========== Глава первая: «Княжеская охота» ==========

«Льется песни печальный мотив,

Ничего, что слова непонятны —

Эта песня о долгом пути

И о мире, таком необъятном.

Пусть ведет нас звезда в даль по этой дороге!

И не скоро конец, да и будет ли он?

И достанет сомнений, забот и тревоги,

Путь ведет в бесконечность по Кругу Времен…»*

Огромная собака, чистокровная белая сука с блестящими антрацитовыми глазами и россыпью серых пятен на мокром розовом носу, пронеслась по снегу, как гигантский вервольф* в полнолуние, хотя небо оставалось безнадежно черным; Пурга понюхала незнакомый воздух и жалобно заскулила, возвращаясь к хозяину. Она лизала его руки шершавым теплым языком, подпрыгивала, беспокойно виляла пышным хвостом, приседала на задние лапы и решительно не успокаивалась. Эган вымученно улыбнулся и потрепал ее по большой голове:

— Хорошая девочка. Посмотри еще раз, Пурга. Ищи!

Собака рванула вперед, поднимая скрипящие ворохи в колючий морозный воздух. Эган потер руки в безуспешной попытке согреться, подышал на окоченевшие пальцы и медленно поплелся следом, уже почти не ощущая собственного тела.

В сапоги парня снова набился снег, и он уже не останавливался, чтобы вытряхнуть его. На бровях, ресницах, на темном меху его до смешного тоненького плаща осел серебристый иней, а обветренные щеки заалели на морозе, как лесной пожар. Пальцы на руках и ногах уже давно потеряли чувствительность, ровно как и посиневшими губами он шевелил с большим трудом, пытаясь подбодрить собаку, преданно оставшуюся с ним даже после того, как он понял: за двадцать лет собственной жизни ему не удалось узнать лес целиком, до последней хвоинки и рухнувшего дерева. Теперь он окончательно заблудился. Порыв вьюжного, пронизывающего до костей ветра ударил в спину бастарда и почти повалил наземь. Он все чище и яснее понимал, что шансы выбраться из грюнденбержского леса становятся призрачнее с каждой минутой. Понимал и все равно шел вперед, почти ничего не видя за стеной звенящей вьюги, что ревела между кронами деревьев и неслась по небу призрачной свитой. Нет, Эган слишком многое успел пережить, чтобы так просто проиграть в бою с зимней стихией. Он был таким же сильным, как его погибший отец.

Ранним утром, когда солнце только-только заалело на востоке и бросило на свежий пушистый снег свой огненный отблеск, из родового замка Скурта с ревом, лаем, грохоча амуницией, выехала целая свора охотников, соблазненных новыми следами на белом полотнище и вооруженных тяжелыми луками, остро отточенными кинжалами. Во главе конных с привычно хмурым лицом мчался мрачный регент Киран Варезе, прожигая горизонт холодными безжизненными глазами. Рядом, счастливо улыбаясь, нёсся беззаботный шестнадцатилетний Арман Скурта, молодой княжич, ни капли не похожий на собственного дядю. Где-то в середине, после главных княжьих ловчих и первых слуг, легко летел и он — предвкушающий славную охоту бастард. И тогда, на рассвете, незаконнорожденный Эган Скурта по прозвищу Куница и предположить не мог, чем закончится их затея.

Княжеские псы, вывалив алые языки, быстро взяли след молодого глупого лосенка, отставшего от старой величественной матери, что задевала рогами высокие ветви пихт. Первые стрелы, выпущенные ловчими, ушли в стволы пока еще редких деревьев, и испуганное животное, высоко поднимая длинные ноги, кинулось глубже в лес, уводя охотников в лабиринты древних хвойных. Свора бросилась следом, натравливая собак и не жалея коней. Регент выстрелил. Стрела, едва не достигнув цели, просвистела в дюйме от шеи лосенка. И тогда Эган, впрочем, как и всегда, решил обратить на себя внимание того человека, которого ненавидел даже больше своей жизни, полетевшей под откос сначала после загадочной смерти матери, а потом и после кончины отца, не вернувшегося из похода на соседнее княжество два года назад. Парень, усмехнувшись, ударил коня плетью и вырвался вслед за Пургой, давно уже обогнавшей княжеских псов. Он поднялся в седле и на полном скаку спустил тетиву, а потом небо потемнело. Через некоторое время пошел крупный снег.

Стрела вонзилась в коричневую спину. Свита Кирана, как и сам регент Варезе, недовольно нахмурилась, а лосенок, не зная себя от страха и бешенства, упал, едва не перевернулся через голову, но нашел силы подскочить на ноги и побежать быстрее прежнего. Хотя Киран не позволял Эгану ездить на чистокровных конях, беспородный жеребец Куницы летел как ветер по весело скрипящему ледяному одеялу. Летел и вскоре сломал ногу, рухнув на полной скорости и чуть не придавив собой молодого всадника, чей лук с треском сломался, а вылетевший из ножен кинжал утонул где-то в снегу.

Раненый лосенок, совсем обезумев, все-таки смог улизнуть от преследователей и мчался до тех пор, пока не упал замертво в глубокой мрачной чаще. Снегопад быстро превратился в страшное ненастье. Эган почти сразу сбился с пути и теперь не имел представления, в каком направлении движется, ведь конский топот давно не доносился до его ушей, как и крики возбужденных охотой всадников. Раненую лошадь уже наверняка задрали волки, свой кинжал он не смог найти и остался совсем безоружен, и даже сильная, злая, как демон, Пурга не выстоит против целой волчьей стаи. Бастард вздохнул и почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы страха, бессилия и отчаяния. Парень решительно отогнал и слезы, и одолевающие его опасения. Он очень хотел жить.

— Боги, пожалуйста… Хоть какой-то знак! — прошептал он, уже почти не видя за стеной снегопада таранящую заносы Пургу.

И вскоре Боги его услышали.

Куница не поверил собственным глазам, когда за снежными вихрями вдруг увидел сияющий весенней зеленью огонек*, танцующий в морозном воздухе, словно хрупкая бабочка. А когда он понял, что глаза не обманывают его, стал сомневаться в чистоте своего рассудка, ведь Пурга вдруг радостно залаяла, подпрыгнула, вернулась к хозяину и настойчиво потащила за край плаща, когда тот не сдвинулся с места. И все же вскоре Эган сдался, ускорив шаг. Обычно собака остро реагировала на опасность, но сейчас она явно не сомневалась в том, что хозяину и ей самой ничего не угрожает. Через некоторое время огонек погас, но совсем недалеко от него загорелся новый, а следом — еще с дюжину мерцающих всполохов, ярко горящих и отражающихся в глазах человека и его преданного зверя.

Он почти бежал, едва поспевая за Пургой. Огоньки настойчиво вели его в самое сердце непроходимой чащи, а ветер с колючим снегом все жестче хлестал ему в спину, будто подгоняя плетью. Ветви деревьев громко скрипели на морозе, цепляли друг друга, точно стараясь выколоть несуществующие глаза, лесные звери забились в норы, и даже волки, бесстрашные стражи лютых ночей, жались к меховым бокам тощих братьев и жалобно скулили от беснующейся непогоды.

— Не так быстро, Пурга! — задыхаясь, крикнул бастард, но собака не думала сбавлять ход. Она определенно что-то почуяла и теперь будто совсем сошла с ума, увлекая за собой хозяина и подбадривая его радостным скулежом.

Стояла глубокая черная ночь, и если бы не огоньки, сияющие зеленью кошачьих глаз, он бы точно уже сдался и замерз насмерть. Эгану казалось, что он ощущает что-то знакомое в этом волшебном свечении, но сколько бы ни копался в сознании, ничего достойного так и не смог оттуда вытащить. Он знал: что-то ведет его к шансу на спасение. И Куница, собирая силу и волю в кулак, ускорился еще немного, стараясь не терять Пургу из виду. Зеленые отблески играли светом на роскоши ее белоснежного меха и отражались в черноте умных блестящих глаз, слезящихся от ветра.

Она точно знала, куда идти.

***

Он восторженно ахнул, зацепившись за соломинку жизни, и едва не захлебнулся воздухом, когда наконец огни погасли и вывели его к покосившемуся домику, в окнах которого хотя и не горела даже одинокая свеча, но наверняка ждало тепло и защита от пронизывающего ветра. Парень, не веря глазам, обнял Пургу, а та лизнула его в покрасневший от холода нос. У него нашлись силы на смех. Ему казалось, что сейчас он может свернуть горы и переплыть Седое море, даже если на нем бушует страшный шторм. А еще он понимал, что лесные духи жаждут благодарности, и Эган, сняв с груди латунный цветок, очередной подарок очередного любовника, имени которого он при всем желании не мог вспомнить, оставил его на пне, с неподдельной искренностью склоняя голову тому «чему-то», что вывело его к шансу на встречу нового рассвета.

— Жди здесь, — приказал бастард, потрепав холку собаки. — Найди-ка себе уютное местечко.

Та, низко грохнув радостным лаем, принялась копать ночлег в глубоком снегу, работая мощными лапами, а Эган, обнаружив, что замка нет, наскоро отряхнулся и, улыбаясь так добродушно, как только мог, потянул на себя хлипкую, жутко скрипящую дверь, обросшую колючим инеем.

Его улыбка сползла так же моментально, как и расцвела на молодом лице. И хотя бастард решил, что глаза снова играют с ним какую-то злую и совсем несмешную шутку, в огромный роскошный зал, освещенный приглушенным мерцанием горящих в канделябрах свечей, вошел не без серьезных опасений. Он не верил тому, что видит. Просто не могло оказаться так, что за старой дверью перекошенной, едва выдерживающей порывы ветра хибары его ждала роскошь просторных залов, чистота богатых комнат и нежные белые розы, стоящие в тяжелых серебряных вазах, инкрустированных драгоценными камнями.

Он медленно пошел вперед, озираясь по сторонам и стараясь запоминать дорогу по бесконечным помещениям. Получалось на редкость паршиво. Если комнаты были схожи между собой, как кровные братья, коридоры и вовсе ничем не отличались друг от друга, или так ему казалось от нарастающего страха и непривычных ощущений. Кунице отчетливо мерещилось, что кто-то смотрит ему в спину, но когда он резко оборачивался, то видел лишь таинственный бархатный мрак, разбавленный золотистыми отблесками одомашненного огня. Холодные каменные стены, грязно-серые в мелкую трещину, украшали темные, богато расшитые гобелены, которым позавидовал бы и родовой замок Скурта. Даже издалека в мистическом полумраке было видно дорогую плотную ткань, не тронутую молью, но стоило Эгану сделать всего пару шагов поближе, как он почувствовал леденящий душу холод. На темно-бордовой ткани гобелена отжигали пляски смерти шитые золотыми нитками скелеты, воздевающие руки-кости к небу и скалящиеся, как почуявшие кровь дикие звери, ютящиеся в тесной стальной клетке.

Скелетами на стенах поместье не ограничилось. Чем сильнее бастард вглядывался в темноту, тем больше замечал вещей, заставляющих его нешуточно нервничать. Свечи горели с тихим треском, и бежевый горячий воск стекал на канделябры, стилизованные под человеческие кости. Черепа украшали ножки столов, тяжелые серебряные кубки на них; написанные потрескавшимся от времени маслом портреты давно умерших людей смотрели на него пустыми выцветшими взглядами, тонущими в тенях провалившихся глазниц. Его ноги тонули в пушистых дорогих коврах, но как только он вглядывался в их загадочный узор, узнавал в переплетении орнамента все тех же танцующих скелетиков размером с детскую ладошку. И хотя воздух терпко пах шалфеем и пихтой, Эган чувствовал: он пропитан ароматом смерти и черной магии, принадлежащей одному из немногочисленных некромантов, которыми его пугала в детстве мать-друидка, стоило любопытному мальчишке сунуть усыпанный рыжими веснушками нос куда не следует.

Куница медленно втянул воздух и судорожно выдохнул. Он представил перед собой высушенного временем старика-чернокнижника с горящими демоническим огнем глазами. Старика, облаченного в мрачные пыльные лохмотья и сжимающего костлявой морщинистой рукой белоснежный человеческий череп. О некромантах ходили страшные слухи, и Эгану посчастливилось не встретить за двадцать лет своей жизни никого из той мрачной, неразговорчивой и опасной братии, чему он был, несомненно, рад. Бастард обернулся назад и попытался понять, как выйти из поместья обратно на мороз. Уже через несколько мгновений он отчетливо понял, что совсем не помнит дороги. Предыдущий коридор ничем не отличался от того, в котором он оказался.

Эган бесшумно пошел вперед, стараясь не касаться холодного пола металлическими набойками на каблуках кожаных сапог — те звонко стучали по камню. Но не прошел он и двадцати шагов, как оцепенел на месте, почувствовав, что его рубашка за доли мгновения промокла насквозь от прошибающего тело холодного пота.

Прямо перед ним равнодушно проплыл мутный, как холодный утренний туман над мокрой травой, призрак. У него не было определенных черт лица, на блеклом овале не горели инфернальным пламенем страшные глаза, нет, но неприкаянный дух до смерти напугал парня своим морозным бездушием и леденящей отстраненностью — точно и не заметил он чужака во мраке бесконечных коридоров. Призрак проплыл сквозь стену и исчез почти так же внезапно, как и появился. Немного придя в себя, Эган коснулся серого камня и вздрогнул. Тот оказался таким же холодным, как и бескрайнее снежное покрывало, накрывшее сегодняшней лютой ночью древний грюнденбержский лес.

«Может быть, он не видит меня? — подумал бастард. — Может, это все, что осталось от хозяев поместья?»

И он пошел дальше, осилив сковавший его страх. Через какое-то время он убедился в том, что ни один из почти дюжины призраков, проплывших сквозь мрачный коридор, серые стены и роскошь гобеленов с танцующей загробной нечистью, совершенно не обратил на него внимания. Особо печальный и задумчивый едва не прошел сквозь тело молодого Куницы, но тот вовремя отшатнулся, вжавшись в стену, и направился вперед по поместью. Он почти не ощущал холода, хотя его губы оставались синими, а к пальцам не вернулась чувствительность. Он забыл о голоде, тогда как с раннего утра у него во рту не было ни крошки. Единственное, что его по-настоящему заботило, складывалось в один единственный вопрос: «Есть ли конец у этих коридоров?».

Едва смирившись со снующими туда-сюда духами, Эган никак не ожидал встретить на своем пути кота, ловящего рыжей шерстью золотые отблески свечи. Его глаза сияли зелеными всполохами, чем-то напоминающими блуждающие огоньки, что привели его в это чертово поместье, у которого уже битые полчаса не находилось конца и края. «Если здесь есть кошка, — подумал бастард, — то и хозяин наверняка отыщется. Боги, я покойник…»

— Эй, дружище, — присев, ласково позвал он рыжего охотника по мышиные души, — кис-кис-кис… Иди-ка ко мне, проказник.

Кот, услышав голос незнакомца, моментально вздыбил огненную шерсть, зашипел змеей и оскалил острые зубы, готовый кинуться чужаку в лицо, точно не человек перед ним стоял, а взбесившаяся собака. Он не пытался трусливо сбежать в темноту, но и с места не двигался, как бы преграждая путь. «Странно, — пронеслось в голове парня, — обычно животные меня любят».

— Ты мне тоже не очень понравился, знаешь ли, — нахмурился Эган, поднимаясь.

Внезапно он услышал мягкие шаги и понял, что бежать теперь бессмысленно. Он зашел слишком далеко, совсем запутался в переходах и уже не представлял, как вернуться обратно, хотя никогда до этого не жаловался на умение ориентироваться в незнакомых местах. Парень готов был зажмуриться от накатившего волнения и страха перед чем-то неизвестным, ему казалось, что бесшабашная храбрость, граничащая с идиотизмом, окончательно его покинула, а колени так предательски задрожали. Ему безумно хотелось исчезнуть из этого места и оказаться в собственной комнате под тяжелыми одеялами и с чутко дремлющей в ногах Пургой. И вдруг он услышал голос. Тихий бархатный голос, разорвавший тишину поместья и успокоивший взбесившегося кота.

