Николина

Готова ли я увидеть мир, что кардинально отличается от моей жестокой, бедной и полной всевозможной грязи реальности?

Однозначно нет!

Не стану скрывать: ежедневно деньги занимают огромную часть моих мыслей, но я никогда даже не смела грезить о баснословном богатстве, роскоши и высоком статусе в обществе. К чему брать так высоко, если для душевной гармонии мне хватило бы просто суметь уговорить маму вылечить её от алкоголизма и иметь достаточно средств, чтобы сделать это; начать скромную, но счастливую совместную жизнь с Остином, если бы он только отвечал на мои чувства взаимностью, и зарабатывать на все необходимые потребности выступлениями на сцене с настоящими танцами, а не стриптизом. О большем я не позволяла себе даже думать, чтобы лишний раз попусту не расстраиваться из-за несбыточных мечтаний.

Но если бы Адам спросил меня: хочу ли я, хоть одним глазком, увидеть мир, который прежде наблюдала лишь в кинофильмах?

Конечно, ему бы я соврала и ответила: «Нет!», но вам скажу правду.

Безумно хочу!

Хочу, даже несмотря на то, что мне до жути тревожно от одной лишь мысли о том, что меня ожидает целый вечер среди богатых, высокопоставленных и влиятельных жителей города, не имея при этом и малейших знаний о правилах этикета, установленных в кругах высшего общества. Я желаю этого до такой степени, что мне с трудом удаётся успокоить трепещущее в груди сердце, бешено стучащее, как у крохотного колибри, не только от паники, но и от предвкушения.

Ведь сколько бы я ни бесилась на Адама и не пыталась показать своё недовольство, я должна признаться, что этот нахал снова оказался прав — я очень хочу увидеть нечто большее, чем пьяный балаган, вечно царящий в моей квартире, и обкуренные, космические помещения «Атриума», которые вызывают у меня тошноту буквально с первой рабочей смены. Осознание того, что сегодня у меня появится столь невероятная возможность окунуться в роскошную жизнь успешных людей, окатывает меня с головой безмерной радостью и каким-то детским восторгом.

И да, чёрт подери, я в самом деле наслаждалась сегодняшним днём, активно пользуясь всеми удобствами апартаментов Адама: прогрела свои кости и перенапряжённые от танцев мышцы в жаркой сауне; вдоволь наплавалась в бассейне под стеклянным потолком, что также предоставлял возможность окружить меня любой живописной природной картиной; затем приняла расхваленную Рейчел ароматическую пенную ванну и отведала изысканные, потрясающе вкусные блюда своего личного шеф-повара. Это был по-настоящему прекрасный, полный расслабления и необходимого мне отдыха день, который я буду вспоминать ещё долго.

Адаму об этом знать не стоит, но если быть с вами до конца откровенной, то даже моё перевоплощение из неопрятной пацанки в высокородную леди, состоящее из неисчисляемого количества процедур и манипуляций с моей внешностью, нисколько не раздражало меня. Наоборот. Впервые в жизни, пусть всего на несколько часов, но я почувствовала себя настоящей девушкой, у которой нет никаких нерешённых проблем, моря долгов и затаившихся в душе тревог о маме, а только — безграничная любовь к себе.

Эту эгоистичную любовь и заботу о своём физическом состоянии, которую я всю жизнь не могу себе позволить, без каких-либо объяснений дал почувствовать мне малознакомый мужчина, который теперь не только бесит меня, но и искренне поражает своим отношением.

…Ты мне нравишься как в своём повседневном облике дикарки, так и в вульгарном платье стриптизёрши…

Его слова смешны. Абсурдны. На грани фантастики. И я бы, безусловно, в них никогда не поверила, не подтвердил бы Остин вчера мне эмоции Адама, которые, как я думала, мне просто померещились. Но нет. Это правда. Он хочет меня. Сильно. Мощно. Твёрдо. Так, как я даже представить себе не могла. И хочет именно меня — Николину Джеймс — невзрачную девчонку. Такую, какая есть.

Это шокирует и никак не укладывается в моей голове, сколько бы я об этом ни думала. А я, мать его, думала. Всю ночь я не только сгорала в горячих фантазиях об Адаме, но и размышляла о его ответном влечении ко мне и страстном желании, которого до него ни разу не испытывала ни от одного мужчины и потому совершенно не знаю, как с этим сейчас справиться.

Сколько себя помню, для меня всегда был только Остин, так же как и меня не существовало для других мужчин из-за моего вечно невзрачного облика, с которым я прочно срослась ещё с подросткового возраста.

Как бы это печально ни звучало, но я уже давно привыкла быть тенью себя, живущей по установленному распорядку своего существования: ночью воплощать собой сексуальный образ, коим я не являюсь, но который все хотят поиметь, а днём — быть той, кого просто-напросто никто не замечает.

Вот и вся моя история.

Но Адам столь штормовым появлением в моей жизни со своим магическим очарованием, преследованием и диктаторской манерой общения, граничащей с хищными повадками собственника, одним махом разрушает мой привычный уклад, всячески внушая мне невероятную мысль, что я ему… нравлюсь?

То, какими многозначительными взглядами он сегодня прорезает моё тело и душу, не просто пугает до дрожи во всех конечностях, а будто расщепляет меня на тысячи мелких частичек и закручивает в головокружительной карусели эмоций, немыслимым образом заставляя почувствовать меня особенной.

Да! По-настоящему особенной.

Я знаю, в это трудно поверить, и мне самой никак не найти этому логичных причин, но в глазах этого представительного, самоуверенного и до невозможности сексуального мужчины я вижу себя не просто красивой, а идеальной. Не одной из множества, а уникальной в своём роде. Не желанной, а жизненно необходимой.

Он заставляет поверить меня в то, что видит во мне нечто, чего не вижу даже я сама.

Не знаю, способствует ли этим новым, необыкновенным для меня ощущениям только его мистическая сила или также неожиданное открытие о его симпатии ко мне, но, как бы мне того ни хотелось, я должна признать, что теперь меня тянет к нему не только телом, но и чем-то чуждым, таинственным, не поддающимся объяснению, что выбирается из самых истоков моего существования.

Поведал бы мне кто-то ещё с самого утра эту неоспоримую, горькую истину, я покрутила бы пальцем у виска и громко рассмеялась в лицо этому конченому безумцу, но сейчас мне ни черта не до смеха: это поистине пугает и обезоруживает, потому что моя сегодняшняя «защита» от Адама к подобному повороту событий никак не подготовлена.

