Адам

Всю дорогу домой я всячески настраивал себя на один-единственный план этой ночи, который бы ничем не отличался от моей обычной манеры общения с любой из моих счастливиц: прийти, не теряя времени на личные разговоры и прелюдии, сорвать с неё одежду, услышать произнесённые сотнями других женщин слова о том, как сильно она жаждет получить меня, и трахать её лишь в желанном для себя темпе и позе до тех пор, пока я не избавлюсь от вечно горящего в каждом атоме тела возбуждения и тотального помутнения рассудка.

И как вы уже поняли: мой план полетел ко всем чертям собачьим, стоило мне только вновь оказаться с ней рядом.

Ещё направляясь из душа в комнату, я пребывал в непоколебимом настрое следовать своему годами излюбленному сценарию, а потом… я вижу её, стоящую возле окна, испуганную и растерянную из-за ничего не значащих разбитых безделушек, и меня вновь накрывает.

А дальше всё происходит как в бреду: меня мотает из стороны в сторону, в одной из которых мой ненормальный зверь от сексуального голода истошно воет и скребёт когтями нервы, приказывая мне отодрать её, как последнюю шлюху, а во второй — мои мозги неумолимо превращаются в розовую жижу, призывая меня не торопиться, доставить ей удовольствие, посмаковать каждое прикосновение, как годами выдержанным коньяком, насладиться мучительным предвкушением обладать ею, оттянув момент проникновения как можно дольше, чтобы достичь максимальной отметки удовольствия, когда это всё-таки свершится.

И единственный общий знаменатель в этих двух противоположностях — это то, что ни медлительному романтику, ни агрессивному животному не нужны никакие слова.

Не нужны никакие просьбы, мольбы, признания. Ничего им не нужно.

Только она.

Только эта белокурая дикарка со всеми её смелыми, горячими, практически синхронными с моими фантазиями.

Но слова по-прежнему нужны мне. Моё изначальное решение остаётся непреклонным.

Мне нужны эти бессмысленные слова, без которых я и так знаю, что она хочет меня до безумия, просто чтобы доказать, что «очарованию» не по силам заставить меня относиться к Николине Джеймс как-то иначе. Все женщины жалобно просили меня доставить им удовольствия, и она попросит!

Она не особенная. Они ничем не отличается от других. Она ничего для меня не значит.

— Тебе нравится, когда я такая, Адам? — её обольстительный, слегка осевший от возбуждения голос пробирается под кожу крошечными электрическими искрами. — Покорная и готовая на всё ради твоего удовольствия. Нравится? — без сарказма спрашивает она, продолжая сводить с ума мой член своей маленькой ножкой.

А я не то что ответить не могу. Я забываю, как дышать нужно было, когда эта ведьма, ни на секунду не отрывая от меня туманного морского взгляда, пробегает пальчиками по брильянтам на своей шее, обводит плавным движением руки покрытые румянцем ключицы, более грубо сминает грудь, от совершенной формы и размера которой у меня слюни стекают до пола, и, спуская тонкие пальцы с перламутровыми ноготками к своей аккуратной девочке, раздвигает ими мягкие нижние губы. Тоже идеальные, как и всё остальное в ней, — гладкие, подготовленные, влажные и однозначно самые вкусные в мире.

Она не особенная. Не особенная.

Но, дьявол, я не могу не признать — она одна из самых красивых и сексуальных женщин, которых я видел. И красота её пленяющая, отравляющая, которую она почему-то отчаянно скрывает ото всех под пацанской одеждой, вовсе не ещё одна иллюзия «очарования», как я думал в начале. Нет. Лина сама по себе воплощение соблазна — невинного лишь на первый взгляд, на деле же притягивающего к себе все мужские естества невидимым, скрывающимся внутри греховным шармом. По-другому не объяснить, почему я весь вечер хотел её ничуть не меньше, чем хочу сейчас, даже несмотря на окружающее нас столпотворение.

А сейчас я хочу её, бля*ь, до рези в глазах и боли в яйцах, и это срочно нужно исправлять.

— Лина… Мне нужно больше, — единственное, что получается глухо прошептать. Обжигающая похоть закручивается в стальной жгут ниже пояса от её массирующих движений по челну, от созерцания горячей сцены её чувственных ласк и ещё более убойных образов, что посылает мне этот «ангел» из своих совсем не ангельских фантазий.

— Больше? Всё будет, Адам, у нас вся ночь впереди, — выдыхает она и, переставая трогать свои складочки, поочередно обхватывает губами блестящие вожделением кончики пальцев, на мгновенье в блаженстве прикрывая глаза. — М-м-м… — сладко стонет, откидывая голову назад, а я сжимаю челюсти, находясь на грани срыва от вида её соблазнительного рта и недвусмысленных действий, от которых моя спина покрывается потом, а горло, наоборот, пересыхает. — Я хочу, чтобы ты тоже это попробовал, — она расставляет колени по обе стороны моих бёдер, забирается сверху, позволяя мне рассмотреть всю её красоту ещё ближе. — Хочу, чтобы ты попробовал меня, — мурлычет она, вновь скользя ладошкой к своей горячей плоти, на пару секунд ныряет пальчиком внутрь и им же сразу проводит по контуру моих губ, которые я тут же облизываю. — Нравится вкус того, что ты делаешь со мной, Адам? — спрашивает Лина сквозь стон, полностью опускаясь на меня и начиная плавно покачивать бёдрами.

А мне не просто нравится, у меня крыша едет от пряного вкуса её возбуждения, алых щёк, расширенных зрачков, в которых я вижу своё отражение, и сражающей наповал дерзкой улыбки.

Кайфует сучка. Поистине наслаждается, издеваясь надо мной. Думает, я не понимаю, чего она этим добивается.

Но у неё ничего не выйдет. Не выйдет! Пока не попросит, она нихрена от меня не получит. Хотя сейчас я с трудом представляю, как долго ещё смогу это выдерживать. От того, что она тут вытворяет, все мои мышцы натягиваются до предела, перед взором стелется мгла, безумное, неистовое желание затмевает разум, и я уже сам толком не понимаю, где пребываю — то ли в аду, то ли в нирване.

— Нравится, Лина, но прекращай уже с этими играми и приступай к главному, — утробно рычу и впиваюсь пальцами в её ягодицы, придавливая её к паху так, чтобы не смогла больше подвигаться.

— Какой нетерпеливый, — довольно усмехается она. — Но хорошо… Как скажешь, Адам, я сделаю всё, чтобы ты остался мной доволен, — обещает плутовка без капли фальши в голосе. Несмотря на истинные мотивы своего похвального поведения, она не врёт. Не играет. Не изображает развратную обольстительницу. Она, сука, такой и является. И от осознания этого башню сносит настолько, что я не замечаю, как, не контролируя силы, сжимаю её попку и начинаю инстинктивно толкаться бёдрами в неё до тех пор, пока Лина не накрывает мои ладони своими и сдавленно стонет, на сей раз больше от боли, чем от наслаждения.

И пусть я сразу же понял, что в большей мере она торчит именно от грубости и жести, часть меня всё равно не хочет делать ей больно. Ни в сексе, ни в жизни, нигде и никак. Часть меня хочет всегда видеть на её лице улыбку, и чтобы её постоянной причиной был исключительно я. Эта нежная, ненавистная мне часть вновь всецело перехватывает борозды правления над моим телом и выпускает её ягодицы из чересчур цепкого захвата, притягивает лицо дикарки к себе и, теряясь в синеве её грешных глаз, кончиками пальцев бережно касается румяных щёк и шеи.

На несколько секунд, затаив дыхание, Лина притихает от моих трепетных ласк, ведя со мной невербальный диалог взглядов, полный миллионов вопросов, на которые никому из нас не найти ответов.

Но мне не нужны ответы. Мне нужно решение этой напасти, от которой помимо адского возбуждения небывалый шквал эмоций проедает всё внутри, в особенности где-то между рёбер. И весь этот неизвестный пламенный ураган в груди мне нахрен не сдался!

Она не особенная. Она ничего для меня не значит.

— Покажи мне, наконец, на что ты способна, дикарка, — нарочито небрежным тоном выдаю за секунду до того, как она собирается меня поцеловать.

На короткое мгновенье Лина недоумённо хмурится, явно не понимая, что со мной происходит, но довольно быстро возвращает себе прежний настрой. По крайней мере, внешне.

— Я буду стараться как никогда прежде, Адам, — её бархатная интонация жалит, словно оса, а в синих глазах помимо страсти теперь виднеются всполохи злости.

Ага… Значит, моей коварной соблазнительнице всё-таки что-то не понравилось? Да только мне по барабану.

Хватит поцелуев. Хватит разговоров. Хватит игр.

Пусть не думает, что сможет меня чем-то удивить.

Она выпрямляется, чтобы откинуть свою гриву белоснежных волос назад, намеренно ёрзая попкой по моему паху. И это настолько адски приятно, что все нервные окончания обжигает огнём, а тело уже сотрясается мелкой дрожью. Но она лишь усиливает мои мучения: выгибает спину, принимая позу кошечки, наклоняется, потираясь о меня острыми, требующими моего внимания сосками, и медленно скользит языком от груди вниз по напряжённому прессу.

Хриплый стон срывается с моих губ, когда ощущаю влажное прикосновение её горячего языка в ложбинке пупка и чуть ниже, после чего Лина поднимает на меня свой распутный взгляд и совершает тот же путь сверху вниз ногтями, нещадно разукрашивая мой торс своими огненными царапинами.

