Его тиски. Глава 2

Они познакомились на третьем курсе университета — на скучной лекции по экономике, куда Никита ходил скорее по инерции, чем по интересу. Кристина сидела через два ряда впереди, что-то быстро записывала, то и дело откидывая назад прядь тёмных волос тем же самым нетерпеливым жестом, который потом, годы спустя, он всё ещё будет помнить с почти болезненной ясностью.

Заговорил он с ней случайно — уронил ручку, она подняла, вернула с короткой, чуть насмешливой улыбкой: «Аккуратнее, можешь пропустить и не записать важную мысль, держи». Через месяц они уже не расставались.

Кристина была всем, чем не была вся остальная жизнь Никиты, — непредсказуемой, живой, абсолютно не предприимчивой с точки зрения пользы для семейного дела. Она изучала историю искусств, могла часами рассказывать про итальянское Возрождение с тем же азартом, с каким его отец рассказывал о ежеквартальных показателях. Она смеялась громко, ничуть не заботясь, прилично это или нет. Она была первым человеком в его жизни, рядом с которым не нужно было ничего заслуживать — можно было просто быть.

Они снимали крошечную квартиру на двоих, недалеко от университета — Никита вырывался туда при первой возможности, тайком от отца, который считал, что сын должен жить дома, под присмотром, а после создания семьи остаться в этом же доме. Эти вечера в маленькой квартире с протекающим краном и видом на соседский двор были едва ли не единственным временем в его жизни, когда он чувствовал себя не наследником, не будущим директором, а просто собой.

— Когда-нибудь, — говорила она, лёжа у него на груди, вычерчивая пальцем узоры на его коже, — у нас будет дом с огромными окнами. Без всяких кабинетов с закрытыми дверями. У меня точно будет моя мастерская, я там буду писать свои никому не нужные научные статьи, а ты будешь мешать мне работать, заходя каждые пять минут за поцелуем.

Он смеялся, соглашался, всерьёз строил с ней эти планы — планы, которые тогда казались абсолютно реальными, достижимыми, просто вопросом времени.

В одну из суббот в конце апреля, вместо того чтобы готовиться к экзамену по международному праву, они вдвоём сбежали в небольшой музей, куда как раз привезли на несколько недель партию репродукций и гравюр итальянского Возрождения из частной коллекции, — Кристина неделю говорила только об этом, вычитав анонс где-то в университетской рассылке.

По дороге их застал внезапный ливень — резкий, похожий на летний, хотя на дворе была только весна, — и они, вместо того чтобы искать укрытие, просто бежали по улице, промокая насквозь, смеясь так, что у Никиты сводило живот. Кристина в какой-то момент остановилась посреди пустого перекрёстка, подняла лицо к небу, раскинула руки — и закружилась, полностью игнорируя проезжающие мимо машины, окликающих прохожих, здравый смысл вообще.

— Иди сюда! — крикнула она ему, и он, вымокший до нитки, закружился рядом с ней, чувствуя себя абсолютно, невероятно свободным.

В музей они вошли, оставляя за собой мокрые следы на паркете, к явному неудовольствию смотрительницы, — и Кристина, не переставая хихикать, тащила его от одной картины к другой, рассказывая о композиции и цвете с таким искренним восторгом, что даже смотрительница в конце концов сдалась и позволила им остаться, несмотря на лужи.

Домой они возвращались уже затемно, всё ещё в сырой одежде, держась за руки, и Кристина, кажется, впервые за весь день замолчала — просто шла рядом, прижавшись плечом к его плечу.

— Знаешь, что самое странное? — сказала она тогда. — Я счастливее всего именно в такие моменты. Не когда всё идёт по плану, а когда всё летит к чертям, и мы просто вдвоём разбираемся с этим на ходу.

Он тогда поцеловал её прямо там, на мокрой пустой улице, думая, что вот оно — то самое чувство, ради которого стоит рискнуть всем.

Три года они хранили эти отношения в тайне от отца — не потому что стыдились, а потому что оба прекрасно понимали: как только Аркадий Львович узнает, начнётся война. Мать знала — Никита признался ей почти сразу, и она, вопреки обыкновению, ничего не рассказала мужу, просто один раз тихо предупредила: «Будь осторожен, солнце моё. Твой отец видит мир очень определённым образом, и в этом мире не так много места для того, что не приносит пользы».