— И что это за представления, Шут? — прозвучали слова человека, еще не показавшегося из кромешного мрака. — На тебя это совсем не похоже.

Тот невысокий человек, совсем молодой мужчина в длинной светлой рубашке, подпоясанной полоской нежной темной кожи, казалось, не сразу заметил перед собой чужака. Он терпеливо взял кота на руки, потрепал его рыжую пушистую шерсть, ласково почесал за рваным ухом и лишь после этого поднял большие, равнодушно-серые глаза на незваного гостя, моментально изменившись в лице.

Эган застыл как вкопанный. Не от леденящего страха, нет. От красоты хозяина поместья и его тяжелого, пронизывающего до глубины души взгляда.

— Как ты здесь оказался? — нахмурился мужчина, чуть прищурившись. Казалось, он по-прежнему не верил тому, что видел перед собственными глазами.

— Меня зовут Эган Скурта, — едва слышно ответил бастард и не узнал своего голоса.

— Я не просил представляться, — произнес хозяин. — Я спрашиваю, как ты сюда попал?

Парень не смог связать и пары слов. Его будто бы облили ледяной водой и бросили на жестоком морозе, вырвав прежде язык с корнем и скормив его тощим озлобленным псам. Эган почувствовал, как у него потемнело перед глазами, и пошатнулся, однако на пол не рухнул. Лишь прижался спиной к холодной шероховатой стене и медленно сполз вниз, почти теряя сознание от нахлынувших ощущений. Теперь он понимал, почему поместье пропахло шалфеем и пихтой — именно такой аромат источал владелец бесконечных мрачных коридоров. А еще от него словно исходили невидимые волны, проникающие сквозь тело так, как мог бы пройти бесплотный призрак, один их тех неприкаянный духов, плывущих по поместью морскими грациозными медузами.

Мужчина опустил кота на покрытый пушистым ковром пол и наклонился к незнакомцу, прикасаясь к его плечу. Чародеем незваный гость не был, это он понял сразу. Но и человеком в полном смысле слова парень не являлся, и это сильно озадачило некроманта, почувствовавшего в кончиках пальцев не совсем привычное покалывание. Не каждый раз такое встретишь. Более того — он столкнулся с подобным впервые.

— От тебя пахнет собакой, — тихо произнес он. — Как и каждый порядочный кот, Шут их ненавидит. Ты сможешь подняться?

Эган неуверенно кивнул головой и кое-как встал на ноги. Неуверенно и слабо, все еще чувствуя головокружение и подступающую тошноту. Хотя парень понимал, как странно это выглядит со стороны, он мог не рассматривать мужчину, стоящего рядом. Нет, он никогда не видел никого, кто был бы настолько красив пугающей, опасной красотой.

— Ступай следом, — сказал некромант. — Так и быть, останешься здесь до утра, если обещаешь больше не бродить по моему поместью, как вор.

Эган кивнул, хотя понимал: от него никто не ждет никаких подтверждений. Кивнул и поплелся следом, поражаясь тому, как идущий впереди человек безошибочно ориентировался в густом полумраке, что пугал неизвестностью, причудливо танцующими на стенах тенями и бредущими, точно сомнамбулы, призраками. Кот по имени Шут не отставал от хозяина и, видимо, решив, что с него достаточно ночных переживаний, теперь довольно мурчал свои кошачьи песни, восхваляющие то ли молочные реки, то ли мягкошубых кошечек с чудесными золотыми глазками. Эгану хотелось задать тысячи вопросов. Эган боялся даже спросить его имя. Ему казалось, что если он выдавит из себя хотя бы звук, прекрасная иллюзия рассыплется на тысячи осколков, как старинное зеркало, поймавшее камень малолетнего шалопая.

Некромант остановился перед одним из многочисленных помещений и вежливо постучал, а уже через несколько мгновений до Эгана донеслись звуки чьих-то шагов. Дверь чуть слышно скрипнула, и из комнаты показалась женщина в ночной рубашке, держащая перед собой оплавившуюся свечу. На ее плечах лежала кружевная шаль из белоснежной козьей шерсти.

— О, это вы, — удивилась она. Бастард заметил, как ярко горят глаза мужчины в свете мерцающего огня и как переливаются в его ушах тяжелые жемчужные серьги. — Что-то случилось?

— Гости нагрянули, — натянуто улыбнулся хозяин и кивнул головой в сторону парня. — Займешься им, Антея?

Женщина вышла из комнаты и повернулась в сторону застывшего Эгана, и в его темном взгляде отчетливо читался плохо скрываемый ужас. Неудивительно! Парень не знал, кто сотворил с ней такое: злой рок, обидчик или сам господарь с внешностью принца чистых кровей, но половина ее лица была сожжена, а левый глаз напрочь отсутствовал. Ему дорогого стоило собраться с силами и прийти в себя.

— Добрый вечер, — склонил голову Эган и искренне понадеялся, что не обидел женщину своей реакцией, однако та, похоже, давно перестала обращать внимание на сторонние взгляды и жестокие вопросы. Она лишь тепло улыбнулась и кивнула хозяину. Некромант беззвучно исчез в темноте.

— Пойдем за мной, — позвала бастарда служанка. — Кажется, ты голоден, как целая стая волков.

***

Когда он проснулся в теплой, мягкой, душистой постели, заваленной подушками и мехами, то понял, что абсолютно не выспался, хотя за окном уже вовсю играл чистый рассвет, прогнавший лютовавшее почти всю ночь ненастье и окрасивший снежное одеяло нежным румянцем и сияющим золотом. Стоило Эгану как следует поесть, отогреться в горячей воде и добрести наконец до кровати, как он моментально провалился в сон, даже не дождавшись ухода Антеи Рандан — простодушной, но кем-то жестоко обезображенной служанки поместья. До самого пробуждения бастард видел во сне лишь одно — глубокие, как древние холодные озера, серые глаза мужчины, так и не назвавшего своего имени. И от всего этого у него на душе было на редкость паршиво.

Он поднялся с кровати и с удивлением заметил, что не простудился, хотя болтался на морозе от рассвета до заката. С не меньшей озадаченностью Эган увидел собственную одежду, неведомо как выстиранную и высушенную за несколько часов и теперь аккуратно сложенную на тяжелом резном стуле из мореного дуба. У кровати, на небольшом кружевном столике, стояла ваза с белоснежными розами, источающими нежный аромат. Бастард точно помнил, что ночью цветов не было.

Он не успел застегнуть последние пуговицы льняной рубашки, как к нему со стуком вошла все та же обезображенная Антея, и теперь, в утреннем свете, ее уродство выглядело еще более отчетливо, чем в снисходительном полумраке глубокой ночи.

— Уже проснулся? Чудесно! Пойдем скорее к столу, наверняка тебя уже обыскались и давно ждут дома, — радушно пригласила женщина, тепло улыбаясь, а Эгану хотелось выругаться и ударить кулаком в стену, ведь он прекрасно понимал, что с его возвращением нежная мечта регента о смерти ненужного мальчишки разобьется, как кусок стекла.

Эган наскоро поел за пустым столом и уже через полчаса шел по мрачноватым коридорам к выходу в сопровождении Антеи, а когда вышел, не сдержал восторженного вздоха: вместо покосившегося домишки перед ним выросло громадное, сияющее чистотой и изяществом точных линий богатое поместье, окруженное зимним садом. Стройные деревья тянулись к занавешенным панорамным окнам и едва поскрипывали на морозе, резные скамейки, припорошенные за ночь, тянулись легким черным кружевом, и прямо из колючего сухого снега к пылающему рассветному небу неведомым образом тянулись нежные белые розы, благоухающие ароматами, словно в жаркий летний день. Увидел Эган и наряженную в шубку из горностаевого меха девочку лет десяти, кудрявую и зеленоглазую, словно юная русалка. Она увлеченно топталась по снегу и срезала ножницами увядшие цветы, бросая их в плетеную корзину у ног. С щелчком срезав очередную розу, она радушно и по-детски наивно улыбнулась, попросила незнакомого ей парня наклониться и приколола к его плащу распустившийся бутон. Бастард поцеловал ее крохотную ручку в пушистой варежке, вызвав очередную наивную улыбочку.

А потом он услышал низкий громкий лай и рухнул в сугроб под весом беснующейся от радости лохматой Пурги, которая, в отличие от регента Варезе и всей его свиты, уж точно тосковала по юному Кунице. Девочка рассмеялась и повисла на шее собаки.

Парня уже ждал запряженный конь — черный, словно беззвездная полночь, и лоснящийся роскошным блеском. Животное удерживал коренастый седобородый мужчина, щурящий на свету подслеповатые глаза и всем видом выражающий свое крайнее недовольство. Эган без труда запрыгнул в седло, натянул поводья, почувствовал безупречную чувствительность коня, танцующего на снегу от каждого движения всадника, словно морской демон. Он заметил, что одно из окон не закрыто шторами. С высоты второго этажа за ним наблюдал тот самый мужчина, что нашел его этой ночью в собственном поместье. Бастард пристыжено отвел взгляд и улыбнулся слугам. Сердце шумно стучало в груди.

— Спасибо за помощь, — склонил он голову. — Кажется, благодаря вам мне посчастливилось избежать страшной смерти на морозе. Смогу ли я когда-нибудь еще увидеть вашего господина? Я совсем не успел поблагодарить его.

— Молись, чтобы этого никогда не случилось, сынок, — буркнул коренастый, а хозяин поместья, стоило Эгану снова поднять взгляд, поспешно закрыл темные шторы и исчез, словно иллюзия.

Комментарий к Глава первая: «Княжеская охота»

* — в эпиграфе песня Тэм Гринхилл «Начало пути».

* Вервольф — он же вервульф, ликантроп, волколак. Человек, временно наделенный способностью превращаться в волка (на ранних стадиях ликантропии), либо уже регулярно принимающий звериный облик.

* Блуждающие огоньки — они же спанки, они же блудички, «свечи покойника», плюс еще с десяток вариаций названия. Чаще всего, особенно в славянской традиции, огоньки считаются душами покойников. Чем чище свет, тем безгрешнее душа умершего. Бывает, что огоньки приводят человека на смерть, но иногда они помогают отыскать верный путь, чем я и пользуюсь в этой главе. Как и большинство духов, нуждаются в благодарности за помощь.

========== Глава вторая: «Белое наваждение» ==========

«Проклят всеми и везде,

Мое имя позабыто,

Нет приюта мне нигде,

Двери для меня закрыты…»*

Вороной конь безошибочно выбирал путь и быстро вез Эгана прочь из леса, однако сколько бы парень ни пытался запомнить дорогу и как-то сориентироваться, у него не выходило ровным счетом ничего. Деревья казались ему совершенно одинаковыми; полотно снега надежно спрятало витиеватые тропинки. Прогнившие пни и камни, обросшие голубым мхом, накрыло льдисто-холодным одеялом, слепящим глаза в рассветном огне. Эган знал одно: к зачарованному поместью его могут вывести лишь духи или сам хозяин. Хозяин, даже не назвавший своего имени.

«Благородный господин…» — гласили аккуратные письмена на желтизне чуть смятой бумаги.

Парень горько вздохнул и коснулся пальцами белоснежной розы, приколотой к тонкому плащу. А на что он, в конце концов, надеялся? На то, что не представившийся принц из приторно-сладких девичьих сказок, молодой щёголь, поражающий холодной красотой, прыгнет на коня с мечом в руке и поскачет убивать за него чудовищ? Этих монстров в лице жестокого регента и его свиты, едва завидев незваного гостя? Что спрячет от всех глаз мира в поместье, которое не найдет и свора княжеских псов? Эгану стоило быть благодарным тому человеку хотя бы за то, что он позволил остаться на ночь и дал возможность выйти из леса живым. Не упрекнул. Не обвинил. Не отпустил в его адрес ни одной злой шутки. Даже не назвал безродным щенком, как это любил делать мрачный Киран Варезе. Он не сделал ему ничего плохого; проявил интерес, предоставив одну из лучших комнат, пропахшую нежными розами, и задержавшись у окна.

— Будь он некромантом, — прошептал самому себе парень, не веря сказанным словам ни секунды, — он убил бы меня на месте только за то, что я посмел войти в его комнаты. Не могут люди ошибаться. Мать не обманывала. Эти чернокнижники держат смерть в собственных руках… Пурга, поторапливайся же!

Пурга радостно залаяла и оторвалась от свежих заячьих следов, украсивших снежный холст вязью причудливого узора. Над головой Эгана стрелой промчался белый сыч, неведомо что забывший в минуты пылающего огнем рассвета после ночной охоты. Перед глазами на мгновение появился наблюдающий за гостем мужчина, замерший, словно мраморное изваяние, в не закрытом шторами окне. Его взгляд был таким же, как пасмурное зимнее небо, готовое разрыдаться панихидным снегопадом. Юный Куница тряхнул головой и подогнал коня, тщетно пытаясь не думать о хозяине кишащего призраками поместья — о наваждении с холодными глазами и ничего не выражающим лицом.

«Я искренне благодарен тебе за теплый прием, заботу Антеи, постель и коня. Благодарен за данный мне шанс пережить эту страшную ночь и проснуться на рассвете, чтобы продолжить свой путь…»

Стена леса мельчала за спиной, превращалась из неприступной пихтовой цитадели в тонкую полоску хвойного мрака. По заснеженной равнине, заботливо накрытому полю полыни и ковылей, конь ускорился и перешел в крупную рысь, самостоятельно выбирая дорогу. Он удивительно легко мчался по снегу, тонущему в зареве поднимающегося светила, таранил путь для Пурги и, казалось, не чувствовал усталости. Эган ощущал, как горят на морозе щеки, как колючие льдистые крупицы кусают кожу, как немеют без перчаток пальцы, но он видел шпили родового замка на ярком горизонте и понимал: он все еще жив. Бастард готов бороться за свое место под солнцем дальше.

«Наверное, я не заслужил еще одной поблажки Судьбы, но ты дал мне ее, и я снова благодарю тебя за эту возможность. Я о многом хотел бы сказать тебе. О многом спросить. Хотел бы объяснить, почему стал незваным гостем…»

Конь сбавлял темп, похрапывая на бегу. Пурга, вывалив из черной пасти мокрый алый язык, радостно скулила и размахивала пышным хвостом, когда Эган, натянув поводья, спрыгнул с седла на устланную истоптанным снегом дорогу к замку. Он достал из кармана сложенный вчетверо лист, вновь пытаясь закончить начатое письмо. Зачарованные фиолетовые чернила, подарок одного из воздыхателей, имени которого Куница не мог вспомнить и при всем желании, не замерзали и не заканчивались. Перо заскрипело по бумаге, прислоненной к седлу.

«Благородный господин,

я искренне благодарен тебе за теплый прием, заботу Антеи, постель и коня. Благодарен за данный мне шанс пережить эту страшную ночь и проснуться на рассвете, чтобы продолжить свой путь. Наверное, я не заслужил еще одной поблажки Судьбы, но ты дал мне ее, и я снова благодарю тебя за эту возможность. Я о многом хотел бы сказать тебе. О многом спросить. Хотел бы объяснить, почему стал незваным гостем.

Я приношу свои извинения за то, что потревожил твой покой и доставил хлопот. За то, что дал повод думать о дурных намерениях с моей стороны — это совсем не так.

И все же я хочу извиниться лично и узнать твое имя, увидеть тебя хотя бы еще раз.

Каждый третий и пятый день недели, ровно в полночь, я буду приходить на берег Волчьего озера и ждать до рассвета.

Надеюсь встретить тебя там.

Эган Скурта.

Куница.

Бастард».

В уголке письма парень, окунув перо в чернила, нарисовал шипастую белую розу. Просушив бумагу, снова сложил ее вчетверо и прикрепил к луке седла. А затем, хлопнув коня по крупу, поспешил наперегонки с Пургой по знакомой дороге в холодный старый замок, тянущийся башнями к самому небу, что полыхало красками, словно беснующийся лесной пожар. Он готов был молить Богов о том, чтобы время пролетело как можно быстрее, а таинственная полночь дала приказ седлать лошадь и мчаться по снежной долине, по грюнденбержскому лесу к Волчьему озеру, скованному прозрачным льдом.