А мне не больно. Совершенно. Я в раю, бля*ь. А мой вечно недовольный зверь урчит от кайфа, точно развалившийся на солнышке котик, которому хозяйка почёсывает животик. И вот это уже совсем беда, из которой я абсолютно не знаю, как выбраться, но в которой ни в коем случае не могу погрязнуть всецело.

— Лина! Давай быстрее, — нетерпеливо шиплю я. — Берись уже за дело.

— Тише, Адам, тише, — успокаивающим шёпотом отвечает моё проклятье. — Ты так напряжён… И я безумно хочу тебя расслабить, но мне тяжело понять, какой ты хочешь меня видеть. Нежной? — спрашивает дикарка и, якобы сожалея о содеянном, начинает мягко поглаживать кровавые отметены на теле, так же одаривая коротким поцелуем каждый синяк, полученный в драке с Лиамом. — Или дерзкой? — её пальцы ловко достигают моих сосков и щипают их, пока она игриво покусывает мне кожу нижнего пресса. — Какой, Адам? Скажи мне, и я буду такой для тебя, — она вновь выпрямляется, вставая на колени, обхватывает ладонями свою грудь, сжимая её, плавно двигая стройными бёдрами. От вида её красоты, сексуального тела, запаха желания, бьющего по обонянию, я зависаю, как старый компьютер, отчаянно пытаясь сохранить в себе здравый смысл, чтобы произнести мой постоянный ответ для всех женщин:

«Похер мне, какой ты будешь! Безразличны мне и ты, и твои желания. Просто возьми уже в свой болтливый рот мой член и отсоси, как в последний раз в жизни».

Да, именно так. Именно так и никак иначе я и должен был сказать, но вместо этого из моего рта вылетает:

— Я хочу, чтобы ты была собой, Лина. Ничего другого мне от тебя не нужно, — с придыханием, с замиранием сердца и, что самое невообразимое, без капли последующего сожаления.

Потому что невозможно жалеть о сказанном, когда чувственные губы этого демона вот так, как сейчас, растягиваются в милой, робкой улыбке, а лицо, изящная шея и грудь покрывается розоватыми пятнами, что появляются каждый раз, когда она чему-то сильно смущается.

Она ничего не говорит, только тихо вздыхает. Оглаживает мой пресс, пройдясь пальцем по каждому кубику и, не разрывая со мной зрительного контакта, плавным, но смелым движением срывает с моих бёдер полотенце.

А дальше… она делает то, что ещё минуту назад я говорил, что не сумеет сделать, — удивляет.

— Боже… он… такой… — еле слышно лепечет она, в одно мгновенье из развязной, самоуверенной, до умопомрачения горячей красотки превращаясь в оторопелого ребёнка, только что распаковавшего рождественский подарок, о котором мечтал целый год, и теперь боится даже прикоснуться, дабы не сломать или не испачкать.

И пока она неотрывно изучает мой член, дерзко покусывая свои губы, в синих радужках её сверкающих глаз пролетает целая буря противоречивых эмоций: восторг, страх, вожделение, шок, любопытство… В общем, там сумбур невообразимый. И я бы с радостью посмеялся во всех голос от столь поразительной для девушки её профессии реакции на мужской половой орган, да только смех мой неумолимо превращается в рваные стоны наслаждения, что доставляет мне, мать её, один только восхищённый взгляд дикарки.

Когда же Лина наконец решается плотно обхватить мой твёрдый, как сталь, член кольцом из своих пальцев, приступив ритмично ласкать его по всей длине, я полностью откидываюсь на спину и сжимаю в кулаках простынь, чтобы уже в первые же секунды её прикосновений не улететь в открытый космос.

В моей жизни секса было очень много, всякого разного, с неисчисляемым количеством самых различных женщин, которые в самом деле боготворили меня и делали всё возможное и невозможное, чтобы доставить мне удовольствие. Но никто из них, ни одна даже самая опытная и изобретательная любовница не сравнится с моей сумасбродной кошечкой, что изящно разместилась у моих ног, оттопырив свою упругую сладкую попку, и сжимающими, распутными движениями своей ладошки начисто стирает всех, кто был до неё, немедля укрощает моего монстра, взрывает под кожей горючую смесь истомы, но так и не возвращает мне способность к ясному мышлению. Я по-прежнему пьян, одурманен, катастрофически болен ею. Но, бля*ь, сейчас я в полной мере осознаю, как же охренительно приятно, горячо и страстно будет происходить моё лечение.

Мне просто нужно больше. Гораздо-гораздо больше. И всё пройдёт.

— Лин…

— Хочешь больше, Адам? — не позволяя мне договорить, дикарка произносит вслух мои мысли. Плотоядно ухмыляется и, останавливая руку на пульсирующей похотью головке, поглаживает её большим пальцем медленными круговыми движениями. — Хочешь ощутить мой язык на своём члене?

— Да, — отдаю последние силы, чтобы ответить коротко, со снисхождением, слегка поддаваясь бёдрами вперёд.

— Вот так?

С моих уст срывается жёсткое шипение, когда она смещает ладонь чуть ниже и начинает кружить по головке языком.

— Чёрт… Да… Больше, — хрипло выдыхаю я, наполняясь экстазом до вспыхивающих звёзд под веками.

— Так? — её язык ловко перепрыгивает к самому основанию, начиная оттуда плавно скользить вверх, задевая своим жаром и нежностью каждую вздувшеюся венку на члене. Она лижет его прямо как леденец, которым не собирается ни с кем делиться. С неподдельным наслаждением, с аппетитом, с жадностью и нихрена не по-детски. В её пылающих зрачках плещется такая же жажда, что сводит мышцы внизу моего живота судорожным спазмом. И от картины её откровенного кайфа мне крышу сносит напрочь.

Я не сдерживаюсь и порываюсь сгрести в кулак её волосы, чтобы насадить её рот на себя до самого упора, но Лина успевает перехватить мою руку и в знак протеста укусить за ладонь.

— Нет, Адам! Я же попросила не трогать меня, — с притворным недовольством шипит своенравная пута, вбирая в рот мой палец, вонзаясь в него зубами. — Иначе буду кусаться, а мне совсем не хотелось бы этого делать, — с хитрой улыбкой пропевает она, возвращаясь к своей эротичной, дразнящей ласке, в открытую упиваясь мнимой властью надо мной.

— Я сказал: закругляйся с этим. Исполни же, наконец, хотя бы одно своё желание. Я же знаю, ты хочешь этого ещё с нашей первой встречи, упрямая, похотливая су… — последние слова срываются на горловой рык от ярко-остро-невероятного ощущения её сомкнутых губ на головке.

И уж простите, но без мата мне сейчас никак не обойтись.

Со мной пиз*ец что творится. Какой нахер здравый смысл? С ней мне его никогда не обрести. Её губы лишь слегка обхватывают меня, а я уже в экстазе. Острое удовольствие взрывается в венах, электрическим разрядом простреливая всё тело. А она ещё масла в огонь подливает: сладко постанывает, мягко сжимая мои яйца в своей теплой ладошке.

— Хочешь, чтобы я взяла тебя глубже? До самого горла? — продолжая массировать чувствительную зону, Лина выпускает головку из горячего ротика с характерным развратным звуком, облизывая свои губы, как после вкушения излюбленного блюда. Вот же сука! Умеет, однако, устраивать эротичное шоу. Ну конечно… На опыте, бля*ь!

— Давай, Лина, сделай же это, стерва ты маленькая, — рычу, толкаясь ей на встречу, содрогаясь от нетерпения. Я вообще не понимаю, как ещё умудряюсь держаться, когда всё тело на восемьдесят процентов состоит не из воды, а из легко воспламеняемой смеси, бешено плывущей по кровотоку и ежесекундно всё сильнее сгущающейся в паху.

— Хочешь кончить мне в рот? — а она, похоже, вошла во вкус, окончательно разбудила в себе плохую девочку, которая даже не планирует останавливаться, лишь начинает активнее водить рукой вверх-вниз по члену, накрывая мои яйца губами.

— Ммм… — вместо яростной порции матерных слов в её адрес я издаю хриплый протяжный то ли вой, то ли крик, то ли стон … хрен поймёшь, когда пребываешь на грани потери сознания.

— Хочешь трахнуть меня, Адам? — задаёт ещё один тупой вопрос срывающимся голосом. Она же не только меня мучит до полусмерти, но и себя тоже. Издевается, упивается моей слабостью перед ней и сама дуреет, изнемогает от желания скорее почувствовать меня в себе.

Садомазохистка долбанная. Как я умудрился вляпаться в это? Ненавижу её. Ненавижу!

— Скажи мне, хочешь? — исступлённо повторяет она и, красиво прогибаясь в пояснице, тянется пальчиками к охренеть какому влажному холмику между своих бёдер, совершая по нему несколько ласкающих движений. — Боже… какая я мокрая… горячая, до невозможности чувствительная там… и полностью готовая принять тебя в любую минуту. Хочешь проверить своим членом, насколько правдивы мои слова, Адам? — её ладошка массирует себя там, размазывая свои соки по внутренней поверхности бёдер. Губы её блестящие приоткрываются в стонах, горят возбуждением потемневшие до черничного цвета глаза, что отрубают мне нахрен всё моё самообладание, терпение и даже само дыхание.