Мы находимся в дороге минут пятнадцать, не больше, но пребывание с Адамом в замкнутом пространстве автомобильного салона всего в нескольких сантиметрах друг от друга доводит меня до кипения, что значительно усложняет процесс хранения всей защитной злости и других бурлящих эмоций исключительно в пределах своего тела и сознания.

Чтобы избежать сегодня проблем и ненужных мне последствий, я должна постараться ему больше не дерзить, но чем дольше я нахожусь в опасной близости от Адама, тем сильнее мне хочется выплеснуть всё из себя. На него. И под всем я имею в виду далеко не только ярость.

Я, правда, пытаюсь удержаться, но мой взгляд сам устремляется к нему, и мне ничего не остаётся, как украдкой оглядывать его статную фигуру, одетую в элегантный чёрный костюм с широкими заострёнными лацканами, как всегда безупречно белую рубашку и галстук-бабочку, который мои пальцы предательски мечтают сорвать… а вслед за ним и всю остальную одежду.

Чёрт! Держи себя в руках, Николь. Тебе нужно всего лишь благополучно добраться до приёма, а там тебе станет легче.

Сжимаю кулаки до побелевших костяшек и, подавляя зарождающийся в груди жалобный стон, поднимаю взгляд с его тела выше, в который раз про себя отмечая: какие же они с Остином всё-таки разные. И, говоря это, я имею в виду не только внешние данные, но и некую прозрачность в облике и живость манер.

Лицо Остина — это красочный калейдоскоп из эмоций, впечатлений и непосредственных реакций на что-либо вокруг него. Если он смеётся, то от всей души, заражая своим смехом каждого в доступном радиусе. Если очень сосредоточен или занят своими компьютерными вычислениями, сидит с умным лицом истинного мудреца, который бесконечно хмурит лоб и брови, кряхтит, как старик, и причмокивает от усердных раздумий губами. В свою очередь, в порыве злости в него будто сатана вселяется, и тогда лучше подготовиться к продолжительным крикам, ругани и крушению всего, что попадёт под его взор. А когда он сильно нервничает, становится напряжённым, слегка растерянным и часто тормошит свои каштановые волосы, создавая на голове очаровательный кавардак.

И вчера я чётко видела, насколько сильно он переживал из-за своей грядущей встречи и, как всегда, из-за меня.

Да, Остин однозначно не из тех, кто сдерживает в себе эмоции, он всегда смело и бурно выпускает их наружу.

В Адаме, как мне кажется, тоже таится целая палитра страстей, но он, в отличие от Остина, обладает в точности противоположной волевой способностью тщательно скрывать внутри всё, что испытывает и переживает: сдержанная мимика, неторопливые жесты, уверенная походка правителя мира, когда захочет — бесцветная интонация голоса, от которой бросает в озноб из-за предчувствия беды, которую она тебе обещает. И только его тёмные глаза… всегда горящие, запредельно яркие, опасные… в них таится необъятный мир из другого измерения, попасть в который мне одновременно страшно и ужасно хочется, как умирающему от невыносимой жажды испить воды из родника.

— И кто теперь кого раздевает глазами?

От его внезапного голоса, в очередной раз посылающего по телу вихрь танцующих мурашек, я подпрыгиваю так, что чуть ли не ударяюсь головой об крышу автомобиля, и резко отворачиваюсь от него к окну.

Ничего не отвечаю и, пропуская мимо ушей его негромкий смешок, концентрируюсь на пролетающих кадрах за стеклом, что своим хмурым видом леса вмиг дают понять, что мы покинули город.

— Мы выехали из Рокфорда? — растерянно, с немалой долей испуга спрашиваю я.

— Да, — коротко, в своём невозмутимом стиле отвечает Адам.

— И куда мы едем? — от усилившейся тревоги набираюсь смелости вновь обернуться к нему и тут же натыкаюсь на чёрные, как сам ад, глаза, от вида которых сверхъестественные вулканы желания начинают взрываться под кожей.

К счастью, гремучая смесь злости сохраняет мне контроль над сознанием, утешая хотя бы тем, что с этой частью его влияния на меня она по-прежнему удачно справляется.

— В элитный особняк в закрытом пригороде Рокфорда, — совершенно спокойно отвечает он, продолжая гипнотизировать меня своим проникновенным взглядом.

— Особняк? Ничего себе! И кому он принадлежит? Магнату, крутому политику или просто некому миллиардеру, которому крайне важно покичиться своим состоянием? — с нарочитым пафосом интересуюсь я, слегка проводя пальцами по ожерелью, от ослепительного блеска которого, по правде говоря, я до сих пор не могу прийти в себя после испытанного восторга.

— Определённо последний вариант, — усмехается он и поспешно отклоняет очередной входящий звонок от какой-то Сары.

— Может, уже наконец ответишь? Девушка явно потеряла тебя: за всё время в дороге уже раз сотый звонит, — укоризненно отмечаю я.

Не то чтобы меня это дико заботило, просто непрекращающаяся вибрация телефона уже осточертела бить по нервам, которые и так на пределе из-за шквала эмоций.

— Она подождёт до завтра, — безразлично заверяет он и полностью отключает телефон, убирая его в дверную нишу.

— Ну да, естественно, куда же она от тебя денется? — с осуждением покачиваю головой и почему-то мрачнею от непроизвольного потока своих предположений: раз эта Сара так настойчиво названивает ему, то ей явно невтерпёж пропустить через себя все удовольствия, что Адам может ей доставить.

Интересно, много ли таких неуёмных женщин, готовых чуть ли не с мольбами упрашивать его прислушаться к их плотским желаниям? А может, это вовсе звонит его девушка, которая ждёт не дождётся, когда он вернётся обратно в Нью-Йорк в их шикарные апартаменты и разложит её на хрустящих простынях, нещадно накрывая своим телом.

Чёрт! Какого хрена?

Мне что больше думать сейчас не о чем?

— Это моя секретарша, — будто слыша мои мысли, поясняет Адам, неотрывно глядя на меня. Не знаю, что именно он считывает по выражению моего лица, но внутри я чувствую, как вместе с возбуждением и злостью по венам растекается какая-то лютая, необузданная кислота, пожирающая изнутри с таким остервенением, что, кажется, вот-вот разъест все кости, мышцы и внутренние органы.

— Меня это не касается, — выплёвываю я и сама поражаюсь тому, насколько сильно мой голос пропитан металлом.

— А я смотрю, ты не только буйная, но ещё и очень ревнивая кошечка, — проговаривает он с неприкрытым удовольствием, срывая с моих губ шумный вздох удивления.

— Что? Я тебя умоляю. О какой ревности ты говоришь? Не смеши меня, Адам.

— Тогда почему ты злишься? — он смотрит на меня так, словно ждёт не дождётся услышать от меня новую порцию лжи.