Он не знал, что ему придется провести не одну ночь на безжизненном берегу, где слышен плеск чистейших вод, скрывающих древний волшебный город, и тихое пение асрай*.

***

— Доставь письмо Ириде Блайс, — тихо произнес некромант, привязывая сверток с личной печатью к лапке сокола, сияющего золотыми глазками. — Поторопись. Дело срочное.

Сокол стремительно вылетел в раскрытое окно и спустя считанные мгновения превратился в темную точку на фоне неба в цветах вечерних сумерек. Вскоре исчезла и она, слившись с подступающим мороком. Хозяин поместья уже в который раз посмотрел на бумагу, исписанную фиолетовыми чернилами, задержал взгляд на розе в углу листа и прошелся по комнате, напряженно думая. Полы шелкового халата чуть слышно прошуршали. Шут и Чума, растянувшиеся у камина, протестующее заголосили, требуя внимания к своим кошачьим персонам.

В этот момент Орель не услышал бы и криков умирающих, четвертуемых в рассветный час на главной площади в богатом Вальдэгоре.

Некромант чувствовал запах, исходящий от мятой бумаги. Точно такой же запах, который он ощущал, встретившись с бастардом — до смерти перепуганным и замерзшим, как южный цветок на лютом морозе. Лошадиный пот, псина, душок страха, полынь, сено и ветер. Настоящая юность, пышущее силой тело, тот живой взгляд карих глаз с янтарным отблеском… Но была в той мешанине ароматов очень странная, сбивающая с толку примесь, которую он уже встречал однажды. Парень пах магией. Ни на что не похожей магией. А если Орель Белькастро чего-то не понимал в своей жизни, то это напрочь лишало его покоя и выводило из себя, доводя до белого каления, припадков намеренной жестокости и опасного бешенства. Чума, потянувшись, вальяжно проплыла по комнате черным призраком и принялась настойчиво тереться о хозяйские ноги, распевая низко мурчащие песни. Некромант, выдохнув, поднял кошку на руки и присел на край кровати, хмуря брови и морщась. Эта головоломка в лице мальчишки со странной эманацией* сводила его с ума.

— Знаешь, Чума, — на свой манер тихо заговорил Орель, почесывая мягкий кошачий загривок, — я точно когда-то ощущал нечто подобное, клянусь тебе собственной головой. Меня тошнит от ощущения, что ответ на многие вопросы касательно мальчика лежит под носом. Будет замечательно, если Ирида поторопится.

Лохматый кот по имени Шут, до глубины души оскорбленный недостаточным вниманием к своей усатой персоне, присоединился к образовавшейся компании и юркнул под руку некроманта, тычась холодным мокрым носом в ладонь, словно пес. Белькастро кисло улыбнулся и, бросив равнодушный взгляд на чернеющее окно, лег в кровать, внезапно вспомнив, что так и не уснул после встречи с незваным гостем. Удивительно, но ему совершенно не хотелось отдыхать. Лишь головная боль давила на черепную коробку, излишне раздражая и подбрасывая поводы для недовольства.

— Скурта, Скурта, Скурта… — прошептал некромант. — Хольгер Скурта… Тот образцовый князёк, мелкая сошка с благородной душой воина. Жена, наследнички и красивая смерть в бою… Почему мне кажется, что я упускаю что-то принципиально важное? Никогда не слышал о бастардах в их роду. Надо бы чаще расспрашивать Ириду о местных сплетнях. Как считаешь, Шут?

Шут утвердительно мявкнул и, забравшись на хозяйскую грудь, пустил когти в серебро шелкового халата. Дорогую ткань, струящуюся прохладой, украсили затяжки и торчащие нитки. Орель прикрыл рукой глаза, чувствуя, как головная боль неумолимо усиливается, отчаянно пульсируя и покалывая острыми кончиками пары сотен иголок. А ведь он даже не колдовал последние сутки! Что с ним станет, если придется снова призвать Силу?.. Нашарив в кармане граненый флакончик, переливающийся сиренью и перламутром, некромант сделал крохотный глоток, морщась от осточертевшего вкуса. Да, так, определенно, станет легче. Не сразу, конечно, но лучше синица в рукаве, чем журавль в небе. Сквозь комнату проплыл безликий призрак, оставивший холодный след смерти на украшенной старинной гравюрой стене. Некромант знал, что сейчас, после принятого эликсира, его глаза заполняются жемчужной белизной, страшно мерцающей в темноте.

— Я точно знаю о нем что-то, — произнес Орель, чувствуя, как перед глазами вихрится муть от принятого снадобья, парой капель которого можно убить дюжину лишенных чародейского дара людей. За долгие годы своей жизни он так и не смог побороть аллергию на магию, вынуждающую постоянно поддерживать организм. — Этот мальчик… Он будто и сам не понимает, что за Сила плещется в его теле, заполняя эманационные пути… Даже самый искусный чародей не проникнет в мое поместье незамеченным, а простой человек, сломав замок, войдет лишь в покосившийся домишко, скрипящий обветшалыми стенками. Что же ты такое, бастард? Что ты такое, раз все призраки этих стен приняли тебя за равного?.. Не ищи со мной встречи, ибо ничем хорошим это для тебя не кончится, юный Куница. Поверь Серебряному Лису. Серебряный Лис знает себя уже много лет.

***

— Ах, вы! Сукины дети! — взревел дородный старик, пытаясь подняться на ноги и схватиться за топор. — Поубиваю к чертовой матери, выродки этакие!

— Да ты никак совсем рехнулась! — ахнул Эган, пытаясь угнаться за младшей сестрой. Он уже почти не слышал, что кричит им вслед торговец рыбы, чей лоток они успешно перевернули, но отчетливо ощущал, как ухает сердце в груди и горят от стыда кончики ушей. Катарина звучно смеялась, поддразнивала парня «трусишкой» и гнала лошадь по узкой улочке, где едва разойдется пара конных. Они не разошлись, в любом случае, и теперь торгашу до вечера придется собирать с истоптанного снега одеревеневших на морозе рыбин, выпучивших неподвижные глаза и раскрывших рты.

— Подгоняй свою клячу, Куница! Не то снова проиграешь!

— Карман шире держи!

— Много болтаешь!

Катарина, ударив бока вороной кобылы Фурии, помчалась вперед по улочке, вынуждая прохожих вжиматься спинами в стены домов, и Эган рванул следом, подстегивая глупого мерина плетью. От грохота копыт, долбящих по заснеженной дорожке, в богатых домах дребезжал начищенный хрусталь, а в хибарках поскромнее стучали боками глиняные горшки. Фурия с храпом вильнула задом и резко взяла вправо, поворачивая к установленному финишу — входу на пышную ярмарку, что разбрасывала цветные шатры и искрящиеся побрякушками лавочки каждую зиму. Парень едва вписался в поворот и чуть не вылетел из седла, но чудом удержался и помчался за сестрой, стремительно сокращая расстояние. От морозного ветра слезились глаза и закладывало уши. Нет, сегодня он точно опередит эту юную пустельгу*!

Его мерин, разогнавшись, держал завидный темп и летел, как выпущенная стрела, рассекающая серебристым наконечником ледяной воздух. Совсем скоро он подберется к Катарине так близко, что до ее спины можно будет дотянуться рукой! Бастард был уже на волосок от победы, как вдруг вскрикнул и натянул поводья, поднимая своего Плешика* на дыбы. Плешик завизжал, как сумасшедший, замотал головой, начал заваливаться назад, заплясал на задних ногах, молотя передними в воздухе. Эган рванул поводья и, удержавшись в седле, больно ударился вместе со скакуном, влетевшим в каменную стену пепельно-серым боком. Выскочивший на дорогу в такой неподходящий момент мальчик расплакался, сжимая ручонками в затасканных рукавичках ушибленную коленку.

— Эй, птаха! — окликнул его Куница, кое-как выбравшись из седла и, хромая, добравшись до мальчишки. — Ты не убился?

Тот громко всхлипнул носом и стыдливо смахнул с грязных щек соль выступивших слез.

— Куда ж ты такой вылез, щеглёнок? Перед собой смотреть надо! А если бы я тебя задавил, ну? Но-но, не реви! Слушай, ты меня прости, парень!

Мальчик, вжимаясь лицом в плечо бастарда и чувствуя, как чужие пальцы успокаивающе треплют его спутавшиеся волосы, быстро перестал дрожать. Вскоре он совсем успокоился, напрочь позабыв об ушибленной коленке и том, как еще пару минут назад едва не попал под копыта. Катарина, развернув Фурию, быстро настигла их и теперь уже вместе со старшим братом прижала к себе незадачливого щеглёнка. Тот наконец рассмеялся и выпутался из двух пар рук, утирая лицо, а потом и вовсе убежал по своим делам, как юркий мышонок.

— Ты же понимаешь, что все равно проиграл? — подняла бровь Катарина, поднимаясь со снега и отряхивая одежду.

Эган обреченно кивнул и, привязав Плешика к коновязи, поплелся рядом с сестрой на голосящую сотнями ртов ярмарку, уже разбросавшую свои шатры и открывшую чудные лавочки. Он заметно прихрамывал. Девочка довольно ухмыльнулась, толкнула старшего брата в плечо:

— И не делай таких мин, пожалуйста! Тебя не украшает! А теперь, пока мы будем искать мои любимые карамельные орешки, за которые ты, конечно же, заплатишь, расскажи: кого же ты все-таки встретил в том лесу, Эган? Из-за кого ты на этот раз так вздыхаешь? Уже и не помню тебя таким, братец. Темнишь.

Бастард нахмурился, но утаивать от сующей нос во все его интрижки сестры уже ничего не хотел. Даже если он промолчит сейчас, эта хитрющая пустельга обязательно развяжет ему язык чуть позднее и вывернет всю душу наизнанку, прежде чем успокоится.

— Ну? Ты будешь рассказывать или мне до утра ждать? Я вся внимание, — напомнила девочка, поправляя растрепанную косу.

— Я не могу рассказать о нем много, — вздохнул наконец Эган, уже видя вдалеке торговца обжаренными в карамели орешками, которые он пообещал сестре за победу в споре. — Он мне даже имени своего не назвал. Понятия не имею, встречу ли я его хоть когда-нибудь снова. А хотелось бы.

— Так понравился?

— Спрашиваешь! Даже молодые княжичи из окружения Кирана вряд ли смогут с ним потягаться! Выхоленный, как чистокровный жеребец, молодой, осанистый и холодный, как горный лед. Его хочется разгадать, понимаешь? Я каждую ночь вижу во сне его равнодушные серые глаза. Он не человек, Рина. Он как минимум чародей. Прямо как Ирида Блайс. Но, знаешь, я почти не сомневаюсь, что…

Катарина Скурта остановилась, взяла брата за руку и посмотрела в его глаза. Точно такие же, как у их отца, покойного Хольгера, как и у нее самой — большие, глубокие, карие, с плещущимся янтарем внутри. Она видела, что Куница мечется из стороны в сторону, как пойманная в сети водяная нимфа. Что ему по-человечески страшно и в то же время любопытно. А еще — обидно. Обидно, что тот некто отрезал все пути, ведущие к себе, и даже не представился.

— Но «что»?

Эган закусил губу и медленно вдохнул, а затем, наклонившись к ушку девочки, тихо прошептал, боясь ненужных взглядов или, того хуже, настоящей опалы:

— Я почти не сомневаюсь, что тот мужчина некромант.

Он ожидал чего угодно: порицания сестры, оплеухи, ее страха или презрения. Она могла просто оборвать его на полуслове, развернуться и уйти, напакостить ему на досуге, но Катарина, эта бесстрашная девочка пятнадцати лет, прошедшая с Куницей огонь и воду, только улыбнулась и удовлетворенно кивнула головой:

— Просто будь осторожнее и слушай свое сердце.

Конечно же, Рина Скурта потребовала у Эгана целый мешочек орешков, за который он выгреб почти все имевшиеся у него в карманах деньги, но потом, сжалившись, все-таки поделилась. Они шли по ярмарочным рядам и не без любопытства рассматривали товары лавочников из самых отдаленных уголков Северной империи. Глаза разбегались: чего тут только не было! Шелковые перчатки и батистовые платочки, кольца, сережки и ожерелья, полуторные мечи из лучшей стали и метательные ножи с идеальной балансировкой, ломтики сушеных фруктов в сахарной пудре, богатые ткани, фибулы*, конские сбруи, лучшие луки. Здесь продавали чудесных статных коней, цена за которых заставляла холодеть изнутри, здесь показывали в плену зачарованных клеток настоящих фениксов и фальшивых единорогов, понуривших белые головы к нераздвоенным копытам*. Катарина довольно хрустела орешками и мычала под нос избитый мотив. Эган крутил головой, отчего-то надеясь увидеть лицо безымянного хозяина мрачного поместья, по швам идущего от заполнивших его костей, призраков и нежных белоснежных роз.

— А что твоя Циара? — спросил Куница, вспомнив немую девушку, прислуживающую в замке Скурта. Уроженка Юга с фамилией Тервель ранила душу его несчастной сестры вот уже второй год, не отвечая и толикой взаимности на чувства княжны.

— «Моя» Циара совсем на меня не смотрит, — вздохнула девочка и убрала за ухо выбившуюся прядку. — Но, знаешь, ведь уже довольно скоро на небо взойдет полная зимняя луна и пробудит своим светом снежные цветы! А ты прекрасно знаешь, что…

— Букет снежных цветов, собранный в зимнее полнолуние, покорит любое сердце, — закончил Эган, улыбаясь. — О, Рина, смотри! Там предлагают поразить пару мишеней из лука, а у меня как раз осталась мелочевка. Пошли, поставлю тех неумех на их законное место!

Монеты зазвенели, прокатившись по обшарпанному столу хозяина развлечения, и уютно прижились в его тугом кошельке. Бастард, хитро усмехнувшись, взвесил в руке отличный кленовый лук и выбрал из колчана три стройных стрелы, похожих друг на друга, как сестры от одной матери. Мишень стояла в тридцати шагах от него — человекоподобный мешок с угольным кругом на внушительном пузатом теле. Эган натянул тетиву, выдохнул. Разжал пальцы.

Стрела со свистом поразила самое сердце мишени, и наблюдающие за ним молодые парни, охотники и балагуры, присвистнули, кое-что слыша прежде о талантах молодого бастарда. Он прицелился снова и спустил тетиву быстрее, чем в прошлый раз, но с тем же успехом: вторая цель была поражена так же безупречно, как и предыдущая. Катарина не без удовольствия наблюдала за тем, как ее брат мастерски управлялся с луком. А еще она гордилась, что именно он, один из лучших стрелков княжества, учит ее столь тонкому ремеслу втайне от строгой матери и предвзятого отчима. Назло высокомерному Арману. К разочарованию старшей сестры Кардели Скурта-Марано.

Эган поднял лук в третий раз, медленно выдохнул, нашел глазами последнюю мишень. Он готов был спустить тетиву, победить, забрать свой выигрыш, как вдруг дернулся и промазал, угодив стрелой в мерзлую, укутанную снегом землю. Наблюдающие за ним парни охнули от неожиданности. Катарина изумленно вздохнула. Даже хозяин лавки развлечений покачал головой, недоумевая, когда парень, подававший такие надежды, вдруг сделал столь неудачный выстрел.

А Куница, забыв собственное имя, уронил в ноги лук и смотрел на то, как облаченный в светлый плащ всадник на белоснежном коне теряется в пестроте ярмарки. Кто-нибудь мог бы сказать: «В этих землях можно встретить как минимум сотню мужчин на белых лошадях. Даже облаченных в богатый плащ и меха рыси». Но Эган точно знал, что только у одного есть столь отрешенные серые глаза.

Когда он вспомнил, как дышать, и решился броситься следом, всадник уже исчез, словно белое наваждение. Деньги бастард проиграл.

Однако гораздо важнее то, что он уже во второй раз упустил шанс узнать имя Серебряного Лиса.

Комментарий к Глава вторая: «Белое наваждение»

* — в эпиграфе песня Тэм Гринхилл «Черный ветер».