— Да, я хочу тебя, Лина! — выплёвываю злостно, срываясь на отчаянный хрип. — Задолбала ты меня! Умру я скоро, если ты и дальше продолжишь устраивать этот театр. Я не боюсь и не стесняюсь признаваться в своих желаниях. Я сказал тебе о них с самого начала и повторяю сейчас: я хочу тебя так, как никого никогда не хотел в своей жизни. Довольна, бля*ь? Вытрясла из меня вновь то, что хотела услышать? Приступай уже! — язык заплетается, немеет от перевозбуждения, а тело плавится, как воск, в её маленьких ручках. Не могу больше. Реально сдохну.

— Довольна? — томно отзывается в край потерявшая страх сучка, отпуская мой член, что тут же начинает ныть от жгучей необходимости вернуться в объятья ведьмовских ладоней. — Нет, Адам, не довольна. То, что хочу, я из тебя ещё не вытрясла… Но я обязательно сделаю это. Вытрясу. Вытяну. Высосу всё из тебя до последней капли. Обещаю… — она замолкает на пару секунд, точно млеющая кошка, потирается щекой о косые мышцы живота и, обжигая кончиками волос мне всю область бёдер, поднимает свой лукавый взор на меня. — Обещаю сделать всё, что ты захочешь… тебе лишь нужно только попросить.

И этот её мягкий шёпот точно тяжеленой дубиной по башке ударяет, разом все мозги на место вставляя. Я вмиг свирепею, наполняясь всем телом неистовой злобой, отдающейся шумом закипающей крови в висках, что позволяет мне прийти в сознание.

Я схватываю наглую стерву за копну её идеальных волос, одним порывистым жестом укладывая на лопатки. Он вскрикивает, начинает дрожать, глазками округлившимся в удивлении хлопать, когда я руки её над головой скрепляю и, грубо раздвигая её ноги бедром, придавливаю её миниатюрное тельце собой.

— Что ж ты, сука, по-нормальному никогда не можешь? — одной ладонью удерживаю её руки, вторую просовываю под ягодицы, прибивая мокрой плотью к члену. Не насаживаю, как мне того хочется до изнеможения, а лишь даю почувствовать ей, чего лишается из-за своей наглости и неповиновения.

— Адам! Не надо! — кричит Лина, извиваясь подо мной, как змея подколодная, пытается освободить запястья из моего цепкого захвата. Жалко всхлипывает, когда не получается.

— Подразнить меня решила? Херню какую-то нести начала? Теперь не жалуйся, Лина, доигралась — получишь теперь то, что заслужила, — зло шиплю я, склоняясь к её груди. Смыкаю зубы вокруг соска, вбираю в себя затвердевший комочек. Слушаю её отчаянные всхлипы, безжалостно скользя эрекцией по её нижним губам. Истекающим, горячим, требующим. Невыносимо призывным. Но это сука меня довела. В сотый раз. Покажу ей, бля*ь, что такое настоящие мучения. — Условия свои опять выдвигать вздумала? Глупая, наглая девчонка. Условия ставлю я. Не захотела радовать меня по-хорошему, значит, теперь всё сделаешь по-моему.

— Адам, пожалуйста… Я не…

Я затыкаю ей рот жёстким, болезненным поцелуем, заглушая своим яростным рычанием её стоны и всхлипы. Она сладкая как мёд, потрясающе вкусная, несмотря на раздражающее меня до крайности содержимое. И это лишь подогревает мою злость, заставляя меня поедать её губы ещё более грубо, жадно, грязно, глубоко. Трахаю языком её рот так, как мечтаю это сделать членом, пока она по-прежнему извивается и пытается биться подо мной. Даю ей выдохнуть, лишь когда мы оба начинаем задыхаться от нехватки кислорода. Позволяю ей очухаться, но только на мгновенье, что уходит мне на то, чтобы с губ переключиться на другие части её тела, которым неминуемо суждено подвергнуться моим сексуальным, огненным мучениям.

— Адам, не надо, подожди. Я должна тебе кое-что ска…

— Заткнулась! — обрубаю её очередное желание произнести какую-то ересь: намертво запечатываю ей рот рукой, приступая истязать её пышные груди губами, языком, зубами, терзаю, абсолютно не жалея её нежную кожу, покрываю своими укусами, отметинами, синяками. — Всю тебя собой разрисую, стерва, доведу до сумасшествия, но кончить не позволю, — издаю низкий животный рык, чувствуя, как дикарка выгибается дугой, поддаваясь навстречу моим несдержанным ласкам. Её хриплое рваное дыхание вторит моему, кожа покрывается жаркой испариной, пока я вволю наслаждаюсь её полушариями, слушая, как надрывно бьётся в груди её сердце, словно у рвущегося из клетки на волю птенца.

Да только не птичка она, а кошка драная, дикая, необузданная. Но я приручу, усмирю, сделаю домашней, покорно следующей по пятам своего хозяина, с искренним желанием беспрекословно выполнять каждый его приказ.

Отрываю рот от измученной груди с торчащими сосками, немного приподнимаюсь, отпускаю из оков её запястья и тут же умещаю большой палец на набухший комочек между её бёдер. Надавливаю, дразню и сам задыхаюсь от похоти, немыслимым образом одновременно кайфуя.

Мазохизм — он, наверное, заразен. Хотя… с ней у меня от всего срывает башню. Впрочем, как и у дикарки.

Поднимаю голову, глядя с упоением, как трепещут её пушистые реснички на закрытых от неземного блаженства глазах, пока ладошки вовсю пытаются оторвать мою руку со своего лица, упираются мне в плечи, царапают ногтями, наивно полагая, что меня это остановит. Смешная. Меня это лишь ещё больше распаляет, дразнит, побуждает не сдаваться и поставить сучку на место, чтобы думала в следующий раз головой, а не своим вздорным характером.

— Да что же ты за баба такая неугомонная, Лин? Помолчать и минуты не можешь? — с хрипом спрашиваю я, продолжая слышать её проступающие сквозь стоны отчаянные попытки что-то сказать. — Хватит. Наговорилась уже. Не хочу больше слушать твои бредни. Всё, что надо и не надо, ты мне уже сказала, — прекращаю играться с её клитором, разом останавливая наступающую волну её оргазма. — Теперь наслаждайся результатом, детка. Я могу обламывать тебя хоть до самого утра, — ухмыляюсь, медленно облизывая блестящий от её соков палец, обводя плотоядным, жадным взглядом её разгорячённую фигурку, не упуская ни одного миллиметра обнажённого тела.

Она божественно прекрасна, ведьма чёртова. Волосы её белоснежные, разметавшиеся на чёрном шёлке, выглядят ещё волшебнее, пока она лежит подо мной в одном брильянтовом колье на атласной оливковой коже, такая горячая, жаждущая жёсткого траха, с закрытым ртом и с широко расставленными ножками. Растяжка у девчонки, что надо, а весь её откровенный вид — с ума можно сойти даже без «очарования», пылающего огнём под кожей.

Что я и делаю, когда опускаю взор ниже, наблюдая, как член двигается по нежным складочкам, задевая головкой все чувствительные точки. Стискивая зубы, шумно выдыхаю, стараясь не кончить прямо сейчас от одного этого до одури сладкого зрелища.

— Теперь моя очередь устраивать опрос. Нравится, Лина? Хочешь, чтобы я тебя трахнул? Хочешь взять мой член в рот? Хочешь, чтобы я в тебя кончил? — через несколько минут адовых пыток над дикаркой повторяю её вопросы дразнящим, низким полушёпотом и наконец освобождаю её губы, с которых сразу же слетает протяжный стон, что отдаётся вибрирующим эхом во всех возбуждённых клетках моей кожи. — Хочешь, пута лживая. Конечно, хочешь. Тогда почему опять выделываешься? Даёшь обещания доставить мне блаженство, а не выполняешь. Кто же так поступает, Лина? Пока я совсем не доволен твоим поведением, — рычу я, в наказание ударяя головкой по её клитору, кружа пальцем по напряжённому соску.

— Перестань! Хватит! — кричит она, не жалея горло, жалобно глядя на меня поплывшими от возбуждения глазами. В расширенных зрачках уже вовсю плещется тёмная бездна, в которую нестерпимо хочется нырнуть и, достигнув дна, там навсегда и остаться. Но нет! Нет! Не будет этого!

Она не особенная. Она ничего для меня не значит.

Я налетаю на тонкую кожу её шеи с хищными укусами, держась за эти убеждения, как за спасательный плот, чтобы не позволить бунтующей неженке внутри меня вновь встать у штурвала и дать дикарке то, что ей так сильно необходимо.

— Адам, пожалуйста, я больше не могу… не надо… я вся горю… мне нужно кончить, — и даже её слабый голосок возле моего уха с впившимися ногтями в кожу моей спины не заставят меня передумать и проявить милосердие.

— Хочешь кончить? Я тоже, бля*ь, хочу… с первой минуты, что тебя увидел. Прикинь, как мне хреново? — ладонью грубо сжимаю её грудь, и Лина вновь жалостливо стонет. — Представляешь, как долго я уже горю, пока ты мне мозг выносишь? — а теперь вместе с ней стон испускаю и я, наблюдая, как она инстинктивно приподнимает бёдра, желая усилить ощущения, получить от меня больше. — Если твои выкрутасы в постели действовали на твоих предыдущих мужиков, то со мной за подобное будешь вкушать весь спектр мучений, стерва проклятая, — а вот от этих своих слов меня аж в сторону поводит от взрывающейся бомбы гнева.

Убью всех, с кем она то же вытворяла! Уничтожу! С лица земли сотру! Моя сука, только моя, которую хочу опустить на колени, в глаза синие, бля*ские смотреть, пока до гланд вдалбливаться с остервенением буду, затыкать её, чтоб задыхалась, за волосы дёргать, белокурые пряди клочьями вырывая. Не будет ей пощады, бля*ь! Не будет! Ненавижу её. Накажу за то, что делала с другими и сейчас вытворяет со мной, схватывая в хитрые женские сети моё тело, душу и сознание.

