как мы разделили с Виктором имущество, моя жизнь вообще приобрела какой-то постоянный флёр тоски и горечи. Одинцов после суда позвал в ресторан. Сидели, смотрели друг на друга. Он качал головой.

— Все же хорошо, Александра, что некоторые вещи не случаются.

Я улыбнулась.

— Но ты с0 мной стал говорить на “ты”.

— Каюсь. Расслабился. Но тяжело разговаривать на “вы” с человеком, который душу открыл. Очень тяжело. И ещё тяжелее сохранять субординацию, когда человек искренне приятен.

Я вздохнула.

— Все-таки хорошо, Герман, что некоторые вещи не случаются.

Он улыбнулся, покачал головой.

— Что вы теперь делать будете?

Я пожала плечами. Что я могла бы теперь делать? Я могла теперь пытаться выстроить свою жизнь, как-то заново. Я могла пытаться заняться детьми, внучкой. Да, много чего я могла сделать. Однозначно я не буду лезть в работу Виктора, потому что я ничего в этом не понимаю. И по факту раздел имущества это исключительно щелчок по носу и хоть какие-то для меня гарантии, потому что неизвестно, что завтра Виктору взбредёт в голову и кого он завтра захочет себе в жены, в любовницы, либо в содержанки. Я не хотела, чтобы мои дети пострадали.

— Вы надолго в городе?

— Нет, у меня ещё один суд и я вернусь домой.

Одинцов склонил голову к плечу и подозвав официанта, попросил себе кофе.

Разъезжались мы с ним в состоянии полного удовлетворения друг другом.

Чтобы не произошло, любая ситуация, какие-то вопросы, Саш, я всегда найду время. Я всегда приеду.

— Спасибо.

Я потянулась и обняла Германа за шею. Он прижал меня к себе. Погладил по спине.

— Я очень сожалею, что с тобой такое произошло. — Произнёс он сдержанно и печально.

— Спасибо. Надеюсь в следующий раз, когда мы увидимся, ты будешь хоть чуть-чуть женат.

Герман облизал губы и выдавил

— Спасибо.

А все, что касалось остальной жизни, приобретало какой-то привкус непоняток, зацикленности, что ли. Когда я переехала в квартиру, я думала ‚ что сойду с ума.

Везде был его запах и даже дурацкие старинные часы, которые я пёрла из Венеции несколькими транспортными компаниями, как при нём отбивали каждый час.

Бесило. Хотела выбросить, но знала ‚ что Виктору они нравятся. И по факту много вещей пришлось собрать в коробки. Мне почему-то казалось ‚ что самое ужасное уже произошло- я уже развелась с Виктором‚ я уже встретилась с его любовницей, я уже получила весь спектр тех подробностей, которые не должна знать жена. Но нет. Ужасно было складывать вещи коробки в большие, коричнево-жёлтые. Что-то Демьян говорил, что отвезёт к отцу, что-то спускали в кладовку на паркинге. Я складывала не только личные вещи Виктора‚ но и что-то общее наше. Например у нас был стёганый плед, который мы привезли из Италии, на барахолке купила. Мне почему-то понравился он, как будто бы из детства, такой стёганый, из кусочков. Как-то это по модному называлось пэчворк, вроде бы что-то такое. Этот плед был только наш с Виктором. Мы его брали на поездки, на пикники. Он постоянно у нас мотался то по одной, то по другой машине. В общем он очень много помнил, и я не хотела, чтобы рядом со мной ещё были вещи с памятью. Или вот его кружка большая, ужасно неудобная и тяжёлая. Когда он сидел за работой, то пил чай с лимоном, с малиной, с ягодами. Да со всем. Но вопрос был исключительно в кружке. Она должна была быть большой, тяжёлой и такой, чтобы много. Потому что, зарабатываясь, Виктор не всегда вёл счёт времени. Кружку пришлось положить в коробку.

Мне остался от него на память стоящий на полке кенийский кофе и запонка, завалившаяся между тумбой и кроватью.

Я убеждала себя ‚ что дальше будет легче. Время обладает той самой мифической силой, которая может исцелять. Я убеждала себя, что дальше будет легче. Но только не становилось. И тогда я поняла, что несмотря на свою боль, я должна продолжать жить. Как в прошлый раз. Несмотря на то, что мне было безумно больно- я должна была жить.

Вот и сейчас. Незримо, незаметно я выбирала жизнь ради Тимофея, ради Димки, ради Демьяна, ради своей внучки Олеси. Я выбирала жизнь, когда захлебнуться болью хотелось.

Я зашла в дом. Быстро сложила вещи по своим местам. Багет, небольшую пиццу—убрала в хлебницу. Овощи засунула под кран помыть. Я возилась с ужином, чтобы Алика приехав, не напрягалась.

Чувствовала себя не в своей тарелке, что хозяйничаю на чужой кухне, но Тим заверил‚ что так будет только лучше. Увидев в морозильнике сливу без косточки, вздохнула и вытащила ее. Быстро собрала песочное тесто. Запустила в духовку тарт. Рыбу разделала, убрала кости. Топталась по кухне не замечая ничего. Даже того, как быстро летело время.

А обернулась я, когда послышались шаги из зала. Прикусила губу, вспоминая‚ что не захлопнула дверь до конца. Развернулась и выскочив в фартуке в проем кухни, хотела только поприветствовать сына с невесткой.

Но замерла.

Мужчина лет пятидесяти-пятидесяти пяти, седая борода, седые виски.

Крупный, с широким разворотом плеч.

Он стоял, смотрел на меня слишком тяжёлым, пронзительным взглядом.

— Александра Марковна Гридова? А по первому мужу Хасанова? Я ведь не ошибся?