Он не послушал — вернее, услышал, но не придал значения, наивно веря, что сумеет удержать эти два мира разделёнными достаточно долго, чтобы успеть повзрослеть, окрепнуть, обрести собственный голос в семейном деле — и тогда уже никто не сможет диктовать ему, с кем быть.

Он ошибался.

Отец узнал спустя три с половиной года — случайно, через одного из деловых партнёров, чей сын учился с Никитой на одном факультете и однажды упомянул за ужином «девушку Никиты Соколова» вскользь, не подозревая, что произносит имя, которое никогда не должно было достигнуть ушей Аркадия Львовича.

В тот же вечер отец вызвал Никиту в кабинет.

— Кто такая Кристина Морозова? — спросил он без всяких предисловий, стоя у окна спиной к сыну — поза, которую Никита узнавал с детства: так отец стоял всегда, когда собирался вынести приговор.

Никита помнит, как у него внутри всё оборвалось — не от страха разоблачения, а от мгновенного, безошибочного понимания: сейчас начнётся то, чего он боялся все эти три года.

— Это не имеет отношения к делу, — попытался он ответить, зная заранее, насколько бесполезна эта попытка.

— Не имеет отношения к делу, — повторил отец, не оборачиваясь. — Вы вместе уже несколько лет, я правильно понимаю?

Никита промолчал — молчание тоже было ответом, и оба это знали.

— Чем занимаются её родители? — Голос звучал ровно, почти по-деловому, будто отец наводил справки о потенциальном партнёре по сделке, а не расспрашивал о девушке собственного сына.

— Отец — учитель истории. Мать — библиотекарь.

Пауза, которая за этим последовала, была красноречивее любого комментария.

— Библиотекарь, — произнёс отец наконец, и в этом единственном слове было столько презрения, что Никита почувствовал, как у него сжимаются кулаки. — Три с половиной года ты скрывал от меня отношения с девушкой, чьи родители никогда не создали чего-то масштабного, а значит, и не научили свою дочь тому, как быть рядом с таким, как ты.

— При чём здесь её родители? — не выдержал Никита.

— При том, что человека формирует среда, — отрезал отец, впервые за разговор повышая голос. — Она не знает, как держаться на приёме с партнёрами. Не знает, как вести разговор с людьми, от решения которых зависят миллионы. Её никогда не учили быть ровней тем, среди кого тебе предстоит жить всю оставшуюся жизнь. И рано или поздно эта разница станет заметна всем — не только мне.

Отец обернулся — медленно, с тем самым ледяным спокойствием, которое Никита ненавидел больше любого крика.

— Всё, что касается тебя, имеет отношение к делу, — произнёс он. — Ты наследник компании, которую я строил тридцать лет. И ты действительно думаешь, что я позволю тебе связать своё имя с девушкой без имени, без положения, без единого полезного знакомства в её семье?

— Я люблю её, — сказал Никита — тихо, но твёрдо, впервые в жизни решаясь произнести эти слова вслух отцу.

Что-то мелькнуло в лице Аркадия Львовича — не гнев, а что-то более холодное, более расчётливое.

— Любовь, — повторил он, будто пробуя это слово на вкус и находя его неприятным. — Посмотрим, насколько она важнее для тебя, чем всё остальное.

Никита тогда не понял, что означала эта фраза. Понял только несколько месяцев спустя — когда отец предъявил ему условие, разрушившее всё, что он с таким трудом пытался сохранить.

Но это будет позже. А тогда, в тот вечер, он просто вышел из кабинета, спустился к машине и поехал в их маленькую квартиру с протекающим краном.

Кристина открыла дверь ещё до того, как он успел достать ключи — видимо, услышала машину из окна. Улыбка на её лице тут же погасла, стоило ей увидеть его.

— Что случилось? — спросила она, отступая, пропуская его внутрь.

— Ничего, — соврал он, снимая пальто, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Тяжёлый день на работе.

Она смотрела на него ещё секунду — внимательно, будто пытаясь считать что-то за этими словами, — но не стала настаивать. Обняла его сзади, прижалась щекой к его спине.

— Тогда сядь, я заварю чай и расскажу про ту статью, которую я обещала дописать, но так и не дописала.

Он кивнул, сел за их маленький кухонный стол, слушал её голос, наблюдал, как она возится с чайником, — и всё время молчал внутри себя, не находя в себе сил сказать ей, что где-то там, в отцовском кабинете, их будущее только что начало рушиться.