— Адам… пожалуйста… не так, только не так, — её невнятное, умоляющее бормотание слегка рассеивает вспышку моей ядерной злости, и я неслабо охреневаю, обнаруживая дикарку на полу, стоящей передо мной на коленях. И судя по тому, что моя рука крепко удерживает её за волосы, предполагаю, что спрыгнула она туда вовсе не по своей инициативе. Пиз*ец, меня опять перекрыло.

Но мне похер! Похер! Так должно быть всегда. Я должен смотреть на неё свысока, а она — ублажать меня с предельной самоотдачей. Всегда. Везде. Без исключений.

— Как так? Что ты опять прикидываешься? Тебе же самой это нравится, — констатирую очевидное я, проводя головкой по её покусанным губам, что тут же приоткрываются, выпуская язычок наружу. Здравый смысл полностью отсутствует в сапфировых глазах, а тело сотрясается, как при ознобе, от необходимости получить меня любыми способами. — Именно этого ты и хотела, Лина. Высосать из меня всё до последней капли! Так давай, я даю тебе сейчас возможность заработать себе спасительный оргазм. Начинай, — наматываю светлые пряди на кулак, поддаваясь навстречу её рту, о котором мой член мечтает, как о манне небесной, но дикарка упирается ладонями в мои бёдра, используя свои последние силы на очередное дебильное сопротивление.

— Я хочу… я правда хочу всё это, но только не в первый раз… не так… Не будь со мной таким в мой первый раз, — её изнурённый, едва слышный лепет, полный неубедительной лжи, взметает шкалу неимоверной злости до максимальной высоты.

— Слушай, ты совсем дура? Уже не знаешь, что выдумать, чтобы добиться желаемого по-своему? Не будет этого. Бери в рот и соси, Лина, либо я сам тебе сейчас затолкаю, — яростно цежу сквозь зубы, натягивая светлые волосы до её болезненно-сладкого вскрика.

— Нет! Прошу тебя, нет! Я ничего не выдумываю. Клянусь, я никогда этого раньше не делала, — врёт, не краснея, текущая передо мной лживая сучка, непонятно чего этим добиваясь.

— Чего ты не делала? Минетов? Ты меня совсем за идиота принимаешь? Стриптизёрша, что не пьёт, не курит, с клиентами не спит и теперь ещё, оказывается, никогда в своей жизни минетов не делала? В это я должен поверить? — спрашиваю я с ядовитым ехидством, небрежно сжимая её скулы, заставляя её рот открыться шире.

— Адам, пожалуйста, остановись и послушай меня, — хрипло просит она, резко обхватывая руками мой член, чтобы избежать решительного вторжения. И это простое прикосновение вновь действует на меня подобно разряду тока, вынуждая меня сдавленно зарычать и отдаться в плен своей похоти, что дарует Лине несколько секунд на то, чтобы нервно сглотнуть, прикрыть глаза и, продолжая дрожать, на выдохе выдать: — Я никогда никому не делала минетов и вообще ни с кем не спала. Я девственница, Адам, — её осипшие слова с превеликим трудом достигают моего слуха. С мгновенье я даже застываю, пытаясь убедить себя, что всё правильно расслышал. И, когда её признание наконец доходит до центра моего пропитанного похотью мозга, я неконтролируемо срываюсь на смех. Громкий, нервный, сатанинский, отдающийся во всём моём естестве неистовым гневом.

Я схватываю лгунью за плечи и мощным рывком поднимаю с колен, желая вблизи посмотреть в её глаза бессовестные.

— Лина, я убью тебя сейчас! Ты, бля*ь, это понимаешь? Вот тут уж я клянусь, кладя руку на сердце: разорву тебя на части, если ты и дальше будешь продолжать мне врать и вести себя в том же репертуаре, — встряхиваю её податливое тело, как тряпичную куклу, не соображая, что вообще вытворяю.

— Адам, пожалуйста. Успокойся. Я должна была тебе раньше сказать об этом, — её сиплый голос вконец срывается, но она отчаянно продолжает шептать, хватаясь за мои плечи. — Я не вру… Не вру… Поверь мне. Это правда. Я никогда это не делала. Никогда.

И тут у меня будто земля вся из-под ног уходит, а остатки кислорода исчезают из лёгких, когда она отводит свой невменяемый взгляд с моего лица в сторону.

Она отвела, мать её, свой взгляд в сторону!

А это значит… Не может быть.

— Повтори, — приказываю я не своим голосом. Глухим, надтреснутым, дрожащим. В ожидании сдавливаю свои руки на ней до предела, заставляя её поморщиться в болезненной гримасе, всхлипнуть, но тем не менее произнести:

— Я ещё девственница! Я не вру… Ты же видел меня вне клуба. Никто на меня никогда даже не смотрел, куда уж ещё захотеть такую невзрачную пацанку? У меня никогда ни с кем ничего не было. Вообще ничего. Той ночью в приватной комнате с тобой я впервые за всю жизнь целовалась с мужчиной. Поверь мне, Адам… Пожалуйста, поверь, — и она опять это делает — не выдерживает прямой связи с моим взглядом и опускает ресницы.

Я судорожно вздыхаю и теряю счёт времени, пока в моей голове по частицам складывается мозаика из проносящихся на предельной скорости отрывков воспоминаний из непонятных моментов её смятения, ошарашенного взора на мой член, как на восьмое чудо света, и нестираемых из моей памяти кадров той ночи, когда Николина с ледяным ужасом смотрела на меня, раз за разом повторяя в своих криках одно и то же:

«Не трогай меня! Я не делаю этого… Я никогда это не делала. Не надо!»

Я выдыхаю ещё раз — шумно, протяжно, потрясённо до неизъяснимости: как такое вообще возможно? Как?

И дело не только в роде её деятельности, но и в смелости эротических фантазий, которые даже на секунду не подпускали ко мне возможность подобной вероятности. Все её тайные мысли, уже успевшие засесть в подкорке моего сознания, состоят исключительно из страсти, огня, порочного разврата и полного отсутствия страха перед их исполнением, что девственницам в корне не присуще.

Их у меня было немного, но мне прекрасно известен тот вид страха, что обильно пропитывает плотские мысли невинных девиц. И, учуяв его, я всегда заведомо исключаю вероятность секса с ними, имея на то одну существенную и крайне неблагоприятную для девушек причину, ужас перед которой сейчас в одно мгновенье пробуждает меня из глубокого забытья «очарования».

Сквозь туманный сгусток мыслей я вижу расширенные зрачки морских глаз Лины, отчаянно просящих ей поверить, её горящую кожу, покрытую следами моих грубых терзаний вместе с дрожащим, хрупким и, как оказалось, ещё никем не тронутым телом, и понимаю, что мой животный гнев к ней бесследно испаряется, словно его никогда и не было. Зверь во мне безгранично счастлив, он прямо-таки упивается мыслю о том, что будет первым вкушать столь желанный, сочный, лакомый и идеальный для него кусочек. А я… Я тоже счастлив. Я тоже радуюсь так, как никогда прежде ничему не радовался. Так, что неудержимо таю от счастья, словно лёд в её маленькой ладошке, но тем не менее это не мешает мне также крушиться на осколки от знания того, что предстоит пережить моей дикарке, которая и так уже натерпелась от меня вдоволь.

— Адам, почему ты так долго молчишь? — её неуверенный шёпот с дрожащими пальчиками, робко притрагивающимися к моей щеке, неумолимо наполняют меня доселе незнакомым теплым чувством — блаженным, трепетным, насыщенным, заставляющим каждый атом тела парить в невесомости. — Всё в порядке? Ты чего побледнел? Неужели моя девственность тебя так напугала? — с лёгкой насмешкой спрашивает Лина, даже не представляя, чем для неё могла кончиться та ночь, если бы я не сумел вовремя остановиться. От этой горькой мысли и вида её лихорадочного состояния, до которого я свирепо её довёл, моё сердце пробивает чем-то раскалённо-острым. Мощно. Безжалостно. Насквозь. Так, что вся грудная клетка начинает агонизировать, наполняя меня удушающим пламенем.

Господи, да что со мной такое? Что за безумное помешательство? Я же таким никогда не был! Я никогда не мучил женщин своей силой, а только доставлял им удовольствие. Зачем же с ней я это делаю? Она же этого не заслуживает! Она ведь даже не знает, что со мной творит.

Она просто дрожащая, упёртая девочка с самым дурным характером из всех, что я встречал. Такая маленькая, хрупкая, но настолько волевая и сильная, что, даже пылая в нечеловеческих мучениях страсти, ей удалось не только сбросить с моих глаз кровавую пелену одержимости, но и подорвать всю мою годами несокрушимую опору, тем самым зародив во мне необходимость добровольно сдаться. И это желание мне больше не убить в себе. Не изменить. Не изгнать из мыслей. Его мне остаётся лишь принять. Смириться. И сделать то, что когда-то поклялся самому себе никогда не делать, — подчиниться.

— Адам, да скажи же ты что-нибудь наконец, — тихий сип Лины наполняется беспокойством, когда она ладошками накрывает мои щёки и пьяными глазами тщетно пытается считать с моего лица всю правду.