— Если ты не заметил, я сегодня весь вечер злюсь, а ты, между прочим, ещё и специально меня провоцируешь, — мгновенно ощущаю, как с каждой секундой мне всё больше не хватает воздуха.

— Разве сейчас я что-то сделал? Вроде бы не трогал, не смотрел вызывающе, даже не сказал чего-либо провокационного, а ты прямо-таки побагровела от гнева, — приподнимает бровь, словно насмехаясь надо мной, и я тут же прикасаюсь ладонью к своей полыхающей щеке.

— Прекрати говорить ерунду. Я бешусь из-за того, что ты опять назвал меня «кошечкой», хотя я просила тебя не использовать все эти мерзкие словечки, — раздражённо цежу я, чувствуя, как накал вокруг меня достигает своего апогея.

— Так я назвал тебя уже после твоей вспышки ревности, — тихо, будто самому себе, произносит он, но мне всё равно удаётся расслышать каждое слово.

— Хватит, Адам, не обольщайся. Мы друг другу никто, чтобы я тебя ревновала, поэтому к моей «вспышке» ты никак не причастен. Я просто переживаю… Да и вообще мне жарко, вот и всё. Здесь совершенно нечем дышать, — торопливо заверяю я и небрежно откидываюсь на кожаную спинку сидения, пытаясь наладить дыхание.

— Ты уж определись в причинах своего негодования, — делая вид, что поверил мне, он нажимает на кнопку связи с водителем, который отделён от нас непроницаемой перегородкой. — Томас, сделай градус пониже. У меня тут девушка задыхается.

Вместо ответа вечно молчаливого водителя уже в следующую секунду моё лицо обдаёт лёгкой струёй прохладного воздуха, но, чёрт возьми, это ни капли не спасает. Мне кажется, если рядом со мной сейчас чиркнуть спичкой, непременно произойдёт взрыв, и я ничего не могу с этим поделать.

Да что же такое со мной происходит?

Мне прекрасно знакома ревность, и это точно не она. Определённо. Весь этот бурный всплеск, погружающий меня в полнейший хаос, всего лишь последствие физического перенапряжения от его дьявольских чар и волнения перед приёмом. Не более того. Какое мне дело до его личной жизни? Глупости! Я вообще ничего не хочу о нём знать. Ничего! Это не моё дело. Сегодня я просто эскортница, а он — мой начальник, а после мы с ним больше не встретимся.

В попытке отогнать беспорядочный рой ощущений и мыслей внутри себя прикрываю глаза и начинаю вспоминать годами расслабляющие меня дыхательные упражнения.

Вдох и выдох. Вдох и выдох…

Дышу так жадно, как только могу, но вместо спокойствия единственное, что обильно пропускаю сквозь лёгкие в кровь, — это тонкий аромат мужского парфюма, смешанный с более глубоким, особенным запахом его кожи, что неуклонно сводит с ума, приятно ласкает мне ноздри и «щекочет» в груди то, чему я никак не могу дать определение.

— Николина…

Я вздрагиваю от внезапно проносящейся волны зноя по коже. Открываю глаза и теряю дар речи, видя его горячую, крупную ладонь, бережно накрывающую мои пальцы, что всё это время самовольно отстукивали ритм по поверхности сидения.

— Тебе нужно успокоиться, иначе сегодня ты сведёшь с ума не только себя, но и меня тоже, — произносит он своим глубоким, низким голосом, от которого я уже готовлюсь ощутить чувствительные вибрации и повышенное давление его силы, но в этот раз он проникает до самой сердцевины не привычной властностью, а некой мягкостью и ласковым теплом, что словно обволакивает меня успокаивающим флёром. — Прекрати так много думать и постоянно злиться на меня вне зависимости от причин, которые сподвигают тебя это делать.

Чувствую, как властно он берёт мою руку в свою ладонь, переплетая наши пальцы, и бесследно растворяюсь, словно сахар в кипятке. Нет, вовсе не от мощного прилива возбуждения. Тут что-то другое. В это невинное соединение наших рук Адам не вкладывает ни грамма сексуального подтекста, лишь проявляет откровенное стремление хоть немного потушить мой накопившийся огонь из всевозможных страхов.

Я настолько парализована его простым, но столь интимным для меня прикосновением, что даже не нахожу в себе сил вырвать от него свою руку.

— Что касается вечера — сегодняшнее торжество организовано в честь открытия благотворительного фонда помощи бездомным детям, и хоть я уже и говорил, но повторю ещё раз: у тебя нет причин так сильно волноваться. Могу заверить, что весомая часть элегантно одетых людей с изысканными манерами, которых ты сегодня увидишь, способны вести себя в разы вульгарнее дешевых шлюх и драться похлеще многих бандитов твоего района, — произносит он умиротворительным, даже немного нежным голосом, а его глаза меняют цвет с устрашающего чёрного на оттенок шоколада, в сладости которого я утопаю с головой.

— А если я что-нибудь натворю? — мой голос звучит слабо, глухо, надтреснуто, а сердце, наоборот, бешено и громко колотится мне в рёбра.

Его губы изгибаются в чуть ироничной, но, как всегда, обворожительной улыбке, что разбавляет его мрачную красоту мальчишеским задором.

— Поверь мне, даже если ты по случайности убьёшь человека или спалишь весь дом дотла, я сумею это уладить, — он бросает слова в воздух так твёрдо и уверенно, что я вновь впадаю в ступор.

— Ты сейчас шутишь? — я потрясённо округляю глаза, и, наверное, моё лицо выглядит настолько нелепо и глупо, что Адаму не удаётся сдержать свой мелодичный смех, который уже не раз сотрясал подо мной всю землю. Как и сейчас: жаром обдаёт моментально, соски затвердевают, губы пересыхают, а то, что внизу давно его хочет, лишь сильнее увлажняется.

— А ты что, в самом деле планируешь устроить нечто подобное? — смеётся он, откидывая голову назад, а я на мгновенье зависаю, любуясь им и понимая, что теперь его смех действует не только сокрушительно для тела, но и завораживающе для разума. Не просто обхватывает в заразительные объятья веселья, как это происходит с Остином, а, будто загораясь в самом центре естества, пробивает сознание золотым светом счастья.

— Нет… конечно, нет… — от переизбытка магии Адама в крови даже не замечаю, как начинаю улыбаться, но тут же поджимаю губы в попытке это исправить.

— Я всё видел, — сияя белоснежной улыбкой, он наклоняется ко мне ближе, сокращая расстояние между нашими лицами до нескольких сантиметров.

