ГЛАВА 6

ГЛАВА 6

Лиза

Я потом не вспомню половину того вечера.

Не потому, что я «не хотела помнить». А потому что в какой-то момент мозг сделал то, что умеет лучше всего, когда боль становится невыносимой: отсоединил меня от меня.

Тело стало чужим.

Руки — как не мои, тяжёлые. Звуки вокруг — как через воду: я вижу, что губы двигаются, слышу интонацию, но слова доходят кусками, обрубками, как плохо ловящая связь.

Я сидела за столом, смотрела на стекло бокала, на каплю вина, которая так и застыла на стенке, и думала странную, очень спокойную мысль:

Вот так, значит.

Без крика. Без бурь. Просто — «папочка» посреди ресторана. Просто — моя сестра с улыбкой. Просто — рука моего мужа на чужой голове, будто эта рука не раз и не два делала это раньше.

Я подняла взгляд на Витю — и увидела его выражение.

Я будто физически почувствовала, как внутри меня что-то проваливается — как ступенька, которой нет.

И в этом провале мне было холодно.

— Лиза… — снова сказал Витя, на этот раз ближе. Я не помню, как он подошёл. Я помню только его голос рядом, слишком знакомый. — Давай выйдем. Пожалуйста. Не здесь.

«Не здесь». Он всё время выбирал места. Времена. Форму.

Только не выбирал меня.

Яна стояла чуть сбоку. С Димой, который уже отлип от Вити и теперь вертел головой, как щенок, который не понимает, почему взрослые вдруг перестали улыбаться. Она держала его за плечо, легко, уверенно, будто держит не ребёнка, а козырь.

— Мы не будем выходить, — сказала Яна тихо и спокойно, и у меня от этого спокойствия по коже прошёл озноб. — Хватит. Всё равно всё уже случилось.

Лёша будто хотел что-то сказать, но Диана крепче сжала ему руку. Клим стоял, как скала, и молчал — и его молчание было страшнее крика. Олеся всё ещё держала мою руку, и я понимала: она держит меня не потому, что я сейчас упаду. А потому что она видит — я уже упала.

Мама смотрела на Яну так, будто впервые видит её настоящую.

И всё равно в её взгляде не было «как ты могла». Было другое: «как это теперь исправить». Она всегда искала кнопку «исправить». Даже там, где кнопок нет.

Я попыталась вдохнуть — и не смогла.

В груди стояло что-то плотное, как кирпич. Я делала вдох, а воздух будто упирался и не проходил.

— Яна, — сказала я, и свой голос я услышала откуда-то со стороны. Он был чужой, не мой. — Ну ты и мерзкая тварь.

Она посмотрела на меня наконец прямо.

И я увидела её глаза.

Не виноватые. Уверенные.

И ещё — чуть-чуть раздражённые. Как у человека, которому мешают закончить дело.

— Я делаю то, что давно надо было сделать, — сказала Яна. — Я люблю Витю.

Она произнесла имя моего мужа так легко, как будто имеет на него право не с сегодняшнего вечера, а всегда.

— И у нас сын, — добавила она и чуть подтолкнула Диму вперёд, будто предъявляла доказательство.

Дима улыбнулся, потому что улыбка — его способ выживать в любой непонятной ситуации. Он ещё не понимал, что его счастье сейчас — как соль на открытой ране.

— Хватит делать вид, что у вас семья, — продолжила Яна, и голос её стал чуть жёстче. — Лиза… ваша семья умерла тогда, когда ты…

В этот момент у меня внутри что-то дёрнулось. Как провод под током.

Яна сделала маленькую паузу. Ей нравилось держать паузу. Нравилось, когда все слушают.

— …когда ты не смогла сохранить вашу дочь.

Я почувствовала, как мир на секунду выключился.

Ни музыки. Ни столов. Ни людей.

Только это предложение — как приговор.

Ты не смогла сохранить.

Я смотрю на неё и понимаю, что она произнесла то, чего даже мама никогда не произносила вслух. Мама думала — да. Мама могла смотреть так, будто я виновата. Мама могла вздыхать и говорить: «ну что ж, бывает». Мама могла перетянуть всю любовь на Яну, будто пытаясь компенсировать себе что-то.

Но сказать это вот так.

При всех.

Я слышу, как кто-то резко говорит:

— Яна! — это мама. Резко, впервые по-настоящему резко. Но поздно.

Я слышу, как Клим тихо произносит:

— Тварь… — и тут же Олеся шепчет ему: «Клим, не надо…»

Я слышу, как Лёша выдыхает:

— Ян, ты чё несёшь? Больная?