А правда в том, что…

— Ты в самом деле особенная, Лина, — скорее для самого себя твёрдо произношу вслух эту безусловную истину, которую нет больше смысла и дальше отрицать. — Чёрт бы тебя побрал, во всём умудрилась удивить меня, выделиться, нарушить общую закономерность. Ты особенная. И совершенно не понимаю, о чём все эти тупоголовые слепцы думали, когда смотрели на тебя? Ты самая красивая, непредсказуемая и несносная из всех, кого я когда-либо знал. И теперь уж я точно уверен, что у тебя никого нет и не было. Теперь я точно знаю, что ты только моя, дура ненормальная, — сокрушённо выдыхаю я и начинаю тереться носом о её румяное лицо, покрывая короткими поцелуями влажный лоб, носик, губы, мою любимую родинку на подбородке, сползаю по шее к груди, целую каждый мой укус и тёмное пятнышко на нежной женской коже. Знаю, её тело нуждается сейчас далеко не в мягких ласках, но в них впервые в жизни нуждаюсь я. Размазня во мне торжественно взбирается на трон в желании залечить все нанесённые мной раны, и я ему в этом нисколько не мешаю, потому что сам того желаю.

— Почему дура? — от поцелуев меня отвлекает приглушённое бормотание дикарки, что, тихо постанывая, обхватывает мою шею руками, чтобы не упасть. Но я всё равно чувствую, как её ножки начинают подкашиваться, и потому сгребаю её в объятья, начиная удерживать на весу.

— Из всего, что я тебе сказал, ты услышала только это? — хрипло смеюсь я, прижимаясь к её лбу своим.

— Если честно, да… Мне кажется я уже ничего не слышу, не вижу, не чувствую, кроме нестерпимого жара под кожей, — растерянно лепечет Лина, с каждым вдохом и выдохом обмякая в моих руках всё сильнее. Наши дыхания вновь переплетаются, и это ощущается так правильно, горячо, необходимо, что меня окончательно накрывает. Я хочу её. Но ещё больше хочу прекратить её мучения. И мне не нужны больше никакие признания и просьбы, чтобы сделать это и победить в нашей тупой, вымышленной игре. Я уже выиграл. Она — моя. Она и есть моя победа. И ничего больше мне не нужно.

Но стоит мне только ощутить себя абсолютным триумфатором лишь потому, что крепко прижимаю её невинное тельце к себе, как вселенная в очередной раз решает проявить свою иронию во всей красе.

— Я больше не могу терпеть это, Адам… Я сдаюсь. Сдаюсь. Я сделаю всё, что ты пожелаешь, только возьми меня… умоляю. Пожалуйста! Я умоляю! Я хочу тебя, — её жалобный скулёж полностью заполняет мой разум, но вместо долгожданного ликования всю душу мне в клочья разрывает.

— Нет, маленькая моя, молчи. Не говори ничего больше, — я мягко накрываю её губы поцелуем, ощущая металлический привкус её крови на своём языке, а вместе с ним — жгучее желание набить себе морду за то, что был таким мудаком, который замучил нас обоих. — Я всё сделаю. Всё сделаю… и сделаю так, чтобы максимально облегчить твою боль, — обещаю я, бережно укладывая её обратно на кровать, нависая над ней сверху. Она тут же широко расставляет свои ножки, мутным взглядом призывая меня поторопиться. Но я не могу торопиться. Она не знает, что её ожидает. И потому её нужно подготовить.

— Адам, пожалуйста, — в нетерпении стонет Лина и, кое-как приподнявшись на локти, обхватывает мой член ладошкой, пропуская череду молний по моему кровотоку. — Что сделать? Говори. Я не могу больше ждать.

— Ничего не надо, Лин… Просто расслабься. Я сделаю всё сам, — прерывисто выдавливаю из себя я, содрогаясь от её скользящих движений по моей плоти, отчаянно пытаясь сохранить рассудок, чтобы не причинить ей боль, которую она просто-напросто выдержать не сможет.

— Я не боюсь боли, Адам, — шепчет чертовски проницательная малышка сквозь протяжный стон, вызванный прикосновением моих пальцев к её горячим складкам. — Давай же, сделай это, умоляю, иначе я сознание потеряю, пожалуйста, Адам, — скулит она, призывно толкаясь бёдрами навстречу моему паху, даже не понимая, о чём сейчас просит. Сознание она потеряет, если я пойду на поводу своей всепоглощающей жажды и войду в неё прямо сейчас. Причём в прямом смысле отключится. Не от кайфа, а от непереносимой боли, схожей с препарированием без наркоза.

Да, когда я говорил, что моя сила обостряет до предела чувствительность женских тел к любым сексуальным ощущениям, я в самом деле подразумевал это. И потому лишение девственности, что и так является процессом довольно болезненным, со мной ощущается в многократном объёме, который женщины не способны вытерпеть настолько, что от болевого шока чаще всего теряют сознание. Потому-то я и избегаю этого. Потому-то я и хочу всё сделать правильно с дикаркой, чтобы не заставлять её испытывать на себе подобное. Хватит с неё мучений. Хватит. Она этого не заслуживает.

— Я войду в тебя, но перед этим тебе нужно кончить, Лина, — произношу я, едва скрывая волнение в голосе. Глядя в самые прекрасные на свете глаза, наклоняюсь к её губам, мягко накрываю их своими, втягиваю в себя её сладкий язычок, что тут же начинает порхать в моём рту, проникая всё глубже и глубже.

— Нет, я хочу тебя, — сквозь поцелуй жалобно протестует дикарка, продолжая интенсивно поглаживать мой член.

— Чёрт… Лина, — шиплю я от разрывающей потребности войти в её жаркое, узкое лоно, но вместо этого проникаю в него средним пальцем, оглушая пространство спальни нашим одновременным громким стоном. — Пиз*ец, какая тугая, — из-за обрушившегося на меня пламенного смерча у меня получается прошептать лишь одними губами, которые Лина ловко ловит своими, посасывает, жадно целует, стонет, массируя моей член своей ладошкой, заставляя испытывать меня настоящие адские муки. Но вот я как раз таки их заслужил. Однозначно заслужил, поэтому буду терпеть, сколько потребуется, лишь бы только ей не сделать больно.

Собрав все остатки своей воли, я начинаю ритмично двигать пальцем, умирая от ощущения тугих нежных стенок, сжимающих меня так плотно, что даже страшно представить размер катастрофы, если бы я без подготовки проник в неё членом.

— Дура, Лина! Ты невероятная дура. Тебе нужно было сразу мне сказать, — с тяжелыми выдохами ругаюсь я, чувствуя, как кровь со всего тела вместе с огненным сплавом неумолимо устремляется к паху. — Остановись, — сдавленно приказываю я, накрывая ладонью её руку на члене. — Я должен выдержать до момента, как ты кончишь, чтобы сразу же войти. Тогда ты будешь чувствовать меньше.

— Что? Нет… я хочу с тобой, Адам… С тобой, — её сиплые томные просьбы с усиленной хваткой на члене лишь добавляют сложности моим и так минимальным резервам выдержи, но я твёрдо намерен повременить свой собственный оргазм.

— Лин, так надо. Послушай меня хоть раз, — сцепив зубы до скрежета, проговариваю я, ещё раз порываясь оторвать её от себя, но дикарка неожиданно резко схватывает свободной рукой мои волосы, приподнимается вплотную к моему лицу и рычит, точно разгневанная тигрица:

— Послушай и ты меня, Адам Харт! Я не отпущу твой член, пока ты не кончишь со мной вместе! Потом делай со мной всё, что хочешь… Но сейчас… Боже!.. Я хочу… С тобой… Вместе… — её злостное рычание плавно угасает, превращаясь в пронзительные стоны от скорого приближения оргазма, от беспредельной силы которого я ей даже не отвечаю. Просто не могу. Язык полностью отказывается меня слушаться. Я пиз*ец как остро чувствую момент её освобождения. Не только непрерывно проникающим в неё пальцем, что с каждым толчком лишь плотнее сдавливаются горячими тисками, но и всем своим сверхъестественным началом. Этот оргазм будет мощнее, разрушительнее, фееричнее, чем был в машине. Он не оставит после себя ничего, сотрёт всё подчистую — и жар, и сладострастную агонию, и способность чувствовать что-то, кроме всеобщей эйфории. И именно это мне и нужно — чтобы она ничего не чувствовала.

Ещё несколько быстрых глубоких толчков — и её бархатистые стенки начинают ритмично сжимать мой палец, сигнализируя о том, что она дошла до своей грани, а я, прекращая дышать, заворожённо любуюсь, как изящно изгибается её спина, тело усыпается россыпью мурашек, а губы раскрываются в беззвучном крике, пока Лина конвульсивно содрогается в оргазме, затягивая меня в глубину своего морского взгляда.

Вот сейчас! Я должен сделать это сейчас!

Но чёрт!.. Что такое?

Почему я этого не делаю? Почему я не могу подвигаться?

Стоп!

Что-то не так! Совсем-совсем не так.

Почему я вообще не слышу её крика?

Почему перед глазами всё светлеет?

Почему всё тело обретает лёгкость, и я перестаю ощущать жалящий кожу огонь? Зверскую похоть? Страх перед её болью?

Что за хрень со мной происходит?

В полном недоумении, будучи словно под наркотическим трансом, я опускаю взгляд вниз и внезапно понимаю, что Лина так и не выпустила меня из прочных уз своей ладони.

И всё! Это последние, что мне удаётся увидеть перед тем, как мой дух начисто выбивает из собственного тела каким-то мощным, неземным, прошивающим всё естество живительной энергией взрывом.