— Что? — я опускаю ресницы, вновь покрываясь румянцем с головы до ног. Это смешно, но с ним я не могу это никак контролировать. Полуголые танцы на коленях у клиентов не вызывают во мне и доли того смятения, что одна секунда его сумрачного взора.

— Ты наконец улыбнулась мне, — его довольный голос будто доносится со всех углов моего сознания, пока я, оторопев, наблюдаю, как он плавно перемещает пальцы с моей ладони к чувствительной коже запястья.

Вены наливаются кровью, а его вибрирующая сила обвивает каждую косточку тела палящим огнём, но неожиданно для самой себя я осознаю, что за всё время нашего общения с Адамом мой внутренний аварийный сигнал впервые хранит абсолютное молчание.

Мне нечего бояться? Я в самом деле могу ему доверять?

Но почему тогда я по-прежнему полна сомнений?

Была бы я наивной девушкой, как Эми, повелась бы на обаяние и сегодняшнее гостеприимство Адама без всяких колебаний, но я-то знаю, что просто так ничего не бывает, и мне остаётся лишь гадать: что же на самом деле побуждает его быть со мной таким любезным и милым?

Всё ради того, чтобы переспать с той, кто ему отказала? Так это он мог сделать ещё вчера без всяких проблем и каких-либо моих сопротивлений.

Я просто ему нравлюсь, и таким способом он хочет сменить мой гнев на милость? Возможно, и так, но мне всё равно что-то мешает до конца в это поверить.

Из-за странного ощущения какого-то подвоха я не могу отпустить себя с ним окончательно, даже несмотря на то, что мои чувства к нему кардинально изменили свой характер.

Не знаю, что это? Откуда? Как? Почему? Адам взрывает мой мозг тысячей различных вопросов, среди которых нет ни одного внятного ответа и есть лишь одна твёрдая, непоколебимая ясность — я по-прежнему безмерно, всем сердцем люблю Остина. И это не сможет изменить ни мистическое воздействие Адама, ни моё явное влечение к нему, что выводит все мои системные программы из строя.

— Посмотри на меня, — он выдыхает короткий приказ в опасной близости от моего рта, и я послушно выполняю, но лишь потому, что сама желаю установить с ним зрительный контакт. Зачем? По плану — хочу убедить себя, что ничего, кроме возбуждения, к нему не испытываю. На деле — только усугубляю своё положение, тая под пылким прицелом его тёмных бездн, как лёд под воздействием солнца.

— Что тебя постоянно так смущает, Николина? — бархатным шёпотом интересуется Адам, ежесекундно переводя свой пламенный взор с моих глаз на губы и обратно.

— Ты меня смущаешь, — честно признаюсь я, не находя других вариантов ответа.

— И что же я делаю такого непристойного, к чему не привыкла опытная стриптизёрша? — слегка склонив голову набок, томно произносит он, и я практически перестаю дышать в момент, когда он притрагивается к моей щеке, убирает светлую прядь с лица за ухо и зарывается рукой в мои волосы, проводя сквозь пальцы всю длину идеально уложенных волн. Нежно. Трепетно. Осторожно. Будто не хочет спугнуть или сделать мне больно. Совсем не в духе опытного, требовательного и даже немного жёсткого любовника, которым Адам явно является, учитывая, какие отпечатки на моём теле он оставил после нашего эпизода в клубе.

Но сейчас он не такой, и всего одним этим ласковым движением, как по мановению волшебной палочки, Адам превращает весь мой благоразумный настрой в пыль.

— Ты вынуждаешь моё тело жить отдельной жизнью, с которой я категорически не согласна, — тихо отвечаю я, хотя буря неизвестных чувств к нему истошно воет об обратном.

— Этого я никак понять и не могу, — задумчиво протягивает Адам. — Что тебе мешает согласиться со своим телом? Я не вижу ни одной причины, которые обычно заставляют женщин проявлять сопротивление.

— Ты же говорил, что тебе ни одна не отказывала, — отмечаю максимально сдержанно, хотя мысль о его «богатом жизненном опыте» сдавливает мне грудь, как под металлическим прессом.

— Да, это так, но на некоторых женщин, бывало, приходилось потратить пару минут, чтобы убедить в том, что все преграды, мешающие им получить желаемое, существуют исключительно в их сознании. Но в твоём случае — я не нахожу этих преград. Ты определённо традиционной ориентации и, учитывая твою работу, явно не приверженка строгих нравственных устоев. Ты не замужем, не находишься в отношениях и даже среди клиентов «Атриума» не имеешь любовников. Тогда что тебя останавливает? Или правильнее спрашивать — кто? Возможно, я упустил из внимания кого-то ещё, к кому ты неровно дышишь?

Страх перед разоблачением вмиг подстёгивает все реакции, вытягивая на поверхность необходимые навыки держать свою любовь к Остину за семью печатями. Я не могу допустить, чтобы Адам узнал о моих чувствах к нему, тем самым вызвав к Остину ещё больший интерес. Им обоим нельзя ничего друг о друге не знать. Ничего!

— Ты слишком хорошо осведомлён о моей жизни. Я бы сказала: чересчур хорошо. Откуда тебе так много известно? — собрав всю волю в кулак, полностью поворачиваюсь корпусом к Адаму и изящно перекидываю ногу на ногу, что вынуждает его тут же проложить плотоядным взглядом медленную дорожку от моего бедра до самой щиколотки, что вылезает из пикантного разреза платья.

— Хорошая попытка, но не переводи тему. Ты не ответила на мой вопрос, — нейтральным тоном отмечает он и, подправляя бабочку на шее, что будто начала сдавливать ему горло, возвращает пристальное внимание к моему лицу.

— Ответь сначала ты, — я выстреливаю в него немигающим взглядом и аккуратно прикладываю руку к его крепкой груди. Сама не понимаю, для чего в первую очередь это делаю. Пытаюсь отвлечь от нахлынувшего на меня волнения или просто желаю потрогать? — Ты наводил обо мне справки?

— Конечно, — говорит как о чём-то вполне нормальном для него, и размеренные удары его сердца лишь это подтверждают.

— И ты так просто об этом заявляешь? — мой голос преисполнен беспокойства, но это не мешает мне продолжать сидеть к нему вплотную и впитывать тягучее тепло с мощью его стального тела.

— Ты спросила — я ответил. К чему сложности?

— Это вообще законно? — настороженно спрашиваю, на что Адам лишь беспечно пожимает плечами. — Зачем тебе это?

— Хотел знать о тебе всё, — ещё один преспокойный ответ, выворачивающий мне всю душу наизнанку.

— В таких случаях принято спрашивать напрямую у человека, а не выяснять за спиной всю его подноготную.