Но всё это уже где-то далеко. Потому что Яна продолжает, как будто у неё внутри включилась программа:

— Так что просто отойди, — сказала она, и на губах у неё появилась почти мягкая улыбка. — Дай ему жить дальше. С ребёнком, который жив. Не с памятью. Не с пустой комнатой. С живым людьми вокруг.

«Пустая комната».

Она даже не знала, что у меня внутри сразу вспыхнуло: дверь, которую я не открываю. Коробка с игрушками.

И ещё — больница.

Белые стены.

Тихий писк аппаратов.

Врач, который говорит «мы делаем всё возможное», и я слышу только одно: поздно.

Я вдруг почувствовала вкус металла во рту.

И поняла: я сейчас либо разорвусь изнутри, либо сделаю что-то.

Я встала.

Стул скрипнул — громко, нелепо. Звук, который вообще не должен был быть самым громким в моей жизни в этот момент, но стал.

Олеся попыталась удержать меня за локоть.

— Лиз… — сказала она очень тихо.

Я не отдёрнула руку. Просто шагнула вперёд так резко, что она не успела.

Я видела Яну близко — слишком близко.

Её лицо, аккуратный макияж, ровные брови, блеск на губах, как у людей, которые заранее знали, что будут в кадре.

И в этот момент во мне поднялось что-то дикое, неразумное, не взрослое.

Только движение.

Ладонь встретилась с её щекой — коротко, резко.

Яна отшатнулась.

У неё рот приоткрылся, глаза округлились — не от боли даже, а от оскорбления.

Она взвизгнула, высоко, пронзительно:

— Ты что, ненормальная?! Ты… черт… веди себя достойно!

И вот это слово — «достойно» — прозвучало так абсурдно, что меня прорвало.

Я засмеялась.

Не весело. Не красиво. Смехом, который больше похож на кашель души.

— Правда? — сказала я, и голос у меня дрожал, но уже не от слабости. От ярости. — Ты серьёзно сейчас? Ты говоришь мне про достоинство?

Яна прижала ладонь к щеке. На глазах у неё блеснули слёзы — не горе, не сожаление. Обида. Та самая обида человека, который привык, что ему всё можно.

— Лиза, — мама вскочила, — Лиза, успокойся…

Но у меня уже было ощущение, что я не могу «успокоиться», как не может остановиться поезд, который сорвался с рельсов. Я слышала маму, но она звучала как радио на кухне соседей.

Я посмотрела на Яну — и впервые за эти годы увидела в ней не «младшую сестрёнку», не девочку, которую мама любила сильнее. Не на экране телефона с улыбкой и Димкой на руках.

Я увидела взрослую женщину, которая пришла добить меня там, где я и так едва стою.

— Ты… — сказала я медленно, потому что мне нужно было назвать это, иначе я задохнусь. — Ты просто ничтожество. Завистливая мелкая тварь.

Яна вытаращилась.

— Что ты сказала?!

— Я сказала: ничтожество, — повторила я. — И знаешь, что самое мерзкое? Я даже Витю сейчас не оправдываю. Он… он сделал свой выбор. Он предал. Он струсил. Он построил новое на старом. Это на его совести и ему с этим жить.

Я перевела дыхание. Оно рвалось.

— Но ты… — я ткнула пальцем в её сторону, и палец дрожал. — Ты моя сестра. Моя родная по крови. И ты… ты смогла так со мной? Ты смогла сказать мне, что моя семья умерла, потому что я «не сохранила» дочь?

Голос сорвался, но я не остановилась.

— Ты не просто «другая женщина», Яна. Ты не просто любовница. Ты — мерзкая, завистливая дрянь.

Это слово вырвалось и повисло в воздухе.

Диана ахнула тихо и тут же прикрыла рот ладонью. Лёша побледнел, будто ударили его. Клим сделал шаг вперёд, но Олеся удержала его за рукав.

А Яна… Яна дрожала. Но не от стыда. От ярости.

— Ты… — она задыхалась. — Ты вообще себя слышишь? Ты… ты психопатка!

— Психопатка? — я снова усмехнулась. — Я психопатка, потому что ударила тебя? После того, что ты сказала?

Яна повернулась к Вите, будто искала поддержку.

— Витя! Ты слышишь?! Она…

Витя сделал шаг, поднял руки, как будто хотел разнять нас, как детей.