* Асрая — шотландская водяная фэйри, обитающая в глубоких озерах. Больше всего асраи любят лунный свет и ненавидят человека. Они обитали в Волчьем озере еще в адептовских главах.

* Эманация — в данном контексте магические колебания, чародейское излучение, «фон» чар.

* Пустельга — хищная птица.

* Плешик — от слова «плешивый» :) Нет, мерин Эгана не пошел плешью в прямом смысле, эту кличку он получил за пепельно-серую расцветку, играющую тонами и пятнами)

* Фибула — застежка для одежды, также выполняющая роль украшения. Фибулой очень удобно закреплять плащ.

* Единороги в клетках были ненастоящими именно потому, что опускали головы к нераздвоенным копытам. Чаще всего этих сказочных существ изображают с раздвоенными «козьими» копытами.

========== Глава третья: «Отголоски прошлого» ==========

«Иду, как в тумане,

Услышав едва твой голос вдали.

Как море,

Как тайна

Меня за тобой

Идти он манит,

Ты сон мой…»*

Когда он раскрыл глаза, сбегая от объятий сна, за окном только лишь тлели зимние утренние сумерки — приглушенный кобальт неба и молочная муть густеющих облаков. Хотя бледное солнце и подбиралось робко к мрачной линии горизонта на востоке, оно обещало утонуть до конца дня в тяжелых тучах, наверняка несущих очередной снегопад. Орель не мог вспомнить, когда заснул этой ночью. Он не без сожаления окинул взглядом пустующую половину кровати, кое-как поднялся в постели, потирая виски и беспокоя растянувшихся на мехах котов. Не лучшее начало дня.

Некромант заметил, что в вазе не сменили воду для благоухающих нежным ароматом роз — значит, малышка Филиппа все еще нежится под одеялами, и сам он в который раз открыл глаза чуть свет. А еще он заметил, что стук в дверь ему не померещился во сне. Орель вообще не мог отыскать в памяти тот момент, когда ему последний раз хоть что-то снилось.

— Войди, Фабьен.

Дверь с тихим скрипом открылась, и в комнату вошла молодая служанка, которая явно проснулась совсем недавно, судя по заспанным глазам и кое-как уложенной буре черных волос. Она приветливо кивнула головой, машинально выбросила скомканные бумаги со стола некроманта и подхватила пальцами опавший белоснежный лепесток, еще не потерявший нотки нежного аромата. Что же, на этот раз хотя бы не менять горы постели после хозяйских утех. В последнее время это стало знатно досаждать.

— Ирида Блайс прибыла несколько минут назад, — наконец произнесла она, открывая окно и впуская в комнату свежий морозный воздух, от которого в голове сразу стало чище, а бледная кожа покрылась мурашками. — Сказала, что если заставите ее ждать, вместо молоденького мальчика пришлет вам сифилисного старикашку, так что поторопитесь. Она уже приступила к вину.

Орель вымученно вздохнул, запустил в волосы черепаховый гребень, ни секунды не воспринимая очередной фортель Ириды за шутку, ведь с чувством юмора у его подруги было из рук вон плохо. Она примчалась гораздо раньше, чем он мог предположить, учитывая ее занятость. А значит, дело, касающееся юного бастарда, куда серьезнее, чем могло показаться на первый взгляд. Некромант бы сильно слукавил, сказав, что его нисколько не мучает болезненное, пожирающее с потрохами любопытство. Он мог часами торчать перед зеркалом, прочесывая волосы и втирая в кожу чародейские штучки, однако на этот раз уложился в несколько минут и, даже не переодевшись, спустился вниз. Чародейка действительно была на месте и медленно пила брусничное вино, переливающееся в хрустальном стакане кровавым алкогольным озерцом.

Она подняла на некроманта большие, черные, как беззвездная полночь, глаза. Растянула в ехидной улыбочке губы, густо накрашенные темно-коралловым. Хитро прищурилась. Блайс выглядела так же безупречно, как и всегда — в платье цвета бирюзы и морской пены, в короткой шубке из меха серебристо-черных лисиц. В ее темно-каштановых волосах искрился дорогим перламутром глубоководный жемчуг. Во взгляде играла колкая насмешка.

— Ты что, действительно ничего не помнишь об этом мальчике? — слёту спросила чародейка, по-хозяйски наливая вино во второй хрустальный бокал, сияющий в рассветном полумраке комнаты. Орель отрицательно покачал головой. Он сел напротив гостьи и не без удовольствия приложился к напитку, смакуя терпкий ягодный вкус.

— А должен?

— О, мой дорогой, такое вряд ли забывается! — рассмеялась Ирида, играя ниткой жемчуга на шее. — Конечно, я могла бы списать твое подозрительное беспамятство на количество людей, отдавших щедрые деньги за твои специфические услуги. Могла бы сделать вид, что не знаю тебя полжизни. Хотела бы полагать, что ты валяешь дурака и просто соскучился по мне, придумал новый повод встретиться. Ведь так, Лис?

Орель, криво усмехнувшись, кивнул. Чума, появившись в дверях, быстро пересекла комнату и запрыгнула на хозяйские колени, громко мурлыча и норовя потереться черной мордой о бледное лицо некроманта. Тот решительно отказался от подобных нежностей и опустил пальцы на мягкий кошачий загривок, ероша холёную шерсть.

— Я всегда рад видеть тебя в гостях, Ирида, — произнес Лис, — и ты прекрасно об этом знаешь. Но я действительно не могу понять, почему мальчишка кажется мне смутно знакомым. И дело не в том, что он и вправду чем-то похож на Хольгера Скурту. Ты живешь при княжеском дворе уже не первый год, и, думается мне, наверняка кое-что знаешь.

— Имя Ингрит Скурта говорит тебе о чем-нибудь?

Перед глазами некроманта моментально появилась темноволосая вдова с жестким взглядом и напряженными тонкими губами, некрасивыми руками, сияющими золотом колец. Он прекрасно был осведомлен о том, что Ингрит все годы замужества дергала ныне покойного Хольгера за невидимые ниточки и управляла им, словно марионеткой, завоевывая чужими руками богатство, влияние и новые территории. И хотя в последнее время о ней мало что говорили, еще несколько лет назад она серьезнейшим образом вмешивалась в дела супруга, выставляя его не в лучшем свете.

— А заказ на редкий яд, озолотивший тебя десять лет назад? Ничего не всплывает в памяти, дорогой дружок? Совсем никаких соображений?

Некромант перестал гладить кошку, поднял на чародейку большие, невыразимо холодные серые глаза, вдруг наполнившиеся отблесками давно забытых событий. Сложно даже предположить, сколько ядов он изготовил хотя бы за последние несколько лет, но, конечно же, он не забывал об уникальных заказах, вынуждавших неделями искать необходимые травы и редкие минералы, рисковать жизнью, корпеть над формулами, а потом прожигать полученное золото с лучшими юношами империи и роскошным вином.

— Тот яд… — прошептал Орель. — Яд на слюне василиска и крови единорога… Цикута, белладонна, призрачная пыль, борец, бузина, эссенция смерти… Чертовски тонкая работа и ни единого шанса создать противоядие. Я помню этот заказ и цену, которую назначил за него. Помню, как мне заплатили, не торгуясь ни секунды. Только не говори мне…

— Мой дорогой, десять лет назад ты изготовил безупречный яд для друидки по имени Ариадна Урсу, а после ее смерти безмятежно купался в вине и менял самых дорогих мальчишек империи, как перчатки. Но если ты и сейчас не понимаешь, к чему я веду, то слушай меня внимательно и старайся не забывать о таких важных вещах! Ариадна — любовница Хольгера и родная мать Эгана Скурты. Урсу сущим чудом не успела сделаться бесплодной, связав жизнь с магией, за что и заплатила собственной жизнью. Надо же было беспечному князьку притащить малолетнего сынка в замок и заявить о том, что он — его плоть и кровь! Надо же было так оступиться и буквально собственными руками потуже затянуть петлю на шее друидки, а затем превратить жизнь юнца в бесконечный кошмар!

Не то чтобы Орель совсем не был осведомлен о жизни знатных господ. Отнюдь, его близкие друзья и совсем незнакомые мальчишки часто приносили с собой самые громкие новости империи, считая личным долгом знать интимные подробности жизни влиятельных персон. Тем не менее, история Хольгера и Ариадны каким-то образом обошла его стороной, в то время как по городам и весям она шуршала сплетнями и тонко пела балладами талантливейших бардов. Никто и подумать не мог, что до безобразия правильный князь, благородный и преданный супруге всем сердцем, однажды полюбит другую женщину, находясь в священном браке и уже имея подрастающую дочь по имени Кардель. Никто не ожидал, что однажды Хольгер оступится и получит страшную рану на княжеской охоте.

Ничего не предвещало беды. Сильный и молодой князь был в прекрасном расположении духа, предвкушал знатное развлечение и славную добычу. Что и говорить, он словно с ума сошел, когда в лесу мелькнула бурая щетинистая спина гигантского кабана-секача, чьи глаза были налиты дикой кипящей кровью, а желтые клыки могли вспороть волчье брюхо. Хольгер что есть мочи припустил хрипящего коня, натравил озлобленных псов, заходящихся визжащим лаем. Уже поднял тяжелое копье, готовое пронзить огромное сердце яростного вепря, как сама Судьба сыграла с ним злую шутку.

Искусный наездник не удержался в седле, когда конь споткнулся о раненого, взвывшего болотной выпью пса, чьи дымящиеся внутренности волочились по свежему снегу. Белое полотно таяло и становилось алым. Хольгер рухнул на землю, едва не пропоров себя собственным копьем, кое-как выбрался из-под беснующегося, дико ржущего, завалившегося набок скакуна, но не успел даже вскрикнуть, как и сам попал на кабаньи клыки.

В тот день его спасла случайность. Главный княжеский ловчий сущим чудом смог убить разъяренного секача с окровавленной мордой и неутолимой жаждой свежей плоти. Раненого Хольгера приволокли в замок Скурта истекающим кровью и прощающимся с жизнью. Писец уже составлял завещание под шепчущую диктовку смертельно бледного, умирающего князя, а Ингрит готовилась к похоронам, распоряжаясь казной и трубя в каждом уголке княжества о том, что благородный господарь готовится покинуть мир земной. И ее голос был услышан. Ариадна Урсу явилась, словно крупица ослепительного света в холодном царстве предсмертной тьмы.

Она была молодой друидкой, еще не прошедшей свой Путь. Она знала до слез мало в сравнении со старейшинами, этими убеленными прожитыми годами верховными друидами, но и без того умела многое. Ее сил уж точно хватило на то, чтобы вытащить умирающего князя из объятий Смерти, облаченной в белый саван, что уже стояла у изголовья его кровати, скалила желтые зубы и потирала костлявые руки, так и норовящие утащить чужую жизнь как можно скорее. Ариадна была такой маленькой, невысокой, худенькой и хрупкой, что казалась совсем еще девочкой в свои двадцать шесть. Зеленоглазая, с распущенными темными волосами до самых колен, в изношенном тряпье цвета опавшей листвы и жухлых трав она вошла в жизнь Хольгера, чтобы украсить ее самыми прекрасными чувствами из всех, что когда-либо испытывал человек. Урсу подарила князю сначала исцеление, потом любовь, а затем и сына, поразительно похожего на нее всем, кроме цвета глаз.

Хольгер любил Ариадну и подаренного ей первенца-сына настолько безумной любовью, что дал бастарду княжескую фамилию, а потом и вовсе поведал о своих чувствах к другой женщине собственной жене, каясь в содеянном и вымаливая прощение. Он на коленях просил Ингрит принять в родовой замок десятилетнего Эгана, ибо друидка больше не могла совмещать свое тонкое ремесло и заботу о сыне. Он добился согласия супруги и поверил в чистоту ее намерений.

Действительно, Ингрит ни разу не подняла руку на бастарда и позволила ему расти и играть с собственными детьми, есть с ними за одним столом, хотя упорно не замечала его существование и не дарила и толики любви и ласки. Но в отношении Ариадны она была настроена иначе. Иначе настолько, что в скором времени выгребла из казны чудовищные деньги, обратилась за помощью к некроманту и добилась своего. Эган остался без родной матери, будучи десятилетним мальчиком.

Орель отпил немного вина, поднял взгляд на окно, за которым развеялись утренние сумерки, превратившись из кобальтово-пепельного марева в серо-белую муть. Теперь он понимал намного больше, вспомнив и заказ Ингрит, и яд, и лицо бастарда, так напоминающее мягкими чертами покойную ныне Ариадну Урсу. А еще он понимал, почему эманация Эгана показалась ему столь странной. Парень был не кем иным, как чародеем.

— Он эманирует, как сумасшедший, словно никогда не учился контролировать магию. Он не истинный колдун, но наверняка так же бесплоден и вечно юн, как и мы, — произнес некромант, почесывая кошачью спину, лоснящуюся, словно шелк. — Ты никогда не говорила мне, что в роду Скурта имеется столь необычный мальчик.

— Не знала, что тебя интересуют благородные мальчишки, в чьих жилах бежит кровь миролюбивых друидов и бесшабашность прожженных вояк, — заметила Ингрит. — Это противоречит самой твоей сущности, мой искушенный любитель развращенных, опустившихся на самое дно шестнадцатилеток.

Некромант фыркнул, сдувая прядь волнистых каштановых волос с лица; громче, чем следовало, стукнул бокалом о поверхность стола, и в его глазах блеснула серебристым кинжалом злость. Чума, дрогнув от покалывающей эманации хозяина, спрыгнула на пол и моментально скрылась в лабиринте бесконечных коридоров поместья. Ирида усмехнулась. Иногда она начинала забывать о том, что ее друг умеет что-то чувствовать и показывать это.

— Ты очень умен и опытен, мой дорогой друг. За твоими плечами десятилетия практики и тысячи прочитанных книг. Предназначение не сводит людей так просто, и ты веришь в это не меньше, чем я. У тебя серьезный должок перед мальчиком, Орель. И ты понимаешь это. Понимаешь, хотя стараешься быть похожим на Аделарда с его бесстрастностью и льдом души.

— Я спас ему жизнь, — напомнил некромант. — Приютил в собственном поместье, позволил переждать ночь и с почестями проводил. Мои руки чисты, Чайка. Ничего я ему не должен.

Ирида пропустила фамильярничество Белькастро, накрутила нитку жемчуга на палец, растянула яркие полные губы в еще более ехидной улыбочке.

— Ты хоть самому себе веришь, Лис?

Орель промолчал. Выпил. Откинулся на спинку тяжелого стула, обшитого бордовым бархатом. Запустил в волосы пальцы, унизанные кольцами из белого золота.

— И хотя он действительно ничем не напоминает мне твоих юных куртизанов, задумайся о том, чтобы узнать Эгана поближе, — наконец сказала Ирида, глядя прямо в глаза некроманта. — Может, он и бастард, но его кровь ничуть не менее родовита, чем та, что текла в жилах его отца. Мальчик начитан, образован и весьма талантлив. Он скрывает завидный магический потенциал и не швыряется магией лишь по просьбе почившего Хольгера. Днем с огнем не сыскать стрелка лучше. Не мне говорить тебе о том, что ко всему прочему бастард и лицом вышел.

— Не пытайся сводить меня с ним, Ирида, — предупредил Орель, однако образ сосредоточенного юноши, что безошибочно поражал цели на галдящей ярмарке, маячил перед глазами отчетливой картинкой. — Я никогда не свяжу свою жизнь с кем-либо. Я — некромант. Я — господарь перекрестка мира Живых и Мертвых. Никто не заслуживает мучений любить таких, как мы, Чайка. Даже чародей. Даже такой, как Эган.

— Я не заставляю тебя обручиться с ним, — поставила точку чародейка, поднявшись из-за стола и остановившись у дверей, ведущих прочь из комнаты. — Но я категорически рекомендую прислушаться к моему совету. Ты скоро зачахнешь со своими мутными любовниками, Лис. Ты догораешь, словно умирающий костер. В сравнении с тем шалопаем, они и гроша ломаного не стоят — твои бестолковые мальчишки, боящиеся тебя, как огня, и потакающие каждому слову за звонкую монету. Я бы с удовольствием посмотрела на то, как Куница приструнит твое занудство. Помяни мое слово, ты еще не раз его встретишь. Ты задумаешься о том, что я сказала. И поймешь, что я была права. Как всегда права.