— А ты бы сказала?

— Конечно, нет!

— Значит, я вновь всё сделал правильно, — он расплывается в самодовольной улыбке, которую крохотная, здравомыслящая часть меня искренне хочет снести с его лица одним смачным ударом, но запах его рубашки, пропитанный им и древесными нотками парфюма, опутывает мой разум блаженной негой и не даёт мне и малейшего шанса сделать это.

— Это неприемлемо, Адам, — единственное, что удаётся выдавить из себя, потому как голос предательски сипнет под гнётом переполняющих меня ощущений.

— Для тебя, возможно, и неприемлемо, Николина, а для меня — это обычное дело, — вкрадчиво произносит он и опускает свою ладонь на моё колено.

На контрасте с его мягким тоном от обжигающего кожу прикосновения у меня перехватывает дыхание, а трепетная дрожь пробегает по жилам, отдаваясь пламенной пульсацией между бёдер.

— Для тебя обычное дело лапать женщин без разрешения? — сама понимаю, что упрёк, сказанный с предательской хрипотцой, звучит совсем бездарно, но на большее меня не хватает.

— И это тоже, — хищно ухмыляется он. — Но я имел в виду, что для меня абсолютно нормально узнавать полную информацию о каждом, кого планирую нанять на работу.

— Нанять на работу? — удивлённо вскидываю брови. — Ты меня не нанимал, а принудил сопровождать тебя сегодня, — напоминаю факт, что вынуждает мой вспыльчивый характер продолжать протестовать, даже несмотря на то, что сегодня был один из лучших дней в моей жизни.

— Разве это имеет какое-то значение, если мы оба в итоге остались довольны? Или ты хочешь сказать, что время, проведённое в пентхаусе, и поход со мной на светский приём хуже, чем очередная ночь среди пьяных мужиков в «Атриуме», которые мечтают тебя отыметь? — сдержанно произносит Адам, но я замечаю, как напрягаются желваки на чётко очерченных скулах, а ладонь на моей ноге сильнее сжимается. Не больно, не грубо, а скорее по-хозяйски, словно печать на мне свою оставляет.

Хм… и кто теперь тут кого ревнует?

Мне нечего сказать в ответ на его слова. Точнее, есть, но открыто признаваться в том, что он прав, я не собираюсь.

— И за каждым будущим работником ты следишь так же, как за мной? — перехожу к теме, что волнует сильнее всего прочего в отношении Адама.

— Нет, не за каждым. Только за той, кто постоянно пытается сбежать от меня, — он специально добивает своим вибрирующим шёпотом прямо мне на ушко.

Нервно сглатываю, смачивая пересохшее горло.

— Я здесь. С тобой. Ты получил что хотел и весьма доходчиво дал мне понять, что от тебя ни сбежать, ни спрятаться. Теперь ты прекратишь слежку?

— Можешь не переживать — после сегодняшнего вечера в ней не будет никакой необходимости.

— Это ещё как понять?

Он вроде бы сказал то, что я хотела услышать, но от его загадочного тона стало лишь ещё больше не по себе.

— И вновь… перестань так много думать о лишних вещах, на которые ты всё равно никак не сможешь повлиять. Я уже объяснил тебе причину своих действий — и этого вполне достаточно для того, чтобы прекратить меня опасаться. И вообще, у меня складывается такое впечатление, будто в твоих глазах я — некий изверг, который будет заставлять тебя делать какие-то мерзости, издеваться над тобой и жестоко мучать до тех пор, пока ты не захлебнёшься кровью, — иронично проговаривает Адам, на сей раз срывая с моих губ нервную усмешку.

— Ты со своими пронизывающими взглядами, несносной чертой характера заставлять выполнять свои приказы наперекор моим желаниям и выдающейся способностью возбуждать до предела ненамного лучше изверга, — неодобрительно фыркаю я.

— И тем не менее расчленять на мелкие кусочки тебя не собираюсь, поэтому бояться меня нет никаких причин, — парирует Адам, ведя ладонью по моей ноге выше, медленно, почти незаметно, раскатывая чувственный жар по каждому миллиметру тела. — И, мне кажется, я уже ответил на достаточное количество твоих вопросов, чтобы получить от тебя ответ всего лишь на один — почему ты сопротивляешься своим желаниям? Кто тебя останавливает?

— Никто меня не останавливает, — отвечаю быстро и по возможности убедительней, но мои слова его не устраивают.

— А как насчёт того, с кем ты вчера обнималась после нашей встречи? — его голос звучит ровно и неторопливо, с лёгкой примесью интереса и почти неощутимым намёком на злость, но мне удаётся уловить это и интуитивно насторожиться.

— Это мой брат, — наверное, впервые в жизни произношу эти слова не с горечью и сожалением, а с такой непоколебимой уверенностью, что не поверить мне просто невозможно.

Но Адам не верит.

— Нам нужно как-то отучать тебя от постоянного вранья, Николина. Мне прекрасно известно, что у тебя нет никакого брата, — сурово цедит он, и по сжатой челюсти я понимаю, что ему становится всё труднее скрывать своё истинное расположение духа.

— В той информации, что ты нарыл на меня, присутствуют лишь официальные данные. У меня нет кровного брата, но это не значит, что я не могу иметь родственных отношений с соседским парнем, которого знаю с самого детства.

— Я должен сейчас поверить в миф про дружбу между мужчиной и женщиной? — он скептически усмехается.

— Ты можешь верить во что хочешь — дело твоё. Да и вообще на каком таком основании я должна оправдываться и объяснять, почему с разбегу не запрыгиваю в твою койку, как делают это все остальные твои поклонницы? Ты сам сказал, что нанял меня для сопровождения, так что я не обязана делиться с тобой фактами своей личной жизни, — бросаю я и слегка отталкиваю его от себя рукой, но в ответ на мою попытку получить хоть немного свободного пространства Адам наклоняется ко мне ещё ближе.

— Отвечай. — Безапелляционный приказ. — Если не он, то должен быть кто-то ещё.

Я физически ощущаю его прикосновения на коже, пока он упорно всматривается в моё лицо.

— Да нет никого, Адам! Тебе так сложно поверить, что ты можешь мне просто не нравиться?

— Не нравиться? Я? — он сканирует меня откровенно ироничным взглядом, но на лице не отражается и тени улыбки.

— Да! Ты! Просто твоё непомерное самолюбие даже на секунду не позволяет тебе рассмотреть подобный вариант, — твёрдо заявляю прямо ему в лицо, чувствуя, как напряжённый воздух между нами начинает с треском искриться.

