Глава 24. Армила

Меня мутило, бил озноб, я почти перестала чувствовать ноги. Земля кружилась перед глазами, и голова стала свинцовой. Настолько плохо мне еще никогда не было.

Где-то вдалеке мелькали смазанные силуэты, кто-то бежал ко мне, кто-то мимо. Кто все эти люди, суетящиеся вокруг? Чего они хотят?

Остатки сознания добивали воспоминания, как Арон пытался уничтожить Тамина, как тот принял весь удар на себя, перехватывая его внимание.

Тамин снова закрыл меня от удара. Второй раз. И опять рискуя жизнью. Даже после всего того, что я наговорила ему.

Под ребрами жгло. Просто раздирало от боли, словно меня ткнули туда раскаленным железом и выжгли клеймо. Я пыталась приложить руки, нащупать центр этой пульсирующей точки, чтобы хоть как-то успокоить адские муки, но ничего не находила.

Этот сгусток бился внутри, под сердцем. И он разрастался с каждой секундой, пуская свои щупальца повсюду, оплетая огненной паутиной. Бежал, разносимый кровью по венам, и лишал возможности нормально вздохнуть. На глазах выступили слезы. Такие же горячие, будто из кипящей кислоты.

Мамочка, как же больно!

Я почувствовала прохладные руки на своем теле. Кто-то очень заботливо поднял меня на руки, прижал к груди и куда-то понес.

Обоняние уловило знакомый запах, и я невольно уткнулась в шею спасителю. Вдыхала, наслаждаясь его ароматом, пока боль немного отпускала и становилась не такой мучительной.

Чарующий голос вливал в сознание убаюкивающие звуки. Я не понимала, что он говорил, но точно была уверена, что это что-то приятное и ободряющее. Его неразборчивый шепот лечил, забирал боль, приносил душе и телу долгожданный покой.

Постепенно реальность отдалялась, голоса стихали. Я погружалась в спасительную темноту.

Сколько я проспала? Не знаю, но пробуждение было болезненным. Веки с трудом открывались, язык распух во рту, едва ворочаясь. Жутко хотелось пить. События произошедшего рваными отрывками всплывали в памяти, царапали, снова исчезали как миражи. Я никак не могла сосредоточиться и вспомнить все в детальной последовательности.

Доходило до того, что порой забывала, как меня зовут.

– Как ты себя чувствуешь?

Я вздрогнула от неожиданности и приоткрыла глаза. Арон. Лицо осунулось, под глазами залегли тени. На висках прибавилось седины. Он заметно сдал за это время и сейчас выглядел гораздо старше, чем раньше.

– Паршиво, – выдохнула с трудом.

– Это пройдет. Главное, что жива. Силы вернутся.

Он нерешительно потянулся ко мне, словно хотел коснуться. В глазах мелькнуло подобие вины, но тут же убрал руку и потемнел лицом, вновь надевая маску ледяного равнодушия.

– С каких пор ты стал переживать о моей жизни?

Я отвернулась, сглотнув вязкую слюну. Слишком странно было его проявление заботы обо мне. Слишком непривычно и подозрительно, особенно после всего, что случилось. И наводило на мысли о том, что он опять что-то задумал.

– Поправляйся, – бесцветным тоном кинул Арон.

Встал, держа между нами невидимую дистанцию, и еще несколько секунд просто стоял молча. А потом тихо ушел, прикрыв за собой дверь.

Сердце тоскливо заныло после его ухода, будто ждало, тянулось, просило тепла, а я резко взяла и обрубила все концы.

Что со мной? Откуда это щемящее ощущение нехватки родительской любви?

Арон ведь никогда не был мне отцом в общепринятом смысле. Не заботился, не помогал, не поддерживал. Тогда почему меня сейчас так тянет обнять его, положить голову на грудь и просто молчать, слушая, как бьется сердце, наслаждаясь единением родных душ?

Бред!

Его волновала только месть. Что может знать о чувствах такой холодный и безжалостный солдафон, как он?

Слуги ухаживали за мной, как за младенцем. Кормили, помогали вставать, держали под руки, когда пыталась ходить. Силы возвращались медленно, но к вечеру следующих суток я уже чувствовала себя лучше и пыталась справляться сама.

Теперь я уже сама хотела поговорить с Ароном. В течение дня мне удалось услышать разговор двух служанок, что вообще было редкостью в этом доме. До такой степени, что иногда казалось, будто хозяин специально набирал в штат только глухонемых.

Девушки судачили о хозяине, о его проблемах и вынужденном отсутствии на службе. А на фоне того, что работал он без выходных, это казалось слишком странным.

Вместо этого Арон срывался временным тоннелем и исчезал где-то по личным делам, забыв о своих военных обязанностях. И возвращался домой мрачнее тучи, закрываясь в кабинете, не выходя всю ночь.

Что происходило, никто не мог понять, и всех настораживали перемены в поведении хозяина. Настолько, что уже даже начались пересуды.

Дождавшись, когда он вернется домой, я поспешила в рабочий кабинет. Постучала тихо, но, так и не получив ответа, вошла сама.

Арон сидел за столом, откинувшись на спинку кресла. Веки прикрыты, грудь мерно вздымается. Весь его устало-расслабленный вид говорил о том, что он безумно вымотался. Мне на мгновение стало жаль его, что бы у него ни произошло.