— Много болтаешь, Ирида.

— Могу себе позволить, — и она вышла из комнаты, громко хлопнув дверью и исчезнув из поместья так же неожиданно, как и появилась. Лишь белая чайка взмыла над крышей поместья и вскоре растворилась в серой мгле пасмурного неба.

А Белькастро, опрокинув последний бокал вина, тихо выругался и ушел к себе.

Ведь Ирида знала его слишком хорошо, чтобы бросаться пустыми словами и без причины читать некроманту нотации.

***

За час до полуночи, мышью прошуршав по потайным ходам старого замка, Эган Скурта покинул холодные каменные стены, поросшие мхом, плесенью и покрытые вековой пылью. Однажды Хольгер показал своему подрастающему сыну секретные коридоры и скрытые двери, уверяя, что когда-нибудь ему непременно придется обратиться за помощью к таким мудрёным дорожкам, чтобы миновать строгую мачеху, обойти стражу и прошмыгнуть к юным красавицам. Хольгер не знал, что Куница, будучи еще пятнадцатилетним мальчиком, строил глазки молодым баронам и мог весьма успешно приударить за симпатичными пажами. Знал бы — почил раньше.

— Шевелись, Эган! — шикнул знакомый голос из кромешной темноты ветхого закоулочка. — Если Имран пронюхает, чем мы тут занимаемся, он с нас три шкуры спустит! Я уже видел его мордоворотов здесь, чуйка у меня на это дело!

— Тише ты, Гектор! Будешь так голосить — и правда сбежится вся замковая стража! Давай своего коня!

Гектор Счастливая Карта, Картежник Гектор, молодой рыжий игрок, плут и повеса, протянул поводья своему лучшему другу. Он нагло ухмыльнулся, уже предполагая примерно, что опять затеял Куница, раз воспользовался потайным ходом, выпросил у него приличного коня и сам заметно прихорошился. Нет, что-то очень интересное затеял этот авантюрист, можно не сомневаться! Что-то более занимательное, чем поймать под утро юного осоловелого конюха!

Эган запрыгнул в седло, чувствуя под собой фантастическую силу и безупречную грацию каракового коня, нервно машущего пышным хвостом до самых бабок. Он бы и своего Плешика с удовольствием взял, да если кто-то увидит, как он выезжает верхом прямо из конюшни на собственном мерине, тут же доложат регенту — не жди добра. Гектор перехватил уздцы, остановил животное, улыбаясь в лицо бастарда.

— Куда ж ты такой собрался, Эган? Мало тебе здесь ребят?

— Не твое дело, дружище, — подмигнул парень, отбирая поводья. — Если будут вопросы, знаешь, что говорить. Ну, а я помчался! Не жди раньше рассвета!

Послушный конь сорвался с места и припустил в сторону древнего леса стройной темной стрелой. Стражники испуганно застыли на месте, увидев промчавшуюся тень, а когда опомнились, ловить было уже некого, да и не различить теперь в полуночном мраке лица всадника, легшего в галопе на конскую шею. Караковый нес его по снежному полю удивительно легко и быстро, поднимая за собой льдистую, обжигающе-холодную пыль, и чернеющий на горизонте замок становился все меньше и меньше, пока не превратился в кукольный домик, а потом — исчез. Морозный ветер кусал за алеющие щеки и заставлял темные глаза слезиться. Эган чувствовал, как сильно у него в груди колотится сердце, взволнованное скорой встречей с тем, чьи глаза он видел во сне и вчера, и сегодня. Он отчаянно пытался придумать, что скажет при встрече. Лишь примерно предполагал, как отреагирует на его появление немногословный хозяин поместья. Мечтал о том, чем закончится эта ночь, но не позволял себе озвучить собственные мысли даже шепотом. Кровь бурлила в венах, как закипающий алкоголь — выдержанное вино, пропахшее зимними ягодами и душными травами лета. Куница чертовски волновался и решительно не знал, куда деть это волнение.

Кроны деревьев сомкнулись темным куполом над его головой, тихо поскрипывая корой на морозе, треща цепляющимися друг за друга ветками-пальцами. Снег весело хрустел под копытами коня, где-то неподалеку заискрила длинными усиками огненная кошечка, довольно сощурившая пылающие золотом глаза. Животное пошло медленнее, почти самостоятельно выбирая путь к озеру, что широко раскинулось под полуночным небом, на коем не сияла серебром ни одна звезда. Его ровные берега, его толстый лед, скрывающий чистоту воды и древний волшебный город, были уже совсем близко.

— Я не нахожу себе места с тех пор, как увидел тебя, — тихо произнес Эган, всматриваясь в бесконечные стволы деревьев и теплее кутаясь в плащ. — Что со мной будет, когда я увижусь с тобой снова? Что случится, когда ты назовешь мне свое имя?

Куница, совсем потеряв покой, стегнул животное плетью и заставил ускориться. Копыта стали тонуть в белых ворохах чаще и глубже. Конь фыркнул и легко перемахнул через поваленное дерево, занесенное снегом и облюбованное лесными духами. Волчье озеро уже светлело ледяной поверхностью сквозь клетку пихт, что тянулись своими макушками к самому небу, нависшему над княжеством ледяным покрывалом цвета антрацита.

Он спрыгнул в снег и привязал поводья к черному суку, что уродом торчал из массивного ствола благородного древнего дуба. Прошагал к светящемуся белизной берегу, чтобы окинуть взглядом безжизненный лед и опуститься на рухнувший много лет назад ясень, коему уже не суждено распуститься сочной листвой в пору поздней теплой весны. Эган почти не верил тому, что сидел на многие версты совсем один, если не считать пофыркивающего коня, нервно мотающего породистой головой. Почти не верил и все-таки оставался на месте. Час. Два. Четыре.

Под утро, когда он уже поднимался с поваленного временем и природой дерева, над беззвучным, мертвым и белым, как саван, Волчьим озером пролетел одинокий сыч, бесшумно взмахнув крыльями в замершем морозном воздухе. Уставший сонный конь понурил голову к снегу, а Эган, чувствуя, будто бы из него вынули всю душу, лишь на мгновение задержался, повернувшись лицом к бесконечному полотнищу скованной льдом воды. В его глазах плескалась холодным океаном обида. Соль разрушенной надежды. Горечь душевной боли. Куница стиснул кулаки и не позволил себе дать слабину. Куница знал, что он очень силен.

— Я буду возвращаться сюда до тех пор, пока не встречусь с тобой, — произнес он в пустоту, и голос разлился надо льдом, словно речная волна. — Я буду ждать тебя даже вечность.

Эган легко взлетел в седло и, сначала разогрев коня легкой рысью, пустил его в сумасшедший галоп по снежному полю, едва покинув лес. Он уже не обращал внимания ни на ветер, бьющий в лицо, ни на мороз, забирающийся колючими лапами под одежду и пощипывающий кожу, как оставшийся без щедрой миски молока домашний брауни*. Он не помнил, как вернул коня Картежнику Гектору, так и не услышавшему ответ на вопрос, что случилось. Не мог отыскать в памяти и того, как поднялся в свою одинокую башенку, как сбросил с плеч плащ, отяжелевший от растаявшего в тепле снега. Как рухнул в постель, обнявшись с Пургой, и уснул до самого вечера, вспыхнувшего пожаром заходящего солнца. Эган не слышал, как его звала Катарина. Не чувствовал, как Пурга ткнулась ему в лицо холодным пятнистым носом, настойчиво прося кормежки.

Единственное, что он отчетливо помнил — собственный сон.

Сон, в котором на белоснежном коне мчался невысокий худощавый всадник с безжизненными лунными глазами, развевающимся хвостом каштановых волос и точечкой родинки над верхней губой. К его груди была приколота белая роза.

Он пах шалфеем и пихтой даже в мареве сновидения.

Комментарий к Глава третья: «Отголоски прошлого»

* — в эпиграфе песня «Эсси» из оперы Esse «Дорога без возврата».

*Брауни — шотландский домовой, который предпочитает жить в лесах и горах, но иногда селится в жилище человека и помогает, если оставить ему молока или выпечки.

========== Глава четвертая: «Надвигающаяся угроза» ==========

«Бешеным ревом они вызывают на бой!

Мы отвечаем, но волчьим нам кажется вой ответа…»*

Белая чайка стрелой пронеслась над замковым двором, с тихим свистом рассекая сильными крыльями чистый морозный воздух. Было настолько рано, что в ее рыжих глазах еще не отражался занимающийся пожар утренней зари, венчавшей новый день короной пламени и света. В стойлах, понурив благородные головы, дремали породистые кони; в колыбельках тихонько сопели младенцы, женщины только-только забрасывали в печи ароматные, исходящие клейкой смолой дрова, и сизый дымок медленно поднимался ввысь тонкими струйками. Чутко спали княжеские псы, опустив хищные морды на мощные лапы. Шуршали под старыми половицами серобокие мыши. На крышах домов и шпилях замка Скурта, ероша перья и зло похрипывая, друг к другу плотно жались старые вороны, посматривающие немигающим взглядом на светлеющее небо.

Чайка знала, что в этот час мальчик не спал. Она наблюдала за ним достаточно много лет, чтобы помнить: Эган не из тех, кто нежится в кровати до полудня.

Ирида, промчавшись над башней регента Кирана Варезе, обогнула неподвижный флюгер-петушок и спикировала ниже. На снегу мелькнула ее бледно-серая, едва заметная тень, почти сливающаяся с тающей хмарью предрассветного часа. Краем взгляда она заметила, как на замковых воротах сменился караул: пара солдат встала на место сонных вояк, уже едва находивших в себе силы сжимать руками тяжелые алебарды. «Значит, рассвет совсем близко», — поняла она и взяла левее, теперь видя перед собой раскрытое окно. Когда она влетела внутрь и почувствовала ступнями пушистый мех горного козла, ее спины коснулся первый лучик восходящего солнца. В комнате пахло псиной, яблочным сидром, слезами и фиолетовыми чернилами. Пахло страшной обидой и горьким одиночеством.

Чародейка, оправив ткань малахитового платья, прошагала вперед. Здесь почти ничего не изменилось за несколько лет: та же старая кровать, та же волчья шкура на стене и висящий на гвоздике летний плащик, напитавшийся душной пылью. Тот же заваленный хламом стол. На нем, кажется, можно найти что угодно: наконечники стрел, перья хвостовиков, пустые бутылки и сморщенные поздние яблоки; охотничий нож и обрезки веревки, книги в старинных переплетах, короткие записки, малозначительные подарки от бесконечных воздыхателей. На пяти сложенных томах истории Северной империи стояла тяжелая бронзовая вазочка с белоснежной розой, уронившей на стол почти все засохшие лепестки. Ирида усмехнулась. Она знала лишь одного человека, растившего эти нежные цветы круглый год — в знойные лета и лютые зимы.

Именно его лицо Чайка и увидела, когда опустила взгляд на желтеющий пергамент. Она тихо ахнула, когда перевернула листок. Затем еще. Еще и еще. Снова. Раз за разом. Она узнавала в рисунках Ореля — обманчиво бесстрастного и равнодушного, темноволосого, статного. Узнавала некромантские розы и гобелены с танцующими скелетами, призрачного коня, неугомонных котов — Шута и Чуму. С последнего наброска на Ириду смотрели жестокие глаза Серебряного Лиса, выведенные рукой Куницы, и от их реалистичности, от их почти физического безразличия и могильного холода по ее коже пробежал легкий озноб.

Чайка лишь выполняла одно из многих поручений Кирана. Она посматривала за тем, чем занимался Эган и от кого получал письма, но на этот раз среди оставшихся бумаг не нашлось ничего более существенного, чем пара малозначительных записок от купеческого сына. Ирида уже в третий раз листала рисунки бастарда и снова поражалась тому, что все они были посвящены лишь одному человеку, о котором она, к сожалению или счастью, знала больше, чем стоило бы. Нет, об этом Киран никогда не пронюхает, не по ее воле! Иначе мальчика попросту сживут с белого света. Ему и без того тяжело приходится после смерти отца… Она слишком часто оказывалась случайной свидетельницей его горьких, скрытых от всего мира слез. А ведь Куница находил в себе силы так тепло и искренне улыбаться изо дня в день!

— Мальчик мой, угораздило же тебя, — чувствуя влагу на щеках, произнесла чуть слышно Блайс, складывая один из рисунков и пряча его в безупречно-малахитовой ткани роскошного платья. — Из всех мужчин княжества ты потащился за бесчувственным и принципиальным некромантом… Знал бы ты только, кого запускаешь в собственное сердце, Эган. Знал бы ты, сколько боли причинит тебе влечение за Орелем…

***

— Не хотел я, чтобы это утро наступало, — низко пробормотал Орель, едва раскрыв глаза и разомкнув сухие спёкшиеся губы. — Видят Боги, не хотел.

Он напрягся всем своим обнаженным телом, чувствуя слабость и ноющую боль в каждой клеточке. Запустил пальцы, унизанные кольцами из белого золота, в гриву растрепанных каштановых волос, вновь пытаясь собрать вьющееся безумие в низкий хвост. Некромант с большим трудом заставил себя сесть в кровати и дотянуться до халата из черного шелка, безбожно скомканного, оказавшегося ночью на полу и занятого теперь Шутом. Согнанный кот недовольно фыркнул и, демонстративно подергав хвостом, поспешно покинул комнату, отворив дверь пушистой лапой. Орель вымученно простонал. Скосил взгляд на белую мальчишескую спину, заклейменную багровыми пятнами. В комнате было душно и жарко. Стоял кисловато-горький запах выдержанного вина, пота, шалфея и пихты.

Некромант коснулся теплой и мягкой кожи паренька, в который раз поражаясь тому, сколь живо пламя юности в телах этих безымянных ребят с наивным взглядом и грязными мыслями. Он не намерен был продолжать то, что началось поздним вечером у пылающего камина, достигло апогея в какой-то из комнат на полпути к спальне и завершилось здесь, на кровати, — там же, где и всегда. Орель действительно не знал, кто на этот раз лежит на кроличьих мехах, на мятом безобразии простыней. А еще он не скрывал того, что это действительно беспокоит его в последнюю очередь.

— Просыпайся, — небрежно произнес Белькастро, толкая сонного мальчишку в плечо. — Через пару минут пойдешь за Антеей. Она заплатит.

Тот кивнул и, не сказав ни слова, принялся за одежду, валяющуюся грудой на тяжелом стуле с резными ножками, напоминающими скелетов. Орель лишь зевнул и поторопил мальчика, решительно собираясь избавиться от его присутствия. Морозный воздух из раскрывшегося по щелчку тонких пальцев окна выветривал воспоминания о ночи, пропахшей разгоряченной кожей и крепким вином.

Антея действительно явилась очень скоро и раздосадовано покачала головой, отмечая, что ее и Фабьен ждет долгий день стирки хозяйской постели, а очередному мальчишке, усмирявшему пыл некроманта, едва-едва исполнилось шестнадцать. И хотя его никто не принуждал, не заставлял приходить в это поместье и делать то, что прикажет Белькастро, Антее ужасно не нравились пристрастия хозяина, в последние годы зачастившего с подобными развлечениями весьма противоречивого характера.

— Пусть Ханс приготовит Призрака, — бросил Орель, усаживаясь перед старинным зеркалом в изысканной оправе. — Сегодня ночью не ждите меня.

— Очередной контракт? — осторожно поинтересовалась Антея.

— Именно так ты и скажешь, если кто-то из старых знакомых заявится по мою душу, — кивнул некромант, втирая в уголки глаз резко пахнущее масло. Уже через несколько мгновений его и без того странный, глубокий серый взгляд засиял лихорадочным нечеловеческим блеском. Мальчик тихо вышел из комнаты, набросив на плечи дорогой плащ и не попрощавшись. — У меня большие неприятности, Антея. У меня и у подобных мне господарей Перекрестков. Старайтесь не бродить за пределами поместья. Небезопасно.