А дальше невыразимая нега заполняют всю мою сущность — и я улетаю. Куда? Не знаю. В астрал? На небо? Или же, с лёгкостью пробив собой стратосферу, прямиком в бескрайний космос? Не важно. Сейчас ничего не имеет значения. Главное — я парю. Освобождаюсь. Расщепляюсь на песчинки. Становлюсь невесомым, как воздух. Может, даже умираю. Меня будто нет, и в то же время я нахожусь повсюду. Не вижу, не слышу, ничего не понимаю. Только впитываю в себя пары небывалого кайфа, который дарует мне безграничное чувство свободы, охватывающее каждую жилку в моём теле.

О! Неужели я начинаю возвращаться обратно в тело? Да, я снова в нём и чувствую, как мощно оно пульсирует в районе паха от магической энергии, активно циркулирующей по венам и окутывающей чем-то мягким и тёплым все мои мышцы, кости, органы, нервы. А кожа… В ней нет больше невыносимого жара. Теперь там то самое вибрирующее, до сладостной щекотки приятное урчание моего кровожадного монстра. Только сейчас язык не поворачивается назвать его так. Скорее он милый, сытый до отказа питомец, получивший наконец то, что требовал так долго, за что безмерно благодарен своей дикарке.

Лина…

Контролировать своё тело у меня по-прежнему не получается, но при воспоминании о ней ко мне постепенно начинает возвращаться зрение. Я напрягаю веки, фокусируя взгляд, и благоговейно выдыхаю: я сижу на пятках, а моя кошечка лежит передо мной с широко расставленными ножками, нежась в постели с блаженной улыбкой на губах. Всё её тело, в особенности щёчки, обрело розовый, как летний рассвет над морем, оттенок; аппетитная грудь, что так и манит накинуться на неё языком, поднимается и опускается в учащённом ритме, а тонкие пальцы водят по впалому, всё ещё сокращающемуся от наслаждения животу, неосознанно размазывая на себе следы моего оргазма.

Эта картина шикарна настолько, что я готов кончить ещё раз.

Хотя какой нахрен кончить? Это был не оргазм, а настоящее перерождение души и тела, полное обнуление, сброс до заводских настроек. Это было охрененно, в прямом смысле улётно. Гораздо глобальнее и эпичнее, чем я представлял в своих фантазиях, пока так долго воевал с этой строптивой дикаркой. Но оно того стоило. Всё того стоило! Готов воевать с ней целую вечность, лишь бы испытывать это снова и снова. Отправляться в рай, и Лину туда же посылать беспрерывно. Хочу видеть её удовлетворённое, румяное, изумительно красивое лицо, её сияющие восторгом глаза вместе с потрясающим чувственными изгибами фигурки, которые даже сейчас, когда я ни черта не понимаю, не прекращают сводить меня с ума. А вот этот её смех… которого я до сих пор не слышу, лишь вижу её трясущиеся плечи и уголки сочных губ, ползущие вверх и оголяющие белые зубки, действует на меня, как на кота валерьянка. Готов всё на свете отдать, лишь бы она никогда не прекращала смеяться.

Любуюсь ей в полном неадеквате, внезапно ощущая, что начинаю сильнее телом содрогаться. Пара секунд уходит на то, чтобы понять, что, оказывается, я тоже начал смеяться.

Смеюсь и что-то говорю. А что говорю — не имею и малейшего понятия. Но мои слова резко что-то меняют. И меняют совсем не в хорошую сторону: её улыбка постепенно становится вялой, между бровями появляется хмурая складка, а глаза загораются недоумением и страхом, пока её губы активно шевелятся. Она что-то говорит. Или спрашивает. Мать твою, что она спрашивает?

На короткое мгновенье я прикрываю глаза и сильно концентрируюсь, желая наконец вернуть себе слух и способность двигаться.

— Адам… повтори, что… — её настороженный голос с трудом прорывается сквозь крайне громкое урчание моего зверя, но тем не менее мне удаётся что-то расслышать. — Повтори, что ты только что сказал мне?

А что я сказал? Я не знаю. Ни единой мысли нет в голове. Но почему-то мой рот начинает двигаться без моего ведома и произносит в хлам пьяным лепетом:

— Моя невезучесть определённо переплюнула твою, дикарка… Стопроцентно переплюнула… — Что? О чём я вообще говорю? — Ведь какова была вероятность… что единственная девушка, которая… способна отражать мою способность… — Стоп! Адам! Заткнись! Ты не должен говорить ей об этом! — единственная, кто может позволить мне ощутить весь кайф своей силы… окажется такой… упрямой и проблематичной? — Ну молодец, кусок идиота! Теперь она знает о своём влиянии над тобой! — Я же везунчик, каких ещё поискать, Лина, тебе так не кажется? — спрашиваю я и продолжаю смеяться, как последний придурок, без единой возможности остановится, даже несмотря на то, что с лица дикарки в одно мгновенье сходит всё веселье и свет.

— Так значит в этом и заключается вся моя особенность? — сдавленно произносит она, глядя на меня глазами, неумолимо наполняющимися влажным сиянием.

Не понял. Она что ли сейчас плакать собирается? От счастья? От шока? От чего, бля*ь?! Чёрт! Когда меня уже полностью отпустит, и мозги заработают?

— Не будем сейчас тратить время на разговоры, мне нужно войти в тебя, пока твоё состояние после оргазма до конца не утратило своё действие, — вот, вроде заработали — тут я в самом деле вещи говорю. Нужно трахнуть её как можно скорее, и мой член, нисколько не опустившийся после крышесносного финиша, полностью со мной солидарен.

— Стой! — у неё же, по всей видимости, вновь другие планы: Лина шустро приставляет ногу к моей груди, когда я накрываю её бёдра ладонями в стремлении притянуть к себе ближе. — Сначала ответь мне!

— Лин, я же сказал: сейчас не время для этого, — мой голос становится более звучным и чётким, а блаженное онемение в теле с каждой секундой всё сильнее сменяется живительной силой, что обостряет все рефлексы до предела. Всё! Больше ждать нельзя!

Я обхватываю ладонью основание члена, направляя к её входу покрасневшую от нового притока возбуждения головку, но вместо ошеломительно приятного чувства проникновения в её узкие объятия я начинаю задыхаться от сдавленных ощущений между рёбер.

— Ответь мне! — шипит эта драная кошка, спрыгивая с кровати, пока я заваливаюсь на бок от боли, вызванной сильным, точным ударом женской стопы по моему солнечному сплетению.

— Ты совсем больная?! Что на тебя нашло?! — рычу я, покашливая. — Какого хрена ты вытворяешь?!

— Я сказала: ответь мне, Адам! — приказывает она, срываясь на крик, что молниеносно смывает с меня вызванный крышесносным оргазмом морок, тут же затмевая всё сознание гневом.

— Ты сказала?.. Ты, бля*ь, сказала? — глухим шёпотом повторяю я. Превозмогаю остатки боли, вскакиваю с кровати и в два шага достигаю вконец обнаглевшую девку, накрывая ладонью ей шею. — Нет, Лина, ты не говоришь! Ты кричишь, дерёшься и приказываешь. А я всего этого не потерплю. Никогда. И ни от кого! Поэтому ты сейчас же сделаешь так, как Я скажу: ты вернёшься в кровать, мы доведём всё дело до конца и будем до утра упиваться этим нереальным кайфом, что позволяет ощутить моя сила. Ясно?

— Ответь мне. Сначала просто ответь, — дрожащим голосом она продолжает стоять на своём, будто абсолютно не слышит, что я ей говорю. — Всё дело только в этом? Ты ко мне так прицепился только потому, что я каким-то образом позволяю тебе испытать свою силу на себе? Или есть что-то больше? — спрашивает она, пронзительно глядя на меня своими синими, манящими, как оазисы в пустыне, глазами. Хочу окунуться в них, искупать всего себя в их пучине, а затем испить до дна, до последней капельки, до последнего издыхания. Хочу этого, даже невзирая на неимоверную злость от её непозволительного поведения и буйного нрава. Хочу, бля*ь, до помутнения. Но не буду. Не буду! Потому что не хочу потонуть во всём этом сентиментальном, полном ненужных чувств дерьме с головой.

Я уже не раз повторял: мне это нахрен не нужно! Мне достаточно сексуального дурмана, которым она меня опутывает, лишая способности здраво мыслить и контролировать себя в постели. В жизни я этого сделать ей со мной не позволю.

Она особенная. Но только в пределах моей спальни. За ними — она не будет иметь надо мной никакой власти!

— Ну же, давай! Ответь! Чего молчишь опять? Вопрос простой. Есть что-то больше или нет, Адам? — её тон вновь набирает громкость, а в тот самом слезливом блеске её глаз начинают танцевать языки бессильной злости. Она отрывает мою руку со своего горла и делает большой шаг назад, в тревожном ожидании поджимая губы.

Я чётко вижу в её влюблённой синеве давно известную мне глупую женскую надежду, которую я погашу ещё в самом начале, чтобы избежать очередных проблем и любых недопониманий.

— Нет, Лин, кроме сверхъестественного желания, что ты отражаешь на мне, больше ничего нет. Только это, — произношу твёрдо, уверенно, ни одна нота в интонации не колеблется в сомнении, пока сердце превращается в хаотичность пульса, в нервную аритмию, сдавливающую грудь болезненными судорогами. Но так нужно. Так правильно. Я не собираюсь ничего менять в своей жизни, и пусть она сразу это поймёт и примет.

— Только это, значит? — едва слышно шепчет Лина, продолжая скрупулёзно вглядываться в черты моего лица, но она в них ничего не увидит. Абсолютно. Мне и не такое приходилось прятать.

