ГЛАВА 16

Кирилл

Она пришла во сне…

Не сразу. Сначала был свет. Не белый, не жёлтый, а такой, какой бывает в августе, после обеда, когда солнце уже не жарит, а греет, и всё вокруг становится мягким, будто мир накрыли тёплым полотенцем. Потом запах. Трава, нагретая земля, яблоки. Антоновка.

Потом она…

Полина стояла на поляне. Не маленькая. Не семнадцатилетняя. Какая-то другая, без возраста, будто все её годы сложились в один и получился человек, которому одновременно пять и двадцать пять и вечность. Волосы распущены. Белое платье, простое, без рисунка. Босая. И на плече у неё сидела бабочка. Фиолетовая, с надкусанным краем левого крыла.

Она улыбнулась. Той самой улыбкой, от которой моё сердце всегда таяло.

— Папа.

Я шагнул к ней. Ноги не слушались. Воздух стал густым, как вода. Я шёл и не мог дойти, и она стояла на расстоянии вытянутой руки, и я тянул руку, и пальцы проходили сквозь воздух, и я не мог дотронуться.

— Полинка. Доченька. Прости меня. Прости…

— Тише, пап, — она покачала головой. — Не надо.

— Я виноват. Я дал ей ключи. Я купил билеты. Я…

— Пап. Послушай меня. Внимательно.

Она подошла сама. Близко. Я почувствовал тепло. Как от печки, как от солнца, как от всего, что греет, не обжигая.

— Не вини себя, — сказала она. — Пожалуйста. Это моя единственная просьба. Единственная, пап. Не вини. Так было суждено. Не ты решал. Не Кристина. Не мама. Никто из вас. Есть вещи, которые случаются не потому что кто-то виноват, а потому что должны случиться. Через одну дверь или через другую, но они случаются. И ни одна запертая дверь их не остановит.

— Я не могу, Полинка. Не могу не винить.

— Сможешь. Потому что я тебя прошу. А ты никогда мне ни в чём не отказывал. Помнишь? Ни в щенках, ни в мороженом перед обедом, ни в одном кривом скворечнике, который мы вместе повесили.

Я засмеялся. Сквозь слёзы, сквозь горло, которое не пропускало воздух. Она тоже засмеялась. И её смех был таким, каким я его помнил: звонким, чистым, щедрым.

— И ещё, пап. Мне нужно, чтобы ты кое-что сделал.

— Что угодно.

— Помирись с мамой.

Я замер.

— Вы любите друг друга, — сказала она. — Всегда любили. Даже когда ругались. Даже когда молчали. Даже когда делали вид, что нет. Я знаю. Я видела. И Тёмка… Ты же видел его, пап? Он классный, правда?

— Он… — я не смог договорить.

— Он похож на тебя. Один в один. Я немножко ревную, — она улыбнулась. — Но он замечательный мальчик. И ему нужен отец. И маме нужен ты. И тебе нужна мама. Вы нужны друг другу, пап. Хватит уже. Хватит наказывать себя. Я не хочу, чтобы ты наказывал себя тем, что ты не живёшь. Это не наказание, это трусость. А ты не трус. Ты доказал. Много раз.

Она протянула руку. И на этот раз я почувствовал. Её пальцы легли мне на щеку. Тёплые. Настоящие. Маленькие.

— Живи, папа. За себя. За маму. За Тёмку. И за меня. Я буду рядом. Всегда.

Бабочка расправила крылья и взлетела с её плеча.

Полина отступила. Свет стал ярче.

— Полинка!

— Я рядом, пап. Просто не всегда там, куда вы смотрите…

Свет поглотил её. И последнее, что я видел, была улыбка. Та самая. Слишком большая. Которой не хватало места.

Я проснулся.

Лицо было мокрым. Подушка мокрая. За окном серое утро. Ноябрь.

Я встал. Оделся. Вышел.

***

Кладбище было пустым. Ноябрь вычистил его, как хирург: ни цветов, ни людей, ни звуков. Только ветер и железные оградки, и мёрзлая земля, и небо, низкое, серое, бесконечное.

Я нашёл её не сразу. Пять лет. Я не был здесь пять лет. Ряды, секции, номера. Потом увидел. Гранит. Серый, отполированный. Фотография: Полина, шестнадцать лет, школьная форма, улыбка. Та самая.

«Антонова Полина Кирилловна. 2003–2020. Солнышко наше.»

Я встал на колени. Земля была холодная, жёсткая. Джинсы промокли мгновенно.

Я не говорил. Не молился. Не просил.

Стоял на коленях и смотрел на фотографию, потому что у горя такого калибра нет слов. Нет языка. Нет букв. Есть только колени на мёрзлой земле и тишина, которая громче любого крика.

Потом она прилетела.

Фиолетовая. Маленькая. С надкусанным краем левого крыла.

Та самая. Я узнал. Та, что садилась мне на руку в палате. Та, что сидела на Полинином плече во сне. Откуда она взялась в ноябре, на кладбище, среди голых деревьев и мёрзлой земли, никто не знает. Бабочки не живут в ноябре. Их не бывает здесь. Их не должно быть.

Но она была.

— Привет, Полинка, — сказал я.

Она покружила над памятником. Опустилась на край гранита, прямо над фотографией. Сложила крылья. Разложила. Снова сложила. Сидела и грелась на камне, который не мог быть тёплым, но она сидела, и я смотрел на неё, и не шевелился, и не дышал, и время остановилось.

Минута. Две. Вечность.

Она расправила крылья и улетела.

Вверх, в серое небо, выше деревьев. Выше всего…

Встал. Отряхнул колени. Постоял ещё секунду. Развернулся и пошёл к выходу.

Мне нужно было купить продукты.