— Значит, я тебе просто не нравлюсь? — ещё раз переспрашивает он, словно пробуя незнакомые слова на вкус, и, судя по жутковатому блеску, вспыхнувшему в его вновь почернелых зрачках, становится ясно, что они пришлись ему не по нраву.

— Что тебе не понятно, Адам? Да, твоё притяжение действует на меня, как и на всех — адски возбуждающе, но мне удалось научиться сбрасывать его до адекватного уровня, во время которого организм не превращается в похотливую амёбу, и потому теперь я определённо точно уверена, что я тебя не хочу просто потому, что ты мне не нравишься! — последние слова проговариваю почти что по слогам и не знаю, что именно из всего ядерного коктейля эмоций придаёт мне смелости, но я злостно скидываю его ладонь со своей ноги и порываюсь отодвинуться от него подальше, однако, к своему ужасу, добиваюсь в точности противоположного — Адам одним стремительным рывком притягивает меня за талию и прижимает намертво к себе.

— Как же ты меня достала своей ложью, — он отпускает злобный шёпот в мои приоткрытые губы, загоняя в ловушку своих глаз, в которых я не могу точно определить, что преобладает больше — звериная ярость или нездоровый азарт?

Я вмиг цепенею и инстинктивно сжимаю голову в плечи, осознавая, что заряд Адама быть сдержанным и вести успокоительные беседы только что иссяк.

— Я… не… не… — от взлетевшего эмоционального градуса между нами я начинаю заикаться, но уже в следующий миг он полностью похищает у меня способность говорить, впиваясь в мои губы страстным, жадным поцелуем, отнимая все слова, силы и даже дыхание.

Мои чувства и мысли вконец запутываются в тугой клубок, и я перестаю понимать хоть что-то, когда он буквально поглощает меня, опьяняя своей решительностью и властью.

У меня нет ни единой возможности начать отбиваться или вести борьбу не только потому, что я всецело заперта в капкане его сильных рук и не могу ни вздохнуть, ни подвигаться, но и потому, что только конец света смог бы сейчас оторвать меня от его губ, вкусом которых я хочу пропитать каждый участок своей кожи.

Адам вторгается горячим языком в мой рот нагло, требовательно, сладко, проникает всё глубже и глубже, выжигает своё имя на подкорке сознания, заставляя подчиниться, покориться себе.

Его напор и сила лишает меня всех путей к спасению, и с каждым грубым соединением наших губ, языков, дыханий, что больше похоже на схватку, я неумолимо уступаю, расслабляясь в его плотных объятиях.

— Всё ещё не нравлюсь? — спрашивает он с хрипловатым рыком и, зарываясь рукой в мои волосы, удерживает за затылок.

— Не-е-ет… — сквозь сдавленный стон выпускаю слова, которые он в ту же секунду вбирает в себя, сминая мои губы своими.

Зачем я продолжаю свою жалкую игру упрямой недотроги — сама объяснить не могу, но по низкому вибрирующему смеху Адама, больше похожему на рычание, понимаю, что я его этим лишь сильнее распаляю.

— И сейчас тоже? — шепчет он и спускает свои поцелуи к моей шее, где обхватывает кожу зубами, заставляя меня запрокинуть голову назад и прикрыть веки, предательски подрагивающие от блаженства.

— Ни капельки… — всхлипываю, чувствуя, как его руки выпускают моё тело из железных оков и теперь скользят по спине, талии, добираются до бёдер, сжимают ягодицы и вновь возвращаются наверх, накрывая ноющую грудь ладонями.

Он будто… хотя нет, почему будто? Он в прямом смысле читает мои мысли о том, что я мечтаю ощутить его бесстыдные ласки везде и сразу, и безупречно выполняет их, нарочно обделяя вниманием требующее разрядки место, тем самым не нарушая границы, что я возвела словами «не попрошу».

Но, чёрт бы его побрал, Адаму даже не нужно переходить эту черту, чтобы уже доводить меня до исступления.

Низ живота тяжелеет и скручивается тугим узлом не только от каждого его прикосновения, что кружит мне голову и захватывает в райский плен душу, но и потому, что он наполняет меня своей сокрушительной силой, посылающей мощные импульсы прямиком в центр сердца, откуда с каждым ритмичным биением разливает по венам чистый огонь.

— И ты меня совсем не хочешь? — Адам продолжает издеваться, лаская шёпотом мне шею. Покрывает тонкую кожу поцелуями, прихватывает зубами нежную мочку уха, утыкаясь носом в мои волосы.

— Совсем… не хочу… — вслед за моим судорожным вздохом он резко возвращается обратно к губам, проводя языком по нижней, и вновь проникает внутрь, словно желает заткнуть мой лживый рот.

Не в силах больше сдерживать себя, крепче прижимаюсь к нему дрожащим телом, ощущая, как ткань платья начинает плотно обтягивать грудь, доставляя неудобства соскам, ставшим до предела чувствительными.

Но и эту проблему Адам также «слышит» и мигом решает: порывистым движением срывает лиф до талии и сжимает налитую плоть, терзая двумя пальцами заострившиеся вершинки.

— Боже… Да… — из горла вырывается очередной блаженный стон, и мой разум постепенно гаснет, уступая место животным инстинктам и ответному желанию познать, увидеть, испробовать его тело.

Руки сами ныряют под его пиджак, где тщательно исследуют всю поверхность торса, плавно спускаясь по каменному прессу к брюкам, мечтая лишь о том, чтобы эта чёртова ткань, отделяющая меня от его кожи, внезапно исчезла.

— Так сладко не стонут от прикосновений того, кто не нравится.

Он ласкает мою порозовевшую от возбуждения грудь, обводит ареолы, неторопливо сокращая диаметр кругов, в конце поглаживая соски большими пальцами, и плавно двигается по изгибам тела вниз, до сладостной боли впиваясь в мои ягодицы.

— И не целуют с таким жаром и страстью, как делаешь это ты.

Адам попеременно сменяет поцелуи на дразнящие покусывания, своим вкусом и запахом наполняя мою кровь взрывчатым сплавом, что напрочь выключает весь свет в голове.

Я сама не замечаю, как тянусь раскрытой ладонью к выпуклости на его брюках до тех пор, пока Адам в последний момент не перехватывает моё запястье.

— И уж точно не трогают так того, кого не хотят, — лукаво улыбаясь, Адам резко раздвигает мои ноги шире, отбрасывает шлейф платья на одну сторону и начинает чертить пальцем хаотичные линии всего в паре сантиметров от изнывающего от желания лона.

— А-а-а! — срываюсь на хриплый крик, одной рукой впиваясь в кожаную обивку сидения, второй — за Адама, не контролируя силы. — Что ты… делаешь? — рычу я, глядя на него затуманенным взором, без единого шанса свести колени обратно.