— Да, — коротко подтверждаю, для полной убедительности не отрываю взгляда с её глаз, в которых солнечный свет неумолимо прячется за горизонтом. Но это ненадолго. Ведь я точно знаю, что сможет быстро её развеселить. Просто это подождёт до завтра, а сейчас… — Иди сюда, я хочу повторения, — выставляю руки вперёд, желая притянуть её к себе, но она отскакивает от меня, как от пушечного выстрела.

— Нет, не трогай меня! Не трогай! — она пятится назад, отрицательно покачивая головой, обхватывает за плечи своё всё ещё помеченное моими следами тело, словно хочет не столько скрыть свою наготу, сколько таким образом защититься.

— Лин, ты чего? — озадаченно спрашиваю я, замечая, как её дыхание делается коротким и прерывистым, когда она начинает невнятно и торопливо что-то говорить себе под нос:

— Боже, какая же я дура… Какая дура… Так долго гадала, что ты во мне нашёл… Но всё же было так очевидно…

— Успокойся, давай сейчас без всего этого? — требую я, но Лина вновь пропускает мои слова мимо ушей. Сдавливает пальцами виски, сжимает веки, будто мучается от мигрени или же пытается что-то вспомнить.

— Милла же говорила… она говорила… а я не слушала…

— Что эта дворняга тебе говорила? — моя интонация непроизвольно получается гораздо мрачнее, чем мне того хотелось, но это хотя бы помогает привлечь к себе её внимание.

— Она не дворняга! Не смей её так называть! И ко мне не смей больше подходить! Даже не думай об этом! — видя, как я неизбежно надвигаюсь на неё, она вновь повышает свой голос, вконец пробивая платину моего терпения.

— Всё! Хватить на меня орать и нести весь этот бред! Мои слова ничего не меняют. Я хочу тебя, и это единственное, что имеет значение, — на сей раз я не сдерживаю силы, обхватываю её и отрываю от пола, за что тут же получаю череду ударов по груди и лицу. А зверьё, по ходу, не на шутку рассвирепело. Сил у неё хоть отбавляй. Это и злит меня до взрыва в мозге, и как всегда заводит, бля*ь!

— Отпусти меня! Немедленно! Отпусти! — шипит она, вслед за очередным ударом впиваясь ногтями в мою шею, но я, игнорируя саднящую боль на коже, доношу её до кровати и бросаю в постель.

— Отпустил. Теперь твоя очередь повиноваться — ноги раздвигай! Немедленно! И широко, как ты умеешь!

— Ты точно идиот, Харт, если думаешь, что я всё ещё хочу спать с тобой! — продолжая брыкаться, она пытается от меня сбежать, но я схватываю её за лодыжки, притаскивая к себе обратно. Ей-богу, прям дежавю какое-то!

— Конечно, хочешь. И прекрати опять сопротивляться этому!

— Отпусти меня! Отпусти! Ничего не будет! — кричит безумная на полную катушку, вновь отбиваясь от меня ногами, которые я с лёгкостью сцепляю вместе. — Отпусти, Адам!

— Опять всё по новой начинается? Мне кажется, ты уже сменила эту заезженную пластинку! Тебе самой-то не надоело? — со звериным рычанием спрашиваю я — с ней по-человечески, видимо, не договориться. — Что ты взъелась так? Должна была обрадоваться, что мы с тобой на равных. Что помучить меня можешь так же, как и я тебя. В чём проблема? Я тебя хочу, ты меня тоже. Так что мешает нам вместе понаслаждаться этим раем?

— Ты не меня хочешь, а своё долбанное «очарование», поэтому отпусти меня! Не буду я с тобой трахаться! Кайфанул разок и хватит! Отпусти! Я хочу уйти! Сейчас же!

— Какая же ты всё-таки идиотка безмозглая! — взрываюсь я. Собственноручно раздвигаю её ноги и, умещаясь между бёдер, накрываю извивающуюся дуру своим корпусом. Перехватываю руки, что снова поставили себе цель меня ударить, и злостно произношу ей прямо в лицо: — Лина, я никуда тебя не отпущу, пока не натрахаюсь вдоволь! Что в моих словах тебе непонятно? На каком ещё языке тебе это объяснить? Скажи мне! И я объясню, бля*ь! Я хочу тебя! И знаю, что ты хочешь меня тоже, даже несмотря на то, что опять начала свою любимую балладу!

— Насрать мне, что ты там хочешь! Понял?! И ни черта ты не знаешь, Адам! Может, плотские желания ты и умеешь считывать, но душевные тебе считать не по силам! А в них я как раз таки тебя больше не хочу! Слышишь? Не хочу! — в сердцах выплёвывает дикарка, срывая с моих губ язвительную усмешку.

— Да ладно? Не хочешь? И что же тогда хочет твоя девичья душа? Конфеток? Обнимашек? Свиданий при луне и длинных слезливых разговоров о чувствах? Этого ты хочешь, Лин? Так говорю тебе сразу: вся эта любовная дребедень мне не интересна. И дело не в тебе! Просто мне никогда не была нужна вся эта хрень романтичная. Понимаешь? Нет у меня на это ни времени, ни желания. У меня абсолютно другой подход в отношениях с женщинами, и я уверен, он тебе придётся по душе в разы больше, — вкрадчиво заверяю я, склоняясь лицом к её шее. Слизываю капельку пота, слегка прикусывая кожу зубами, наслаждаясь звуком её предательского стона. — Прекращай так много думать о лишнем. Не стоит сопротивляться нашему обоюдному плотскому желанию! Тебе всё равно этого не предотвратить! Никак! Я не позволю! Поэтому прекрати истерить без веской на то причины, тем самым оттягивая неизбежное! Я трахну тебя, и ты сама знаешь, что нам обоим это безумно понравится, — я провожу языком по треугольнику между её ключицами, скольжу вверх, задевая по пути все чувствительные вены на шее, слегка касаюсь кончиком подбородка и тут же подбираюсь к губам, поглощая в себя её язычок вместе с рваным всхлипом злости и наслаждения.

И целую её жадно, голодно, словно с прошлого нашего поцелуя прошли не минуты, а годы, пока моя маленькая дикая кошечка продолжает сопротивляться, недовольно мычать, голову в сторону то и дело пытаться отвести от меня, а когда наконец понимает, что все её попытки не увенчаются успехом, прекращает отталкивать меня и вмиг замолкает, полностью расслабляя своё раскалённое и влажное от пота тело.

Но я даже порадоваться, как следует, начать не успеваю потому, что, отстранившись от её губ, замечаю, что она не просто сдалась, а прямо-таки превратила себя в обмякшую тряпку, бездвижно лежащую подо мной и смотрящую в потолок бесцветным взглядом.

— Это ещё как понимать, Лина? — искренне недоумеваю я, с каждой секундой охреневая всё больше — с таким пиз*ецом с женщинами в постели я никогда не встречался. У меня, бля*ь, вообще никогда не было с ними никаких проблем. А тут прям целое бедствие!

— Что ты не понимаешь, Адам? Ты же этого хотел. Я не буду больше сопротивляться. Трахай на здоровье, сколько пожелаешь, а когда натрахаешься — просто отпусти меня домой, — голос её монотонный и потухший, как и её глаза, пробегает холодом промозглым по всем моим нервам. Клянусь, у меня даже член впервые рядом с ней опускаться начинает, в то время, как жгучая злость в груди наоборот набирает свои масштабы.

Как же она меня задрала! Чтоб вы только знали! Поистине задрала! Мозги мне все по полной программе отымела. И, мне кажется, если бы не пережитый мной оргазм, что выбил из тела и сознание весь накопившееся за долгое время стресс, гнев и возбуждение, сейчас бы я не сдержался и свернул бы мелкой заразе шею. Но вместо этого я приподнимаюсь на колени, устремляю острый взгляд на её тряпичное, развалившееся передо мной тело и напрямик спрашиваю:

— Сколько ты хочешь за свою покорность и адекватное поведение?

Несколько секунд Лина ничего не отвечает и совершенно не двигается, лишь высоко вздымающая грудь с острыми вершинками и непонимающий взор синих глаз даёт понять, что она не отключилась и прекрасно меня слышала.

— Что? — наконец она отрывает голову с кровати и, опираясь на предплечья, сверлит меня откровенно недоуменным взглядом.

— Я хотел оставить переговоры на утро, так сказать, на свежую голову, но, видимо, нам с тобой придётся провести их уже сейчас.

— О каких переговорах ты говоришь?

— О рабочих, конечно же, — неохотно встаю с кровати, направляясь к шкафу, достаю спортивные брюки для себя, и чёрную хлопковую майку для Лины. Можно было, конечно, оставаться и голыми, но во время обсуждения условий контракта мне хочется ни на что не отвлекаться. А её обнажённое, соблазнительное тело, сами понимаете, — как пакет с кокаином, вертящейся перед носом во время жуткой ломки.

Хотя должен отметить: симптомов «очарования» в виде адской огненной похоти в теле и неадекватного самозабвения по-прежнему нет, и потому лучшего времени для заключения контракта и не придумаешь.

— Оденься, — протягиваю ей свою майку вместе с полотенцем, которое Лина мигом вырывает из моих рук и начинает с остервенением стирать со своего живота остатки спермы. От майки же дерзкая кошка отмахивается, как от ядовитого плюща, и вновь показывает мне свои зубки:

— Я не буду её надевать. Мне нужна моя одежда.

— Гардероб с твоей новой одеждой ты найдёшь в своей комнате. Предполагаю, что в ней вы с Рейчел готовились к приёму. Пока надевай это.