— Лиза… — сказал он быстро. — Лиз, всё не так. Пожалуйста, давай поговорим. Не здесь. Я прошу. Выслушай меня. Я должен был рассказать, но не мог. Я не так хотел, чтобы все…

Я смотрела на него и чувствовала странное: он произносит «не так» так же, как тем утром говорил «я пошутил». Это у него было универсальное: снять ответственность формулировкой.

— Нет, — сказала я. И удивилась, как спокойно это прозвучало. — Изволь.

Он моргнул.

— Лиз…

— У тебя новая жизнь, — продолжила я ровно, почти тихо. И от этого тише всем стало страшнее. — У тебя новая семья. Ты построил её на руинах старой. Счастья вам.

Мама снова влезла — уже почти плачущим голосом, в котором было всё: страх, стыд, желание зашить ситуацию нитками прямо на месте.

— Лиза, прекрати! Лиза, успокойся! Люди смотрят, они…

— Люди? — я повернулась к ней так резко, что мама вздрогнула. — Какие люди, мам? Вот эти? — я махнула рукой на стол. — Это самые близкие, которые как семья. А «люди» — это те, кого ты всю жизнь боишься: что скажут, что подумают, как выглядишь.

Мама открыла рот, но я не дала ей.

— Вот твоё воспитание, мам, — сказала я тихо, и в этой тишине было больше угрозы, чем в крике. — Вот твоя дозволенность. Вот твоё «Яночка может, Лиза должна». Вот к чему это привело.

Мама побледнела.

— Лиза…

— Так что лучше закрой рот, — сказала я уже совсем холодно. — Иначе… — я сделала паузу, потому что это было страшно произносить даже мне самой, — иначе ты для меня тоже перестанешь существовать.

Это не было угрозой просто ради слов. Это было хуже: я готова была отрезать.

Я видела, как мама пошатнулась от этих слов, как будто я ударила её тоже. И внутри меня на секунду шевельнулось что-то человеческое — жалость. Но тут же потонуло.

Потому что жалость сейчас была роскошью, которую я не могла себе позволить. Мне надо было выжить.

В этот момент Димка всхлипнул. Он наконец почувствовал, что это не игра. Он потянулся к Яне, но Яна его резко оттолкнула локтем, не сильно, просто раздражённо — как мешающий предмет.

И мама, как ни странно, сделала то единственное правильное, что могла: шагнула к мальчику, взяла его за руку.

— Димочка, пойдём, — сказала она дрожащим голосом, пытаясь улыбнуться. — Пойдём, солнышко, там… там десерт подадут.

Дима посмотрел на меня, потом на Витю, потом на Яну. И в его глазах было одно: почему вы такие?

Диана встала тоже — быстро, собранно, без лишних слов. Взяла Диму у мамы, будто уносила из огня.

— Пойдём, пойдём со мной, Дим, — сказала она мягко. — Там в коридоре аквариум, хочешь посмотреть рыбок? Бабушке нужно перевести дыхание, а потом она к нам прийдёт.

— Хочу… — пискнул он.

И они ушли. Диана — с ребёнком, мама — за ними, неся на плечах свой стыд и своё «как же так». Олеся бросила на меня быстрый взгляд — тёплый, но беспомощный: она понимала, что тут уже нельзя «помирить».

Когда Дима исчез из зала, тишина стала другой.

Без детского голоса всё зазвучало жестче.

Яна снова повернулась ко мне, и её губы дрожали.

— Ты всё испортила, — сказала она.

Я моргнула.

— Я? — спросила я тихо. — Я испортила?

Она кивнула яростно.

— Да! Ты! — она почти кричала. — Ты всё время… ты всё время такая! Всё время с этой своей болью! С этим своим лицом! С этим своим «у меня умерла дочь»! Люди живут дальше, Лиза! Живут! А ты всех тянешь в могилу вместе с собой! Витю тянешь, да он не смог тебя оставить и быть с нами потому что боялся, что ты что-то сделаешь еще.

Эти слова резали не меньше, чем то, что она сказала про Вику.

И я вдруг поняла: Яна меня ненавидит давно. Не за Витю.

За то, что я… была старшей. За то, что мне давал отец. За то, что мама сравнивала. За то, что я была рядом, когда ей было удобно.

И вот теперь она решила победить окончательно.

Я почувствовала, как у меня внутри поднимается тихая, ледяная волна.

Я оглянулась на стол.

На бокалы.

На тарелки.

На сок — яркий, оранжевый, как что-то детское и мирное в этой грязи.

Я взяла стакан.

Рука двигалась спокойно. Слишком спокойно для того, что я собиралась сделать.

Яна успела только выдохнуть:

— Ты что…

Я вылила сок ей на голову одним резким движением.