Антея кивнула и незаметно удалилась, оставив некроманта в сосредоточенном одиночестве. Тот, без остатка погрузившись в собственные мысли, втирал в кожу мудреные крема и жидкости со странным ароматом, лил в глаза капли эликсиров, пылил порошками и прочесывал волосы, завивающиеся крупными локонами цвета сырых каштанов. Он собирался еще достаточно долго, прежде чем сел на коня Призрака и покинул поместье: Белькастро критично подбирал одежду, оправлял складки плаща и оценивал собственное отражение в зеркале. А еще он злился. И заметно нервничал. За годы тишины он почти успел забыть о тех, кого ненавидел гораздо больше, чем собственное одиночество и проклятие быть некромантом.

— Многое бы я отдал за то, чтобы не видеть Вас еще лет сорок, господин Аделард, — произнес Орель, трогая бока белоснежного голубоглазого коня пятками. — Не затянулось бы это дело…

Он тихо выругался и, собрав волю в кулак, пустил коня головокружительным галопом по промерзшей дороге. Нахлынувшие воспоминания о трагической смерти Ариадны Урсу, нравоучения Ириды, навязчивый образ молодого бастарда, а теперь еще и мрачного вида письмо, подписанное самим Иларом Бальхаундом, — все это выводило его из себя, вынуждало снова воспользоваться дорогим мальчишкой и попытаться выпустить пар… Кажется, за прошедший день он выучил приглашение на некромантский Совет наизусть, и сейчас эта бумажка-пропуск, донельзя измятая, лежала в нагрудном кармане и точно жгла кожу даже сквозь слои одежды.

«Господин Орель Белькастро,

адепт прославленного мэтра Аделарда Кассиндера!

Извольте явиться к полуночи следующего дня на установленное место общего сбора. Мрачные тени движутся с Запада, и мы уже знаем, как грязно звучит их имя. Реликвия находится под угрозой, как и само наше существование. Рассчитываем на Ваше благородие и верность Клятве.

Пути добра и зла перекрещиваются, мы — господари этого Перекрестка.

Верховный некромант Совета,

Илар Бальхаунд».

Орель мчался по тракту с сумасшедшей скоростью, не жалея коня, и был очень зол.

Орель знал, что станет еще злее, когда окажется в обществе таких же, как и он сам.

***

Белькастро безразлично рассматривал старинный гобелен и откровенно скучал, сидя за длинным массивным столом, тянущимся из одного конца залы в другой. До полуночи оставалось не более получаса, и почти все некроманты были в сборе, уже заняв свои места и теперь лениво перебрасываясь друг с другом малозначительными фразами. Орель знал, что Аделард Кассиндер, его жестокий, суровый, как полярная ночь, наставник явится с супругой строго в установленный срок и ни единой минутой раньше или позже. Знал он также, что его опередит Энис. Тяжелый, полный раздражения и нежелания находиться в этом месте вздох Серебряного Лиса не обошел стороной чуткий слух светлоглазого некроманта, сидящего совсем рядом. Хантор Вулф мягко улыбнулся и понимающе кивнул. В его длинных волосах привычно путалась острыми коготками летучая мышь.

На гобелене, занимавшем всю стену, пестрили черным, багряным и пепельным пляски смерти*. Костлявая вела всех страждущих в лучший мир, где нет места для боли, лишений и разочарований; ряженые в шутовские тряпки скелеты, вооружившись дудками и бубнами, творили сущую вакханалию, откаблучивая жигу вокруг уходящих в иной мир людей. Мрачно светили сотни свечей, парящих под самым потолком, словно зачарованные светлячки. Длинные тени плясали сворой тощих призраков, тянущих иссушенные временем и могилой руки к холоду стен. Горело кроваво-красным выдержанное вино, плещущееся в наполняющихся бокалах; где-то попискивали мыши, ожесточенно сражаясь за крохи черствого хлеба. Илар Бальхаунд, четырехсотлетний лысеющий старик, восседающий во главе стола, выглядел обманчиво равнодушным, однако его единственный глаз поблескивал нешуточными опасениями. Тревога царила и во взгляде его «молодой» супруги, которой едва перевалило за двести шестьдесят. На плече черноволосой, тощей, как сама Смерть, Кантареллы Бальхаунд фон Блант сидел огромный лохматый паук, зорко наблюдающий за всем происходящим.

Ни на йоту не изменившийся Казимир Аккард, знаменитый Железный Воин, равнодушно стоял в стороне, не приближаясь к законному месту раньше назначенного часа. Одни Боги знали, о чем он думал в этот самый момент, наблюдая немигающим черным взглядом за утонувшим в предполуночном мраке двором некромантского замка. Его лицо, сгоревшее много лет назад в страшном бою, накрывала маска, а сам он давно потерял возможность разговаривать иначе, чем с помощью телепатии.

Двери распахнулись.

Послышался частый звонкий стук каблуков, окованных железом.

Орель, так отчаянно пытавшийся не измениться в лице, поморщился, словно от вони гниющего мяса. В его лихорадочно сияющих после выпитого эликсира глазах полыхали серебряным заревом ярость и презрение. Он сжал кулаки до скрежета перчаток из тончайшей змеиной кожи и почувствовал на себе обеспокоенный взгляд Хантора. Ему было плевать, кто и что сейчас скажет. Он не видел перед собой никого и ничего, кроме одного слишком знакомого колдуна, так скотски ухмыляющегося от уха до уха своим паскудным ртом.

— Энис, — желчно произнес он, когда некромант опустился напротив, скалясь ему в лицо и с наигранным радушием помахивая рукой. — Какая жалость, подумать только! А я на секунду подумал, что тебя прикончили, как бешеную собаку. До безумия счастлив видеть обратное. Боялся, что упущу шанс лично выбить из тебя душу. Поберег бы себя для такого дела, Ястреб.

— Ты как всегда очень мил и приветлив, — рассмеялся Энис, щуря злые фиолетовые глаза. Рубашка, расстегнутая на его груди, открывала вязь татуировки в виде ажурных листьев папоротника. — Ни капельки не изменился. Все так же бросаешься словами. Сколько лет-то прошло с тех пор? Десять? Пятнадцать?

— Двенадцать с половиной, если ты о нашей последней встрече, — холодно напомнил Орель. — Семьдесят восемь, если думаешь, что я забыл о дне, когда ты подписал себе смертный приговор.

— Ты становишься еще более красивым, когда злишься. Прекращай тянуть и пускать пыль в глаза, Лис. Хотел бы — покончил со мной гораздо раньше. Говорят, ты уже не тот, что раньше. Побоялся бы говорить мне такие вещи.

— Придержи коней, Энис, — поднялся Хантор, складывая на груди руки. — Не за этим мы собрались здесь.

— Один на один, — прошипел Белькастро, и его до боли сжатые пальцы полыхнули черным, а в глазах заискрилась льдистая ярость. — Прямо сейчас. Насмерть.

Двери распахнулись снова, чуть слышно проскрипели старинными петлями, и по полу застучали чеканные шаги двух пар ног. Монотонные бормотания присутствующих резко прекратились; некроманты заметно притихли и моментально устремили взгляды на вошедших, имен которых едва ли кто-то не слышал.

— Рад приветствовать тебя, Аделард, — проскрипел старческим голосом Илар, и Орель, стиснув зубы почти до скрежета, медленно опустился в кресло, пытаясь унять дрожь бешенства в пальцах. Хантор, облегченно выдохнув, сел следом, сжимая жесткое плечо Серебряного Лиса. Энис довольно ухмылялся, выиграв очередной бой в грязной словесной перепалке и избежав сражения с тем, кого ненавидел, презирал и боялся, прекрасно помня о том, на что способен его противник.

Конечно же, Белькастро знал вошедших. Знал, пожалуй, лучше всех, кто сидел за этим длинным, уставленными изысканными блюдами и дорогими винами столом. За двадцать с лишним лет волей-неволей начинаешь кое-что соображать и запоминать, да настолько, что узнаешь некромантскую чету по отбрасываемой тени, полутону голоса и частоте дыхания. Он не смотрел на них, прекрасно понимая, что за десятки лет они практически не изменились. Он хотел говорить с наставницей, подарившей ему бесценные знания и тонкости сложнейшего колдовского ремесла, но от господина готов был бежать на верную смерть, вспоминая о том, что пережил, будучи адептом четы Кассиндеров.

Аделард Кассиндер, знаменитый Белый Дух, действительно не изменился. Некромант старой школы, до холодящего душу ужаса молчаливый и строгий, щеголял безупречным вкусом и изумительной осанкой, щедро переданной Орелю сотнями хлыстов. Он был исключительно высок, трупно-бледен и черноглаз. Его короткие седые волосы были гладко зачесаны назад, как и тридцать, пятьдесят, сто лет назад, а трость, окаймленная белым золотом, постукивала в привычном звонком ритме. На широком плече некроманта, облаченного в цвета вечной скорби и траура, сидел огромный ворон-альбинос по имени Анфир, и в неподвижных розовых глазах поблескивала мудрость прожитых столетий.

Не отставала от супруга и Лоретта Беривой-Кассиндер, колдунья моложавая на вид, но почти достигшая двухсотлетия. Огненно-рыжая, зеленоглазая, с живой змейкой вокруг тонкой шеи она не источала тот холодный ужас, которым бешено эманировал Белый Дух. Одетая в сочный малахит и халцедон, она непринужденно улыбалась и кивала головой, приветствуя собравшихся. Нефритовая Змея была самым искусным изготовителем ядов в империи, и Орель по праву считался ее лучшим учеником, добившимся удивительных успехов в этом сложнейшем ремесле, кое требовало фантастической выдержки и исключительного ума.

— Что же, все в сборе, — прохрипел Илар, осматривая единственным глазом всех собравшихся на Совет. — Приступим же.

— Илар, ты только что дал крепкую пощечину моему самолюбию! — капризно воскликнул Вихт*, распахнувший двери звонким ударом тяжелого посоха. — Если я не вожусь с провонявшими трупами, как твои, без сомнений, доблестные соратники, это не значит, что я здесь не нужен!

В помещение, загадочно улыбаясь уголком чуть полных губ, вошел человек низкого роста. Щуплый на вид, хилый, он, казалось, не мог выдержать даже порыва ветра — столь крайне не внушала доверия его фигура. Обтягивающие одежды: сочетание черного и малахитового, украшенный угольными перьями воротник, нежнейшие короткие перчатки на маленьких и узких кистях. Темно-каштановые волосы, гладко зачесанные назад и заплетенные в по-девичьи длинную косу, высокий лоб, бледная кожа. Спокойные светлые глаза, в которых читалась легкая насмешка, смешанная с долей ехидства. Чисто юнец. Юнец, которому перевалило за тысячу лет.

За Вихтом вбежали огромные волки, вывалившие алые шершавые языки и капающие клейкой слюной на каменный пол. Оробас и Кобальт настороженно принюхались, однако, не почуяв ничего враждебного, улеглись в ногах Бальхаундов, скучающе зевнув. Присутствующие зашептались. Незваный гость, демонстративно вышагивая, проплыл через весь зал, смел с края стола массивную посуду и расположился по левую руку верховного, все так же гаденько улыбаясь.

— Хантор, приветствую тебя, прославленный мэтр! — кивнул Вихт. — Как ты? Выглядишь изумительно! И тебе привет, Кантарелла. Что, Илар еще способен выполнять супружеский долг?

— Заткнись, Заклинатель, — прошипел Илар. — Может, все-таки позволишь нам начать?

— О, это запросто, дорогой дружочек. Валяй.

Некромант, нахмурившись, поднялся из глубокого кресла и тихо заскороговорил сложную магическую формулу, складывая некрасивыми старческими пальцами символы в воздухе. Через некоторое время прямо из пустоты на уставленный яствами стол посыпался черный пепел, мешающийся с вином в кубках, а в помещении резко запахло серой. Колдуны, подавшись чуть вперед, с интересом наблюдали за происходящим. На лбу Илара выступила испарина, однако над столом постепенно материализовалось огромное овальное зеркало, лишенное оправы, безупречно тонкое и начищенное до ослепительного блеска. Ни один из присутствующих не видел в нем своего отражения. В серебряном озере отшлифованного стекла и амальгамы приобретал детальную четкость предмет, знакомый каждому в чародейских кругах.

— Мне не нужно говорить многое об этом артефакте, — произнес старик, и в зеркале появился древний коронованный череп, усыпанный драгоценными камнями, украшенный потемневшей лепниной из червонного золота. — Голова Короля-Некроманта, первого из господарей Перекрестков, таит в себе силу, способную стереть империю с лица земли за несколько ударов сердца. Мы девятьсот лет обладаем этой бесценной реликвией, передаем ее от Хранителя к Хранителю из века в век, защищаем ценой собственной жизни. И теперь эти безродные псы обращают свой гнусный взор на ее могущество!

Орель понемногу успокаивался и сосредоточенно слушал слова старого колдуна, чувствуя на себе взгляд Хантора, обеспокоенного недавней перепалкой. Энис же откровенно скучал и царапал ногтем край массивного стола. Вихт катал ногами чертей и заставлял некогда неподвижных скелетов, шитых серебром на гобелене, выплясывать вокруг Смерти ритмичную чечетку.

— Драугры* и раньше интересовались головой Короля, но такой дерзости себе не позволяли, — злобно прищурился Илар. — Мы следили за ними, веками держали в ежовых рукавицах, но посмотрите! Они нагло явились на Север и объявили войну! Три ночи назад эти крысы оставили на древнем погосте обезглавленного черного вервольфа!

— Посыл очевиден, — согласился Вихт, улыбаясь. — Больше тебе скажу, Бальхаунд. Драугры уже заслали в твои ряды шпиона, а ты даже не заметил. Конечно, с твоим скромным опытом это простительно. Но будь внимательнее.

Верховный вскинулся, сверкнул глазом, ударил по столу иссушенным кулаком. Остатки его седых волос упали на изрезанное глубокими морщинами лицо, покрытое старческими пятнами.

— Что ты знаешь, Заклинатель? — прохрипел он низко и страшно.

— Не нервничай, дружок, сердце зашалит, — прыснул тысячелетний мальчишка, отбрасывая косу с плеча на спину. — Ты прекрасно осведомлен о том, что для меня не существует тайн. За десять-то веков — дело нехитрое! О, дорогой, черта с два я дам тебе ответы на все твои вопросы. Ты не пригласил меня на Совет, начал в мое отсутствие — изволь платить за дерзость!

— Вихт! — ахнула Кантарелла Бальхаунд фон Блант.

— Не нужно, — прервал ее он. — Времена изменились, Кантарелла. Скоро вы исчезните из мира живых и станете частью Оробаса и Кобальта, частью меня. Моими новыми игрушками. Вас, представителей старой некромантской школы, все меньше с каждым днем. Драугры плюнули вам в лицо, бросив обезглавленный пёсий труп на священные захоронения. Драугры обвели вас вокруг пальца, заслав шпиона. Мне нравится идея естественного отбора. Так кончайте же прикрываться моим могуществом, многоуважаемые господа. Покажите, чего стоят чернокнижники великого Севера. Скрутите Драугров в бараний рог.

Все утонуло в воцарившейся мертвой тишине…

Вскоре зал опустел, а свечи погасли. Мрак ночи постепенно растаял, и горизонт занялся огоньком, вспыхнул чуть погодя сумасшедшим пламенем рассвета. Десятки конских следов тянулись от некромантского замка во все стороны света, калеча безупречный снежный наст.

Белые волки по очереди несли на огромных спинах ухмыляющегося Вихта, крепко сжимающего посох и предвкушающего славную резню. Энис гнал вороного жеребца в далекий Вранов и чувствовал, что совсем не горит желанием пересекаться с Орелем — с этим хитрым Лисом, способным потягаться силами с самим Аделардом.

Орель же, пустив коня энергичной рысью, чувствовал лицом дуновение морозного ветра и вспоминал, как давно не поглощал Силу, коя наполняла его эманационные пути энергией смерти и тлена.

А еще он думал о том, насколько одинок.

И от мыслей этих ему становилось на редкость паршиво.