– Пришла? – тихо прошелестел его голос, когда я уже собиралась уходить, решив не тревожить его.

Вздрогнула, задержавшись на пороге.

– Да. Хотела поговорить, но, похоже, сейчас не время.

– Почему же? Проходи, присаживайся. Самое время.

Мне не понравился его тон. В нем не было угрозы или скрытого коварного предвкушения. В его словах сквозила обреченность, и что-то подсказывало мне, что это коснется и меня. Проедется катком, раздавит, не оставив даже надежды.

– Что с Тамином? – не выдержала я, задав главный вопрос, не дававший мне покоя последние сутки.

Я устала накручивать себя, устала рисовать в голове картины одну страшнее другой. Мне просто нужно было это знать. Миаро поднял голову и удивленно взглянул на меня.

– Он в порядке.

– Как в прошлый раз? Когда ты так же шарахнул его? – не сдержала ядовитого выпада.

– Он не пострадал. Можешь мне верить. Вот тебе досталось.

С души словно камень свалился. Задышалось легко. Тамин жив! Это главное. Но оставалось еще кое-что, что грызло внутри.

Я развернулась, прошла до стола и села в кресло напротив. Никто, кроме него, не мог мне объяснить, что на самом деле произошло в тот вечер. Ведь не просто так моя душа тогда рвалась к Тамину, пытаясь преодолеть все мыслимые и немыслимые расстояния, покинуть беспомощное тело и помочь любимому. И мне даже в какой-то момент показалось, что так и было. Что я смогла, превратилась в бурную реку, хлынула к нему на помощь волной, влилась, дотянулась!

– В тебе проснулся дар. Неожиданным образом. Сработала критическая обстановка, страх, привязка…

– Какая привязка?

Он подался вперед и замер, вглядываясь в меня. Сверлил своими серыми зрачками.

– Твоя с Тамином.

– Не поняла?

– И не надо пока. Это не так важно сейчас. Армила, я должен тебе кое-что сказать.

А вот сейчас повеяло нехорошим. Мне даже стало страшно. Настолько, что захотелось оттянуть этот момент. Интуиция взвыла сиреной.

– Что случилось?

Арон устало прикрыл глаза, потер переносицу и тяжело выдохнул:

– В вашей таверне случился пожар. Муж твоей матери погиб. Младшие дети выжили, но в тяжелом состоянии. Ты имеешь право это знать.

Его слова не сразу дошли до меня. Вначале показалось, что это шутка. Как погиб? Папа? Он не мог. Не-е-ет.

Мой родной, любимый, заботливый папочка. И его не стало?

Слова бились о глухую стену в сознании, отлетали и снова упрямо врезались в преграду. Я не хотела им верить, не хотела впускать в себя, не желала даже допускать подобной мысли!

Я почти перестала дышать, лишь иногда всхлипывала урывками и чувствовала, как меня все сильнее прижимает к земле гранитная плита свалившегося внезапно горя.

– Это невозможно, это неправда, – шептала я, уставившись невидящим взглядом сквозь Арона. – Я тебе не верю.

– Похороны прошли вчера. К сожалению, мы не могли знать, как быстро ты восстановишься. В таких случаях некоторые неделю не могут прийти в себя, – проигнорировав меня, продолжил он.

– Как? Уже? И я… даже не смогу попрощаться с ним?

Слезы наворачивались сами собой, жгли злыми каплями глаза. Спазмы душили колючей проволокой горло.

Это ведь все не по-настоящему? Я просто не пришла в себя, и мне снится кошмар. А папа… папа дома, ждет нас, готовит ужин, зная, что я люблю сладкие оладушки, а мама с овощным соусом. И наверняка первая партия у него подгорит, пока он будет настраивать плиту, а потом, когда мне придется отшкрябывать пригоревшие кусочки теста со сковородки, снова начнет шутить и обещать, что в следующий раз точно исправится. И маму на столе ждет букет из свежих полевых цветов, которые она так любит.

Он не мог умереть. Он слишком молод для этого, слишком любил жизнь. И маму, и меня с братьями… Нас всех!

Неужели больше никогда я не смогу увидеть его добрые глаза? Теплый взгляд? Обнять, рассказывая, как в очередной раз обожглась или поранилась на кухне, как гоняла соседских мальчишек, вздумавших обзываться. И он не погладит ласково по голове, не поддержит ободряющим словом и не пообещает разобраться со всеми моими обидчиками.

Его теперь… нет.

Совсем.

Навсегда.

И я наконец поняла, осознала, что Арон не шутит, что все сказанное им – суровая реальность. Оживший кошмар, который с чего-то вдруг стал явью.

– Братья. Мои братья? Ты сказал… – попыталась выдавить из себя, чувствуя, как горе накрывает с головой, жидким азотом пробирается под кожу и холодом сковывает сердце.

– Они живы, – кивнул Арон. – Но… врачи не дают гарантий. Лечение дорогое, а такие специалисты есть только в столице.

– А мама? Как она?

Он замолчал. В тишине было слышно его хриплое дыхание.

– Я отведу тебя к ней. Ты ей нужна сейчас.