Оранжевая жидкость полилась по её волосам, по лбу, по щекам, по воротнику. Капли полетели на пол.

Яна завизжала так, что официанты делающие вид, что все нормально, в другом конце зала обернулись.

— А-а-а! Ты совсем?! Ты… ты сумасшедшая!

Я поставила пустой стакан на стол аккуратно, почти вежливо.

И сказала — тихо, отчётливо:

— Чтобы щека не горела.

В этот момент я наконец почувствовала себя в своём теле.

Не в хорошем смысле. Просто… вернулась. Как будто удар по ее крысиной морде включил меня обратно.

Я услышала шум крови в ушах. Увидела, как у Яны дрожат руки, как она пытается вытереть лицо салфеткой и только размазывает. Как у неё на шее блестят капли сока. Как она оглядывается на людей, будто ищет свидетелей, которые подтвердят, что это не она начала.

— Ты… — шипела она. — Ты за это ответишь. Ты… ты…

— Я уже отвечаю, — сказала я и удивилась, насколько спокойно звучит мой голос. — За всё твоё говно сестрёнка, а его не мало было. Всю жизнь.

Витя сделал шаг ко мне, снова поднял руки.

— Лиза… — он говорил быстро, сбивчиво, впервые за вечер по-настоящему сбивчиво. — Лиз, пожалуйста. Я прошу. Давай выйдем. Я всё объясню. Ты не понимаешь…

Я посмотрела на него так, как смотрят на человека, которого вдруг перестали узнавать.

— Нет, Вить, — сказала я. — Это ты не понимаешь.

Он замер.

— Ты думаешь, что если попросишь «не здесь», если скажешь «я объясню», если сделаешь лицо, будто ты… будто ты всё ещё нормальный муж, — ты сможешь удержать меня в своей версии событий.

Я качнула головой.

— Не получится.

Лёша наконец заговорил. Голос у него был хриплый.

— Витя… — сказал он. — Скажи, что это… что это неправда. Брат, дай хоть что-то против ее бреда о вас. Я стараюсь сложить всё в башке и просто не могу…

Витя не посмотрел на него.

Он смотрел на меня.

И в этом взгляде было отчаянное: «не ломай всё окончательно». Как будто это я ломаю.

— Лиза, — сказал он тихо, — я не хотел так. Я… я хотел сделать правильно.

Я коротко усмехнулась.

— Правильно? — повторила я. — Ты привёл мою сестру с её ребёнком в ресторан в день нашей годовщины и произнёс тост про то, что у нас с тобой еще всё «впереди». Ты называешь это «правильно»?

Он сглотнул.

— Я хотел, чтобы не было… грязи.

Я посмотрела на Яну, стоящую мокрую, с соком в волосах. На её перекошенное лицо.

И вдруг поняла, что даже сейчас, в этом аду, Витя продолжает говорить теми словами, которыми прикрывают свою трусость: «без грязи», «правильно», «не здесь».

— Грязь уже тут, — сказала я. — Только она не на столе, не на ней или на тебе. Она внутри вас.

Я взяла сумочку со спинки стула. Движение было механическое, как будто я просто собираюсь выйти на улицу подышать.

Олеся шагнула ко мне.

— Лиз… — сказала она тихо. — Ты куда?

Я посмотрела на неё и впервые за весь вечер почувствовала, как глаза снова наполняются слезами — не от ярости, а от того, что рядом есть человек, который не предал.

— Домой, — сказала я.

Клим сделал шаг ближе.

— Я тебя отвезу, — сказал он сразу.

Витя рванул к нам тут же:

— Клим, не лезь!

Клим посмотрел на него тяжело.

— Ты уже влез, — сказал он глухо. — Дальше я сам разберусь.

Я стояла, и мне вдруг стало всё равно, кто кого отвезёт. Мне было важно одно: уйти.

Потому что если я останусь ещё на минуту, я либо начну кричать так, что разорву себе горло, либо просто сяду на пол и больше не встану.

Я пошла к выходу.

Шаги были ровные, но внутри всё дрожало. Как будто меня держала не сила, а упрямство.

Яна что-то кричала вслед — про полицию, про «ты больная», про «ты ещё пожалеешь». Витя говорил моё имя, снова и снова и просил её заткнутся. Лёша звал брата. Мама в коридоре плакала и шептала: «Господи, господи…»

А я шла.

И на каждом шаге у меня внутри повторялась одна мысль — простая, плоская, почти без эмоций:

Впереди у них их личный ад, счастья там не будет.

А у меня — теперь всё заново.