Комментарий к Глава четвертая: «Надвигающаяся угроза»

* — в эпиграфе строки песни «Охота во тьме» группы «Чёрный кузнец».

* Пляски смерти — здесь я упоминаю реальный феномен Dance macabre, существовавший в период европейского средневековья. В череде бесконечных войн и эпидемий человечество, изображая на гравюрах Смерть, наполняя ее образом словесность, пыталось сделать костлявую частью обыденной жизни и предполагало, что Смерть — не враг, а старый друг, способный увести из мира боли и лишений в блаженный загробный мир. Перед ликом Смерти все равны — знать, духовенство, купечество, крестьяне, взрослые и дети, мужчины и женщины.

* Вихт — в сюжете Игры Престолов представляет собой ходячий труп, в мирах Анджея Сапковского — что-то вроде трупоеда, страшное чудовище, опасное для людей. Обитает в пустыне и на кладбищах. Черноглазый, желтозубый, длиннорукий и горбатый.

Вихт кочует в «Вальс на костях» из адептовского сюжета, ровно как и Хантор Вулф.

* Драугры — у скандинавов это ожившие покойники, по природе схожие с вампирами. Порой о драуграх говорится как о стражах сокровищ могильных курганов. Поэтому, как мне кажется, их тяга к артефакту некромантов-северян еще более очевидна.

А теперь о цифрах!

Орель, ввязавшись в перепалку со старым знакомым Энисом, говорит, что с последней их встречи прошло 12,5 лет, а с момента основного конфликта — 78.

Те, кто пришел сюда после Адепта, знают примерно о средних возрастах моих чародеев.

На данный момент Орелю 137 лет, следовательно, ему было 59, когда Энис перешел ему дорогу.

========== Глава пятая: «Молчание без оправданий» ==========

«Он пришел, лишь на час опережая рассвет;

Он принес на плечах печали и горицвет.

Щурился на север, хмурился на тучи…»*

— Ты уверен, Аделард? — с сомнением переспросила Лоретта, глядя в окно на пятнадцатилетнего Ореля. Тот, сидя под сенью шуршащего последними листьями дуба, с неподдельным интересом листал тяжелый фолиант. В его ногах лежали разжиревшие ленивые коты, уже не способные как в былые времена гоняться за серыми проказниками и ловить на лету желторотых глупых птиц.

— Абсолютно, — кивнул Белый Дух, и сидящий на его плече ворон хрипло подтвердил хозяйские слова. — Он многого добился, изучая наши книги, его яды почти безупречны, но над мертвыми у него власти по-прежнему нет. Мальчику нужно умереть, Лоретта, ведь смерть — это лишь начало новой жизни. Его время уже пришло. Прикажи смотрителю погоста вырыть свежую могилу и подбери достойный саван.

— А омывальщицы?

— Я сам омою его тело, — жестко отчеканил некромант.

— Как знаешь…

В то серое утро промозглой осени Ореля позвал сам Аделард Кассиндер, спустившийся в замковый двор, что потонул в опавшей влажной листве. Он медленно прошагал к мшистой скамье, вросшей в землю, опустился рядом с замершим на месте мальчиком и холодно посмотрел на него немигающим взглядом страшных черных глаз. Кошки моментально пустились наутёк, и юный некромант отдал бы все, чтобы последовать их примеру, однако он понимал, что за такое непослушание его снова жестоко накажут. Белый Дух не знал, что такое сострадание, милосердие и человечность. В кладбищенских призраках жизни таилось больше, чем в этом холодном человеке.

— Ты в который раз просидел три ночи над покойником, но так и не смог заставить его пошевелить хотя бы пальцем, — заметил Кассиндер. — Ты знаешь, в чем твоя проблема, Орель?

Аделард редко разговаривал с ним и зачастую вовсе делал вид, что не замечает собственного ученика, однако он ни разу не прошел мимо, приметив малейшую оплошность, будь то неровная спина, неряшливо причесанные волосы или пятно на кафтане. Мальчик не осмелился даже поднять на некроманта свои глубокие серые глаза. На несколько мгновений Орель напрочь лишился дара речи. Он боялся его. Очень боялся.

— Отвечай, когда я задаю тебе вопрос.

— Я не настоящий некромант, господин Аделард, — наконец произнес ученик, надеясь, что его голос не слишком дрожит. Нанесенные плетью раны еще не успели зажить на мальчишеской спине. — Истинный рождается лишь в момент собственной смерти и получает дар управлять мертвыми, видеть в их глазах последние дни жизни, нести упокоение. Я не умирал, и поэтому не могу контролировать собственные силы. Конечно, иногда магия слушается моих приказов… Но уже год у меня абсолютно ничего не выходит.

— Ты не ошибся, Орель, — кивнул равнодушно Белый Дух, и его ворон-альбинос Анфир встопорщил блестящие даже в пасмурном свете снежно-белые перья. — И если ты читал «Историю Некромантии» мэтра Илара Бальхаунда, то наверняка знаешь несколько подобных случаев рождения великих. Назови-ка мне пару из них, освежи мою старую память.

— Господин Илар обрел свой дар, когда загорелся родовой замок Бальхаундов, — уверенно начал юный Белькастро. — Он надышался дымом, потерял сознание, и когда огонь разгорелся так, что потушить стало невозможно даже при помощи магии, его решили бросить. Утром мэтра обнаружили под обвалившейся крышей, в самом пепелище. Он был лишен жизни и вновь награжден ей, став величайшим некромантом Севера. Вас же, господин Аделард, семнадцатилетним юношей сбросили со скалы на каменистый берег. В тот день Вы умерли, полностью поседели, переломали почти все кости, но вернулись к жизни и были собраны по кускам в то, что Вы есть сейчас. Это была Ваша плата за Силу.

— Неплохо, Лисёнок. Весьма недурно, — согласился Аделард, и в этот момент в его стеклянных глазах блеснуло нечто злое и колючее, словно зимний лед. — Мы платим собственной жизнью за власть над смертью, но отдаем и кое-что еще. Недостаточно умереть для того, чтобы стать истинным некромантом. Такие, как мы, выходцы старой школы, продаем и собственное сердце за возможность призывать с того света сотни неприкаянных душ. Мы не умеем любить и сострадать. Бояться и ощущать боль. Мы абсолютно пусты, Орель. Но знаешь ли ты о том, что есть и другие пути получения власти над миром мертвых? Пути, оставляющие всё же в некроманте жестокий порок: способность чувствовать?

Орель, нахмурившись, отрицательно покачал головой. Конечно же, он не слышал о других способах перерождения в некромантскую сущность. Ему позволяли изучать любые книги, хранящиеся в общей библиотеке, но доступа к личным фолиантам Аделарда Кассиндера и его супруги Лоретты, что хранили намного больше тайн, он не имел. Даже в подземные лаборатории его пускали только под строгим надзором. Жизнь свободолюбивого Лисёнка болезненно напоминала заточение. Юный ученик сутками сидел то в библиотеке, то в одинокой восточной турели*, из-за чего его кожа, и без того призрачно-бледная, напоминала трупную серость. Лишь иногда, по жесткому настоянию Лоретты, его выпускали под громаду хмурого плаксивого неба Севера. Белькастро был совершенно одинок, и даже кошки стали составлять ему компанию все реже и реже.

— Существует еще один способ, позволяющий овладеть Силой, Орель, — произнес холодно Аделард, рассматривая черными глазами мутную даль. — И хотя он нравится мне гораздо меньше основного, кажется, у нас с Лореттой попросту нет выбора, ибо однажды Сила может сыграть с тобой злую шутку, и все наши труды пойдут насмарку. А я этого решительно не переношу. Ты дороговато мне обходишься.

Первая капля холодного осеннего дождя сорвалась с пасмурного неба и, скользнув по листу, упала на кончик носа юного некроманта. Он ахнул и крупно вздрогнул, ощутил озноб, почувствовал, как на затылке зашевелились волосы. Мальчик уже почти не сомневался в том, что сейчас мрачный господин ударит его снова. Аделард не обратил на ученика никакого внимания, и тогда Белькастро испугался по-настоящему.

— Полгода назад Рэгинн забрал в адепты мальчишку голубых кровей, — ледяным голосом отчеканил Кассиндер. — Хантор Вулф, младший брат Эридана I, императорского сына, оступился. На похоронах собственной матери он впал в отчаяние и ненадолго пробудил Силу: когда Вирсавию Вулф опустили в землю, он едва с ума не сошел и заставил ее подняться из могилы. Император — набожный человек. Он никогда не признавал некромантию, а потому обвинил в колдовстве собственного сына и приговорил его к казни через повешение. Хантора спасла чистая случайность. Веревка оборвалась в последний момент, когда он почти лишился жизни. Наброшенная на шею петля, зачитанный приговор, выбитый из-под ног пень — все это соединилось в магическую формулу, что позволила юному Вулфу поймать некромантию за хвост.

— Магическую формулу? — несмотря на страх, переспросил Орель.

— Именно, — подтвердил Кассиндер. — Формулу, запускающую сложнейший механизм. Он носит название «ритуальная смерть», Лисёнок. И сегодня ты умрешь.

Орель до сих пор отчетливо помнил тот невыносимо длинный и страшный день, заставивший его сердце биться, словно сумасшедшее. Помнил, как попытался сбежать, потеряв рассудок, как Аделард ударил его и разбил губы в алое месиво, а рот наполнился горячей горчащей кровью, и по щекам побежали слезы. Его схватили за отросшие волосы, протащили по замковому двору, оставляя на опавшей листве чернеющий след, и небо разрыдалось сумасшедшим плачем, размывшим сухую темную землю в жидкую грязь. Его ударили снова, наотмашь, до звезд перед глазами, заставили раздеться догола и лечь на холодный железный стол. Аделерд, засучив рукава, омывал бледное тело ледяной водой, напоминая, что убьет его по-настоящему, если мальчишка проронит хоть слово до восхода солнца.

Мальчишка молчал и дрожал от холода и ужаса. Он не знал, что худшее еще впереди.

Чужие руки надели на оцепеневшее тело чистый, шитый серебром и драгоценными камнями саван. Его, пятнадцатилетнего мальчика, уложили в тяжелый дубовый гроб, обитый черным бархатом, и Орель с ужасом увидел, что у его босых ног лежат придушенные коты, кои еще утром терлись о сапожки и пели свои мурчащие песни. В гробу сияло золото украшений и пылились древние свитки. У головы был сложен расшитый золотыми нитями кафтан, у рук — заполненный благовониями горный хрусталь. Его готовили к путешествию в иной мир. Готовили к погребению. Последним, что увидел в тот день Белькастро, была Лоретта, утирающая слезы и просящая Аделарда остановиться.

Нефритовая Змея никогда не умирала по-настоящему, а потому человеческое, живое не было чуждо ей.

Потом на веки Лисёнка опустили тяжелые серебряные монеты.

Тьма поглотила его.

Над свежей могилой несколько часов звучали заунывные, тягучие, как застывающая смола, панихидные песни. Плакальщицы выламывали руки и катались в грязи, они царапали ногтями землю, проклиная Судьбу, так рано забравшую мальчика. Лоретта кричала, что однажды убьет Аделарда, но тот лишь ухмылялся ей в ответ и приказывал держать спятившую от горя и ужаса супругу покрепче. Слуги четы Кассиндеров молчаливо стояли над разрытой могилой и сжимали в руках белые поминальные цветы, олицетворявшие невинность усопшего мальчика.

По лицу Ореля шуршал ливень. Вода заливалась в нос, в приоткрытые губы, из которых с тихим свистом вырывалось тяжелое, отрывистое дыхание. Тело перестало слушаться. Порой он думал, что скоро действительно умрет, захлебнувшись дождем, но время шло вперед, песни звучали громче, а небо темнело, и он понимал это даже сквозь закрытые веки и тяжесть серебряных монет.

Когда небо совсем помрачнело, и капли дождя стали падать реже, голоса плакальщиц стихли и превратились в чуть слышные всхлипывания и стоны. Лоретта Беривой-Кассиндер больше не сопротивлялась требованиям супруга, покорно молчала, и Орель чувствовал на себе ее нефритовый взгляд. Потом на него посыпалась земля. По три горсти с каждого, кто присутствовал на погребении. И по его щекам, смертельно-бледным, мокрым, измазанным сырой бесплодной землей, текли соленые обжигающие слезы. Последние, что он проронил за всю свою жизнь.

— Оставь за спиной Земную Жизнь, войди в лабиринт Миров и выйди вновь, на Свет из Тьмы, о новоявленный хозяин ветхого погоста! — воскликнул Аделард, ударив тростью о край свежей могилы. Ворон, точно взбесившись, закричал в унисон хозяину, разрезая белыми крыльями тяжелый холодный воздух. — Знай, что сила твоя — в смерти и разложении, в холоде древних костей, в пыли праха человеческого! Знай, что место Обрядов твоих — поля битвы, зловонные склепы и отравленные болота! Знай, что магия твоя — магия мертвечины. Знай, что некромантом проснешься ты, Орель Белькастро. Ты — не день и не ночь, не власть над золотом и землями. Пути добра и зла перекрещиваются. Отныне и навсегда ты — господарь этого Перекрестка.

В могиле пятнадцатилетний заплаканный мальчишка, промокший насквозь, пролежал до первых всполохов утренней зари. Когда Орель все-таки понял, что тело вновь слушается его, он дрожащими пальцами снял с покрасневших от слез глаз тяжелые серебряные монеты, поднялся в заполненном водой и грязью гробу и увидел нахохлившегося Анфира, прожигающего его острым взглядом древних розовых глаз.

А еще он увидел полсотни мертвых душ, что окружили разрытую могилу плотным кольцом и преклонили колени перед новым хозяином, обнажили грани отточенной стали тяжелых мечей.

На закате Лисёнок принял ритуальную смерть.

На рассвете через проржавевшие кладбищенские ворота вышел могущественный некромант Серебряный Лис, новоявленный господарь Перекрестков и владелец пятидесяти павших воинов.

***

Эган окончательно потерял покой и решительно не находил себе места ни в родовом замке, ни в дремучем заснеженном лесу, ни на извечно галдящих улицах, что с раннего утра вдруг потеряли голос и притихли, как хитрые крысы, почуявшие кошек, капканы и яд.

Он сидел на подоконнике раскрытого окна, вдыхая морозный воздух, кутался в старый плащ, подбитый вылинявшим мехом, и равнодушно смотрел на развевающиеся черные флаги, поднятые с рассветом на тонкие шпили и мшистые замковые стены. Он чувствовал, как в душе ширилась всепоглощающая, ослепляющая болью пустота, но сколько бы ни пытался выбросить из головы навязчивый образ некроманта, не выходило ровным счетом ничего.

Бастард уже дважды приходил на замерзшее озеро. Он терпеливо ждал с полуночи и до самой утренней зари, упорно стоял на одиноком берегу, вслушиваясь в едва различимые шорохи, однако не встретил там и тени молчаливого мужчины. Складывалось впечатление, будто бы он и вовсе лишь приснился ему, явился живописным ночным кошмаром, искалечившим восприимчивое сознание. О темноволосом всаднике на голубоглазом белоснежном коне не слышал и полслова даже такой проныра, как неугомонный Картежник Гектор — это рыжее безумие и самый близкий друг. У Эгана оставался лишь один шанс узнать о некроманте хоть что-то, но придворная чародейка по имени Ирида Блайс в последнее время часто пропадала, и поймать ее средь бела дня оказалось гораздо сложнее, чем отыскать иголку в стоге сена.

— А ты жесток, — горько усмехнулся Эган, рассматривая двинувшуюся из замковых ворот траурную процессию. — Гораздо более жесток, чем умельцы Кирана в пыточной. Наверняка лишь играешь с моими чувствами… Тешишь свою душу. Но будь уверен, меня не так легко сломать. Я найду тебя, где бы ты ни прятался.