— Что ещё за гардероб? Какая моя комната? И что вообще за рабочие переговоры? Ты совсем поехал на всю голову после своего магического оргазма?! Мне нужна МОЯ одежда, и я сразу же уйду отсюда, — отбрасывая в сторону полотенце, она вскакивает с кровати, явно намереваясь уже отправиться на поиски своего тряпья, но я схватываю её руку и произношу одним из своих самых ледяных тонов:

— Надела. Мою. Майку. Либо. Я. Сам. Тебя. В. Неё. Запихну, — меня аж самого прознобило неслабо, дикарку же вообще начинает трясти, как травинку под натиском ветра. Но что поделать, если по-другому она не понимает? — Вот, молодец, так бы сразу, — скупо хвалю я, пока мой внутренний диктатор безмерно наслаждается тем, как строптивая девчонка, сжигая меня своим злостным взглядом, натягивает на себя майку, что на её миниатюрных размерах выглядит как полноценное платье. — А по поводу работы… Думаю, ты должна и сама помнить, что я тебе изначально сказал: у меня есть к тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться.

— Я уже отработала. Приём закончен! От любых новых предложений я отказываюсь! Теперь могу идти? — твёрдо выплёвывает Лина, но своим свирепым взглядом я заставляю её остаться на месте, словно к полу прикованной.

— Послушай сначала, что тебе хотят сказать, а потом уже решения свои окончательные выкрикивай.

— Зачем мне слушать тебя, Адам? Что ты можешь предложить такой, как я? Кроме танцев я ничего не умею, а плясать вокруг тебя я однозначно не собираюсь!

— Плясать вокруг меня я от тебя точно не потребую, хотя… насколько память меня не подводит, ты всё ещё задолжала мне один танец, — саркастично ухмыляюсь я, подходя к ней ближе. — Но вообще, если серьёзно, сейчас заткнись и слушай меня, пока я не договорю! — заведомо зная её дебильную привычку перебивать, приказываю грозно и свирепо, вынуждая её задрожать ещё сильнее и мигом замолчать. — Под словами «хочу нанять тебя на работу» я имел в виду не сопровождение на сегодняшний приём — это был всего лишь небольшой тизер о том, что тебя ждёт при заключении выгодного контракта, продолжительность которого с другими женщинами у меня обычно не превышает трёх месяцев, но с тобой я изначально готов увеличить срок, ведь, что-то мне подсказывает, этого времени мне будет до боли мало, чтобы успеть насладиться тем, что я всегда позволял испытывать женщинам, — пользуясь редким моментом, когда бешеная кошка впала в молчаливый, испуганный ступор, я цепляю пальцем её подбородок и заглядываю ей в глаза, внутри себя безжалостно обламывая крылья всем трепещущим перед ней существом. — Твои обязанности крайне просты: трахаться со мной, когда я того пожелаю. В любом месте, в любое время. Я звоню — ты бросаешь все свои дела, приезжаешь и удовлетворяешь меня. По вечерам ты всегда должна находиться дома и опять-таки быть полностью готова ублажать меня, если мне того потребуется после возвращения с работы. Во все мои рабочие командировки ты безоговорочно летишь со мной. Живёшь, как ты уже поняла, тоже со мной. И помимо ежемесячной оплаты, которую мы с тобой оговорим, я так же полностью покрываю все траты на твои нужды и любые прихоти на протяжении всего действия контракта. Всё, о чём ты только пожелаешь: вещи, украшения, личный автомобиль, членство в любых элитных женских клубах, спа-центрах и так далее… Всё, что пожелаешь, — будет твоим. Я тебе это предоставлю сразу же, как только ты мне об этом сообщаешь, но на этом личное общение со мной заканчивается. В твои обязанности не входят разговоры, желание узнать меня ближе, лезть ко мне со своими историями из жизни, свидания, забота обо мне, готовка, стирка и всё прочее, что обычно происходит в стандартных отношениях между мужчиной и женщиной. Контракт — не отношения, а только секс. Ничего больше. И я не потерплю никаких пререканий, жалоб, нытья и уж тем более драк и истерик. Наше сотрудничество должно состоять исключительно из удовольствия. И, конечно же, оно должно быть полностью конфиденциальным. Ни одно упоминание моего имени в СМИ не должно слететь из твоих уст, ни во время, ни тем более после окончания контракта. В случае нарушения — получаешь штраф, который вряд ли хоть когда-нибудь сможешь оплатить. Так же, думаю, и без слов понятно, но на всякий случай напомню: пока работаешь на меня, забываешь о каких-либо связях с другими мужчинами. Каких-либо — я имею в виду не только интимных, а полное исключение общения с противоположным полом на всё время контракта. Обычно я не требую подобного от женщин, но в твоём случае — этот пункт обязателен, ведь тебе и самой прекрасно известно какую сумасшедшую ревность вызывается моя сила. А мне не нужны вспышки гнева и лишняя порча нервов, поэтому несколько месяцев вся твоя жизнь — это только я и никто и ничто больше, а после — мы мирно расходимся и делаем вид, словно никогда и не были знакомы. Ты зарабатываешь нехилую сумму денег, что поможет тебе полностью изменить свою жизнь, я — незабываемые впечатления и оргазмы в любое время суток без проблем и лишнего общения. Всё честно, просто и понятно. И потому сейчас я повторяю свой вопрос ещё раз: сколько ты хочешь, Лина, за своё беспрекословное выполнение моих условий? Можешь не стесняться и не тратить моё время на набивание своей цены, а сразу говорить точную сумму. За тебя я готов платить втридорога, — по-деловому проговариваю я и замолкаю в томительном ожидании, в котором секунды кажутся часами.

За всё время моего монолога, мне кажется, Лина не то, что не подвигалась, а даже глазом не моргнула, впившись в меня ошеломлённым взором. И сейчас она продолжает делать то же, вынуждая меня нахмуриться в тотальном непонимании её застылой реакции.

Но хмуриться мне приходится ещё совсем недолго — стоит только увидеть на её губах улыбку, как я мигом расслабляюсь, ощущая довольно странную противоречивую смесь из удовлетворения и некой, прежде незнакомой мне досады.

Она делает то же самое, что делали все предыдущие мои счастливицы, — продаётся. Как всегда, я был абсолютно прав, что так оно и будет. Я оказался идиотом лишь в том, что мне нужно было ей сразу денег предлагать, а не позволять вслед за огнём «очарования» так глубоко проникнуть мне под кожу.

Но своей только что свершившейся особенной «покупке» я наивно радуюсь лишь до момента, когда вдруг осознаю, что улыбка её, будто наполняющая всего меня теплотой и светом, вовсе не однозначный знак её согласия на моё предложение, а начало истерического, раскатистого смеха.

Я узнаю этот смех. Прекрасно помню тот самый вечер, когда она чуть было не прыгнула под мой автомобиль. Тогда она смеялась так же. Звонко. Безудержно. Нервно. Без тени радости. Только с беспросветным отчаяньем. С безысходностью. С болью.

— Хорошая шутка, Адам, — нечленораздельно выдавливает она, давясь гоготом, хлюпая носом и хватаясь за живот от истерики. — Молодец какой! Оказывается, шутить… умеешь! Ещё как умеешь! — откидывает голову назад, пытается воздуха в лёгкие набрать, чтобы вновь разразиться громким хохотом.

И смеётся, смеётся, смеётся… пока до её белокурой головки постепенно не доползает понимание, что я ни хрена не шучу и всё ещё продолжаю стоять с серьёзнейшей миной в ожидании услышать её цену.

— Адам, ты шутишь, — это не вопрос, а утверждение, только сказанное без особой уверенности. — Шутишь… — а тут вообще без уверенности. — Скажи, что шутишь! — просьба. — Скажи же, пожалуйста! — отчётливая мольба. — Адам, скажи, что всё это шутка!!! — а теперь прямой приказ и мощный толчком мне в грудь. — Скажи! — ещё один. — Быстро сказал, бля*ь! — и ещё один, после которого я жёстко перехватываю её запястья и со всем бушующим гневом, что она же сама во мне и разбередила, отвечаю:

— Не шутка это! Не шутка, Лина! Потому что я никогда не буду с таким поведением мириться! На*уй не нужны мне подобные сцены и все твои капризы! Я говорю — ты молча выполняешь и получаешь за это деньги! Все остаются счастливы и довольны! Поэтому немедленно приди в себя, сука тупая, и просто назови свою цену! Полмиллиона, миллион, два? Столько хочешь за каждый месяц? Или за неделю? А может, установи мне свою суточную ставку! По*уй мне! Просто выдай цифру, и перейдём уже наконец к приятному! — заканчиваю я, даже толком не слыша своего голоса из-за звенящего гула в ушах от немыслимой ярости, к которой уже через долю секунды добавляется и острая, простреливающая все тело боль в яйцах.

Она. Посмела. Меня. Ударить.

Задыхаясь от шока, боли и гнева, я подаю на пол со сдавленным стоном, в агонии складываюсь пополам и только слышу её ядовитое шипение где-то над своим ухом:

— Вот тебе моя цифра, ублюдок! Потрать её на восстановление своих волшебных гениталий!

И после этих слов, лёжа на полу в мучениях, которые только мужикам дано понять, я наблюдаю, как эта сука разом превращает в пепел все мои благие планы на её счёт — она переступает через меня и со всех ног выбегает из комнаты.

Значит, всё-таки хочешь по-плохому, Лина?

Что ж… Прекрасно.

Твоё желание для меня закон.