— Показываю, какая ты лживая похотливая сучка, — он произносит гадости, которые должны были меня разозлить и вернуть силы остановить происходящее, но его чувственный, густой баритон лишь подсыпает специй к остроте запредельных ощущений, что сжигают весь низ живота, норовя вот-вот выбраться наружу.

— Адам… Нет… — скулю я и вздрагиваю, прогибаясь в пояснице, непроизвольно подаваясь навстречу его пальцам, что словно вскользь задевают клитор через намокшую ткань трусов. Медленно, чувственно и, мать его, так невыносимо приятно, что терпеть больше не остаётся сил.

— Для меня не существует этого слова, дикарка, так что сделай это… я же чувствую… ты на грани… — с надрывом рычит Адам, и я не успеваю ни понять, ни подумать о том, как вообще всё дошло до это самой «грани», когда неожиданно резко и громко из глубины души вырывается вскрик от накрывающей меня гигантской лавины чего-то необъяснимого, незнакомого, наполняющего моё тело первородной живительной силой, что останавливает время и стирает весь мир.

Я словно вылетаю из собственного тела на неизвестное количество секунд, отправляясь куда-то далеко-далеко, высоко, за границу этой вселенной. Туда, откуда совсем не хочу возвращаться.

Адам что-то говорит, но я не слышу. Не вижу. Возможно, даже не дышу.

Полное отключение сознания.

Сброс всех данных.

Перезагрузка.

Я легка, почти что невесома и состою исключительно из горячей истомы, разливающейся по телу пульсирующими потоками энергии, пробивающей меня от корней волос до кончиков пальцев.

Я всё ещё наслаждаюсь сладкими сокращениями между бёдер, когда начинаю ощущать свой вкус у себя на языке — я настолько растворилась в ярчайшем в моей жизни оргазме, что даже не заметила, как приняла в рот пальцы Адама, испачканные моей влагой.

— Если бы ты только сейчас себя видела, — его хриплый, срывающийся голос возвращает меня с того света обратно в автомобильный салон.

Я неохотно открываю глаза и невольно содрогаюсь от увиденной картины: мои ноги широко расставлены, а спущенный лиф платья оголяет покрытую испариной и румянцем грудь, высоко поднимающуюся от частого, глубокого дыхания. И я с лёгкостью могу представить, как развратно выглядит моё покрасневшее, влажное лицо с приоткрытыми губами, что недвусмысленно обсасывают мужские пальцы.

Чёрт! И как я вообще допустила всё это? Как позволила себя отыметь на заднем сидении машины в паре метров от водителя, который, вероятнее всего, даже через перегородку слышал мои протяжные крики.

Хотя… Какая разница?

Ведь не знаю почему, но сейчас я не испытываю ни стыда, ни злости, ни капли сожаления о том, что нахожусь в столь вызывающей позе перед этим наглецом, который только что поставил меня на место, уткнув носом в мою и так очевидную ложь.

— Ты меня просто убиваешь, дикарка…

Как сквозь толщу воды слышу хрипловатый голос, чувствуя, как Адам освобождает мой рот и возвращает свою сильную ладонь на поверхность моих дрожащих бёдер.

— Ты так горячо кончала, что… это было… просто… невероятно… чуть до инфаркта меня не довела… ведьма… — неразборчивый, прерывистый шёпот опаляет мне шею, поднимаясь к лицу извилистой дорожкой из коротких поцелуев. — Я не хочу… больше слышать… твой лживый лепет о том… что ты ничего не испытываешь ко мне. Ты можешь… обманывать кого угодно, но только не меня. Я чувствую… все твои фантазии… и каждая из них — моя…

Всего на миг он властно врывается в мой податливый рот языком и так же резко отстраняется, вытягивая из меня жалостливый полухрип, полустон.

Приложив усилия, я фокусирую зрение на Адаме, готовясь увидеть торжествующее выражение его лица и обычную нахальную улыбку, вызванную удовлетворительным и столь быстро достигнутым результатом своей «поучительной» сессии, но, разглядев его покрытое крохотными бусинками пота лицо и глаза, охваченные пожаром, я вижу что-то совсем противоположное: дикое, первобытное, звериное.

Он вторит моему тяжёлому дыханию и так смотрит на меня, будто хочет наброситься, разорвать, уничтожить. И в то же время как на единственное, в чём видит всякий смысл и отчаянно желает обладать.

И если бы мой вернувшийся умиротворённый и чистый, как белый лист, разум мог испытывать страх, то я сию же секунду выпрыгнула из машины на полном ходу и в случае благоприятного исхода понеслась со всех ног обратно в город.

Но страха нет.

А состояние всепоглощающей эйфории с каждым пройденным мгновением, с каждым бойким ударом моего сердца всё сильнее разбавляется щемящим всё нутро сочувствием.

— Адам… — мой озадаченный, едва слышный шёпот заполняет пространство между нами. Вновь забывая обо всём на свете, я прикасаюсь к его напряжённой щеке, желая понять, что с ним происходит, но услышать ответ на этот вздымающий дыбом все волоски на теле вопрос мне не позволяет монотонный голос Томаса, доносящийся из динамиков салона:

— Мы подъезжаем, мистер Харт, — водитель коротко напоминает нам обоим о реальности, которую никто не отменял.

Я тут же бросаю взгляд в окно, замечая, как мы минуем двухстворчатые ворота и оказываемся на подъездной дороге, ведущей к особняку, поражающему своими монументальными размерами и яркими огнями, освещающими его со всех сторон.

— Боже… — выдыхаю я, чувствуя, как во мне пробуждается проблеск благоразумия, но по-прежнему нет и грамма прежней тревоги.

Я лишь мгновенно столбенею, а язык прилипает к нёбу, когда Адам в очередной раз повергает меня в шок своей невероятной способностью в считаные секунды возвращать себе обычную невозмутимость.

Я безмолвно и совершенно неподвижно наблюдаю за его поразительной метаморфозой: он набирает полную грудь воздуха и шумно выдыхает, заковывая лицо в привычную бесстрастную маску, а затем аккуратно возвращает мой ажурный лиф на положенное место, расправляет струящуюся ткань задранного платья и приглаживает мои волосы ладонями.

— Сейчас ты выглядишь ещё прекраснее… — он проводит пальцем по моим губам, спускаясь к изгибу шеи. — Такая красивая, чувственная и… удовлетворённая, — слабо усмехаясь, произносит Адам с такой безмятежностью, словно не он только что просверливал меня насквозь каким-то мучительно-одержимым взглядом, а вся эта бесконечная дорога из Рокфорда сюда не была сродни катанию на крутых американских горках или полёту в космос (для меня так точно).

Мысленно задаваясь вопросом «что это сейчас только что было?», наконец выдавливаю из себя слегка осипшим от криков голосом:

— Доказал мне всё, что хотел? Теперь ты доволен?

Адам обхватывает меня за подбородок, вынуждая посмотреть прямо в его штормовые глаза.

— Нет, доволен я буду лишь тогда, когда ты прекратишь упрямиться и произнесёшь вслух свои желания. А это… — он напрягает веки в задумчивом прищуре. — Считай, таким образом я просто решил успокоить тебя. Это было необходимо. И, нужно отметить, мне стоило ещё в самом начале пути заставить тебя кончить, а не вести все эти бессмысленные разговоры. В следующий раз я это учту.

— В следующий раз? С чего ты решил, что он будет?

— Хватит, Николина! — сталь в его голосе ясно даёт мне понять, что внешнее спокойствие Адама — всего лишь напускное притворство. — Давай уже перестанем вести себя как маленькие дети и не будем и дальше прикидываться, что не знаем, чем именно закончится сегодняшний вечер. Не знаю, что за преграда тебе мешает отпустить себя, но лично я не привык себя так мучать. Я хочу тебя… Слышишь? Я хочу тебя с самой первой секунды, как увидел, и с того момента у меня от тебя крышу рвёт так, как никогда и ни от кого прежде. А когда я чего-то очень сильно хочу, ничто не способно меня остановить, пока я не получу желаемое, — он почти касается кончиком носа моей щеки и, на миг прикрывая глаза, словно вдыхает столь драгоценный для себя воздух.

— Так кто тебя останавливает? — тихо-тихо одними губами спрашиваю я, в самом деле желая послать к чёрту весь торжественный приём и до самого утра отдаваться ему прямо на кожаном сидении машины.

Но мой вопрос вызывает на его лице снисходительную улыбку, что похлеще пощёчины отрезвляет моё опутанное его чарами сознание.

— Меня останавливаешь ты со своим показным упрямством. Мы же оба знаем, что ты тоже хочешь гораздо большего, чем то, что ощутила сейчас. Мечтаешь познать и воплотить в реальность каждую свою фантазию, которую ты так рьяно скрываешь. Хочешь выпустить на волю всё до конца, что переполняет твоё соблазнительное тело и забрать взамен нечто новое, обескураживающее, отчасти даже агонизирующее, о чём даже не могла представить в своих мыслях… и для того чтобы получить это, дикарка, тебе нужно всего лишь попросить… только тогда я сделаю всё, что ты пожелаешь… — проникновенным тоном искусителя напоминает он правила нашей непровозглашённой игры, точно меткой стрелой вонзаясь в мой разум долгожданным озарением, что вмиг добавляет недостающий пазл и складывает всю картину воедино.

Так вот оно в чём дело… Вот зачем он устроил весь этот спектакль.

Адаму вовсе не нужно моё чистосердечное признание в том, что я его хочу… в том, что он мне нравится… в том, что так быстро проник глубоко под кожу, в самую душу, добрался до чего-то крайне важного во мне, беззащитного, одинокого, нуждающегося в любви и страстной ласке.

Он и так это знает, видит, чувствует.

Но ему этого мало. Он хочет другого.

Он жаждет, чтобы я умоляла его дать то, что мне жизненно необходимо. Ему крайне важно потешить своё раздутое эго всеми обожаемого любовника и показать мне, что ни одна женщина не вправе ему отказывать, после не пожалев об этом.

И, видя меня поверженной по всем фронтам его «очарованием», Адам уже сейчас предвкушает свою триумфальную победу, даже ни на секунду не задумываясь о том, что я стану продолжать сопротивление.

Да только он не принял во внимание всего одного существенного нюанса.

Вся моя жизнь — это сплошная борьба.

Мне, как никому другому, известно, что значит сражаться из последних сил, даже когда кажется, что нет никакой надежды.

Да, теперь мне ясно, как белый день, что нет смысла и дальше оттягивать неизбежное. Такие мужчины, как он, не знают отказов. Адам не отстанет, пока не получит меня, и, чёрт побери, я сама до умопомрачения хочу того же, но это не значит, что я намерена так просто и быстро сдаваться.

Адам не дождётся от меня желанных слов. Просить и умолять я не буду. Никогда и ни за что. Ни его, ни кого-либо другого.

Только ему об это пока совсем не стоит знать.

— Хорошо, Адам, ты прав — больше никакого притворства, — дотрагиваюсь ладонью до его скулы, опускаясь ниже, ласкаю напряжённую шею и забираюсь за ворот рубашки, слегка царапая кожу ноготками. — Значит, мне нужно всего лишь попросить, и ты сделаешь всё, что я пожелаю? — уточняю я, плавно порхнув языком по его нижней губе от одного уголка до другого.

— Всё именно так, дикарка, — тяжело выдыхает он, ощутимо напрягаясь и морщась, будто даже столь невинные прикосновения усложняют ему задачу удерживать вернувшийся самоконтроль. — Хотя… учитывая то, как ты меня замучила своей дерзостью и продолжительной несговорчивостью, теперь тебе нужно будет просить меня как следует… с особым усердием. — Адам многозначительно смотрит на мой приоткрытый рот, предельно чётко намекая мне, каким образом он желает, чтобы я приступила сегодня к своим «просьбам».

«С особым усердием, значит?» — думаю я, пока моё лицо вспыхивает огнём.

Но на сей раз не от смущения — его из меня также начисто стёр отправляющей в иной мир дух оргазм. Я неудержимо разгораюсь от нетерпения перед моментом, когда смогу созерцать, как с породистой физиономии Адама слетит победоносная ухмылка.

Что ж, похоже, пришло время воспользоваться обретёнными в «Атриуме» умениями и подразнить его в ответ. В эту игру мы можем поиграть с ним вместе, и, если он хочет меня так сильно, как говорит, тогда пусть докажет, переступив через свою высокомерную гордыню, и возьмёт меня без всяких слов.

Иначе я ему не дамся.

Я готова проиграть, только если этот самовлюблённый кретин проиграет тоже!

— Я обязательно учту это в следующий раз, Адам… — обещаю я и, одаривая его самым пленительным из моего «рабочего» арсенала взглядом, запечатываю его губы своими, сквозь поцелуй ощущая, как секунда за секундой он всё сильнее расплывается в довольной улыбке.

Улыбайтесь, мистер Харт, но мы ещё посмотрим, кто из нас в итоге будет ярче улыбаться победе.