Воздух дрогнул от рёва горна, и вороные кони потянули за собой колесницу Кирана и Ингрит, унося княжескую чету в сторону огромного древнего кладбища. Следом, взяв тягучие панихидные ноты, потянулись скорбящие, облаченные в черные одежды слуги рода Скурта. Вот уже два года прошло с тех пор, как не стало благородного князя Хольгера, нашедшего храбрую смерть в жестоком бою. Вот уже два года Эган терпел унижения, побои, плети, и единственное, что держало его в замке — это судьба беззащитной Катарины и шебутного Армана. А еще он до последнего держал удар и никогда не сдавался. Он был бесшабашно храбрым. Храбрым до степени идиотизма.

Черноглазая Пурга, потянувшись на козьей шкуре, недовольно проскулила и спрятала пятнистый нос в мощных лохматых лапах, искоса посматривая на притихшего Эгана.

— Знаю, девочка, знаю, — кивнул ей бастард. — Непременно навестим с тобой отца. Но потом. После захода солнца. Не хочу лишний раз якшаться с прихвостнями Кирана. Понимаешь?

Собака утвердительно завиляла хвостом и тихо фыркнула, чтобы снова удобно улечься у хозяйской кровати и провалиться в чуткий пёсий сон.

— И все-таки мне ужасно не хватает их, — прошептал Эган, морщась от подступающих слез. — Я никогда не чувствовал себя настолько одиноким…

Он просидел так до самого заката, что из огненного полотна превратился в искрящуюся полоску горизонта на западе, а потом и стал вовсе угасать, как остывающий в сердце тлеющего костра уголек. Эган не ощущал ни голода, ни холода, ни даже сонливости, хотя за последние несколько дней спал ничтожно мало, то рыща по берегу Волчьего озера, то покрывая ажуром чернил пергаментные листы, уже загромоздившие весь стол.

Когда же время пришло, и последние отблески заката окончательно стерлись, на чернеющем небе засверкала, переливаясь мертвенным светом, нарождающаяся луна. Бастард, свистнув притихшей Пурге, на ходу глотнул яблочного сидра и поспешил выбраться из замка лабиринтами потайных ходов, изрезавших холодные стены узкими, забытыми людьми коридорами. Ноги несли его легко, уверенно и быстро, морозный воздух врывался в легкие и чистил разум, старательно выгоняя из головы разномастную дурь, и вскоре замок остался далеко позади. Эган уже спешил по широкому, утонувшему в лунном свете заснеженному тракту, ведущему к старому погосту. Пурга не отставала ни на шаг.

В те минуты он еще не представлял, чем обернется его желание навестить ухоженную могилу отца.

И увиденное вновь разбило его бойкое, одурманенное абсолютно сумасшедшей влюбленностью сердце.

***

— Стой, — натянул поводья Призрака Орель и, когда конь послушно замер на месте, когда опустил к кладбищенской земле породистую голову, ловко спрыгнул из седла в пушистый скрипящий снег. — Что, друг, тоже чувствуешь свежую могилу за версту? У тебя к этому особенный талант.

При желании Серебряный Лис нашел бы нужную могилу с закрытыми глазами и без магического чутья белоснежной лошади. Его младшие товарищи по черному ремеслу часто прибегали к изощренным хитростям, позволяющим найти свежее тело среди сотен однообразных захоронений, однако он уже давно не нуждался в волшебных ловцах, сложных обрядах поиска и помощи вышколенных лошадей, что останавливались у головы недавно погребенного тела и не могли ступить и шага вперед. О нет, такими фокусами он орудовал лет семьдесят назад. Ученику самого Аделарда Кассиндера грешно опускаться до таких примитивных чар.

— Хлад могильный, бледность кости, праха призрачная пыль, — шептал тихонько Белькастро, легко кружась между холмиками погребений, — старый гроб и запах смерти… О, наполни мое тело, мрак истерзанной души…

Некромант почувствовал, как по спине пробежал привычный холодок, как приятно закружилась голова, а в кончиках пальцев закололо. Он склонился перед свежей могилой безымянного воина, умершего в глубокой старости после десятков лет верной службы и кровопролитных битв. Он чувствовал — здесь, под тяжестью промерзшей земли, в тесноте простецкого гроба пульсирует изумительная Сила смерти и медленного разложения, искренне желающая попасть в умелые руки чернокнижника.

— Пути добра и зла перекрещиваются, — произнес Орель, опускаясь на колени перед могилой и проводя по бледной ладони ритуальным стилетом, окропляя белый снег живыми алыми каплями. — Я — господарь этого Перекрестка. Землей, водой, огнем и воздухом, светом и тьмой, жизнью и смертью я призываю тебя, Сила. Да будет так!..

Он знал, что его глаза сейчас были такими же, как и свет призрачной луны, серпом нависшей над старым кладбищем. Знал, что именно в этот момент он как никогда уязвим и беззащитен — искусный некромант, открывшийся перед высвобождающейся из недр промерзшей земли Силой. И хотя он слышал каждый шорох, отчетливо различал звон снега, сносимого едва заметными колебаниями воздуха, начавшийся ритуал прервать уже не мог.

До него доносился чей-то тихий, отдаленно знакомый сбивчивый шепот, чувствовался запах яблочного сидра, сена, собачьей шерсти и горя. В морозной ночи даже сквозь транс Орель различал аромат отчаяния, боли и юношеских слез. От некроманта невозможно было скрыть хоть что-то и при всем желании.

Казалось, луна стала светить лишь ярче.

Когда все закончилось, и Сила уже плескалась в его теле, словно безудержный океан, грохочущий тяжелыми волнами, Лис понял, что слышит приближающиеся шаги, скрипящие по снегу. Он определенно точно знал, кому они принадлежат, а потому не задержался на месте ни на секунду, взял под уздцы Призрака и запрыгнул в седло, натягивая поводья. Внезапный порыв ветра сорвал с его головы капюшон и обнажил вьющиеся крупной волной каштановые волосы, перехваченные черной лентой в тугой хвост. Некромант тихо выругался. Уже собрался тронуть конские бока пятками.

Замереть на мгновение его заставил только голос бастарда — непонимающий, сквозящий калечащей душу болью и тяжестью бремени, что навалилось на юношеские плечи два года назад.

— Я ждал тебя на Волчьем озере эти ночи, — произнес Эган, приказав Пурге оставаться на месте. — Ждал от полуночи и до самого рассвета. Почему ты не ответил мне? Почему я не достоин твоего внимания?

Некромант промолчал, закусил губу и медленно развернул коня, пустив его между могил в направлении заснеженного грюнденбержского леса. Нет, он не позволит себе подпустить мальчишку ближе. Не после того, как собственными руками изготовил яд, забравший на тот свет Ариадну Урсу.

— Ты мог написать хоть пару строк! — крикнул ему в спину бастард, и его голос со звоном надломился. — Мог назвать свое имя! Какого черта ты играешь со мной в молчанку, прежде позволив избежать смерти под собственной крышей? Какого черта твои глаза не выражают абсолютно ничего!? Лучше бы ты убил меня сразу, как только встретил! Видят Боги, лучше бы убил!

Орель набросил на голову светлый капюшон, отороченный рысьим мехом, заставил Призрака перейти на легкую рысь. Он чувствовал, как его пальцы мелко дрожат. По белому снегу, что горел голубизной в лунном свете, тянулась вереница глубоких темных следов.

— И все равно я буду ждать тебя, — поставил точку Куница, и его слова не прошли мимо ушей Белькастро. — Буду ждать столько, сколько потребуется. На том же месте. В тот же час. Не смей делать вид, будто не слышишь меня, некромант. Не смей не испытывать ко мне хотя бы ненависти! И если ты снова исчезнешь, я найду тебя даже на краю света… Помяни мое слово!

Комментарий к Глава пятая: «Молчание без оправданий»

* — в эпиграфе строки песни «Чужой». Мельница.

*Турель — в одном из значений башенка, выступающая от основной стены.

P.S. На выходных, когда я обычно пишу главы Вальса, меня в который раз серьезно подкосила болезнь, поэтому продолжение вышло чуть позднее, чем обычно. Написание Вальса дается мне дорогой ценой, поэтому мне всегда приятно (да и мотивирует!), когда вы ставите «жду продолжения», etc.

Постараюсь держать еженедельный темп публикаций!

========== Глава шестая: «Его имя» ==========

«О тебе ли рассказал до времени

Только звон оборванного стремени,

Струн живая вязь — о тебе ли, князь;

О тебе ли, мой серебряный?»*

— Чертов некромант, — прошептал Эган, ведя под уздцы уставшего, понурившего голову Плешика в стойло. — Ненавижу… Боги, как же я тебя ненавижу! Придушил бы собственными руками!.. Но готов отдать полжизни за то, чтобы увидеться еще раз. Хотя бы раз…

Плешик, будто бы разделяя мысли разочарованного, не спавшего уже несколько дней юного Куницы, фыркнул и мазнул бархатными губами по его плечу. Парень, кисло усмехнувшись, потрепал взлохмаченную конскую челку, вновь обращаясь к залегшему в сердце образу некроманта. Одни лишь воспоминания об этом человеке заставляли его горько вздыхать и кусать в отчаянии губы, сжимать от безнадеги кулаки, но сколько бы ни силился Эган отвлечься от этих мыслей, не выходило ровным счетом ничего.

Он имел возможность рассмотреть его всего дважды, не считая снов и того мимолетного наваждения на ярмарке, однако даже этого было достаточно, чтобы запомнить каждую его черту и нарисовать десятки портретов за прошедшие несколько недель… Светлая длинная котта*, шитая богатым серебром, и отороченный мехами рыси плащ. Кольца на тонких чародейских пальцах и жемчужины серёг в ушах. Невозможные, отстраненные, ничего не выражающие глубокие серые глаза, эта родинка над губой, благородный точеный профиль. Некромант был невысоким, не выше шестидесяти шести дюймов*, осанистым, сдержанным и холодным, словно зимний лед… Даже в своих снах Куница не мог прикоснуться к его вьющимся волосам цвета сырых каштанов, перехваченных траурной шелковой лентой в низкий хвост. О реальности ему было просто страшно думать.

— Ну, дружище, вот мы и на месте, — вздохнул бастард, стягивая узду с морды Плешика и подбрасывая ему ароматного сена. — Завтра пощады не жди, снова попытаем счастья на Волчьем озере.

Эган закрыл стойло и уже собрался уйти к себе, чтобы рухнуть в постель и, обнявшись с теплой Пургой, забыться в глубоком сне, который в последнее время стал для него истинно королевской роскошью. Однако тихая чужая поступь, шуршащая по истоптанному конскими копытами сену, привлекла его внимание раньше, чем он сделал хотя бы пару шагов. В полумраке конюшни бастард почти не видел вошедшего, но без труда угадывал его силуэт. Силуэт, принадлежавший семнадцатилетнему щеглу, что частенько таскался следом.

Глупые случайности сталкивали их уже больше года, хотя Эгану было решительно плевать на чувства беззаботного мальчишки. Он окончательно потерял интерес и к нему, и к молодым княжеским охотникам, и к местным баронам после роковой встречи с некромантом, да только в тот самый миг мысль притупить черное горе чужим теплом не казалась бастарду такой уж никчемной. Более того, она весьма прочно засела в его голову и вспыхнула желанием в глазах.

— Я когда-то слышал, что в полночь людям полагается спать, Ранн, — усмехнулся Скурта, встав напротив парнишки и сложив на груди руки. — Неужели кто-то коварно обвел меня вокруг пальца, наговорив подобной чепухи?

— Если и так, то ты не один в своем несчастье, — ехидно заметил Ранн, однако продолжил уже без присущего ему скотства. — В последнее время поймать тебя сложнее, чем воробья на лету. Пропадаешь целыми ночами, днем не выходишь из башни, а если и высовываешь нос, то сбегаешь в лес, не принося при этом даже тощего зайца. Я не так хорошо знаю тебя, Эган, но это не очень-то в твоей манере.

— Хочешь узнать меня поближе? — на лице бастарда заиграла шельмоватая улыбка, а глаза сверкнули, словно отблеск лезвия ножа. Ножа, наносящего смертельную рану.

Мальчишка не счел нужным отвечать. Они вцепились друг в друга и рухнули в кипу колючего душистого сена, больше не обменявшись ни единой фразой.

Эган плохо соображал, путаясь грубыми пальцами в мягких светлых волосах, обжигая шершавостью обветренных губ веснушчатые скулы, напряженную шею, угловатые жесткие плечи. В этот момент бастард с большим трудом вспомнил бы собственное имя, да и не пытался он заниматься подобными глупостями здесь, сейчас. Гораздо больше его теперь увлекало ощущение живого, горячего, юного тела под собой, срывающееся дыхание Ранна, его руки на своих боках, его запах — грушевое вино, горчащая полынь и нотки абсолютной бесшабашности, почти животного влечения.

В густом полумраке он вдруг представил себе, что мягкие губы, мимолетно мазнувшие по подбородку, принадлежат молчаливому моложавому некроманту, что пальцы, так отчаянно цеплявшиеся за его рубашку, совсем не мальчишеские… Представил, будто пахнет от него вовсе не вином и степной полынью, а шалфеем и пихтой, и от этих мыслей у Эгана окончательно почернело перед глазами. Он уже не в силах был сказать себе «нет» и остановиться, прекратить это сумасшествие. Застежка ремня на поясе Ранна металлически звякнула.

— Ба! Чтоб меня черти всем скопом выдрали, кого я вижу! — прыснул кто-то, и бастард, узнав знакомый смех, обреченно чертыхнулся. — Ну и ну, никак мой бесценный дружочек непотребствами занимается? И не с кем-нибудь, а с малышом Ранном! Слезь с этого щегла, Эган, раздавишь ненароком.

— Заткнись, Гектор, — фыркнул Скурта, поднимаясь и нашаривая рукой содранную с тела одежду, разбросанную теперь под ногами. — Какого черта ты вообще тут забыл?

Гектор Счастливая Карта, оскалившись и усмехнувшись, проследил взглядом за поспешно скрывающимся Ранном, что прямо на ходу застегивал ремень. Мальчишка оказался умнее, чем он думал, раз так быстро почуял надвигающиеся проблемы и скоропостижно исчез. Гектор слыл знаменитейшим кутилой, игроком и, главное, трепачом, обожавшим рассказывать в кругу заинтересованных лиц последние новости ночного мира. Теперь Ранн здорово рисковал стать предметом новых сплетен и насмешек стараниями Картежника, ведь совести у него отродясь не водилось.

— А времени ты зря не теряешь, — признал парень, равнодушно выдерживая разъяренный взгляд Эгана и игнорируя его вопросы. — Душишь горе мелкими интрижками? Не узнаю я в тебе своего былого беззаботного камрада.

Куница горько вздохнул, закусил губы. От бессилия его ноги, под конец дня и без того слабо выдерживающие бремя ходьбы, и вовсе подкосились, и он медленно сполз по шершавому темному столбу вниз, опускаясь в кипу сена. Скурта нашарил в кармане увесистую фляжку с сидром, крепко приложился к пахнущему яблоками напитку, предложил другу. Тот, как и следовало ожидать, в очередной раз не отказался.

— О ком болит твое сердце, Эган? Ты себя в зеркало давно видел? Скоро ветром шатать начнет.

— Я в полном порядке, — натянуто усмехнулся бастард. — Лучше не бывает. Просто с Кираном повздорил.

— После стычек с Кираном ты не ходишь три дня, а потом неделями зализываешь раны, — нахмурился Гектор, рассматривая напряженный профиль друга. — Так что не дури, брат. Что с тобой творится?

Эган, сжав кулаки, нашел в себе силы собраться с духом. Набрав в грудь воздуха, ухватив неуловимые мысли за их скользкий хвост, он наконец повернулся лицом к Картежнику и посмотрел в его обеспокоенные глаза. От взгляда Куницы по спине парня прошел озноб. Даже в густом полумраке в нем туманились разрушительная боль и лютое горе.

— Я полюбил человека, который даже не назвал своего имени, — простонал он, отчаянно зарываясь пальцами в собственные волосы, с трудом сдерживая слезы, готовые прокатиться по щекам, и Гектор не узнавал своего друга, прослывшего храбрецом с бойким, сильным сердцем. — Я, черт возьми, полюбил некроманта! Целый месяц… целый месяц я гонюсь по его следам, но не могу поймать даже тень…

Гектор присвистнул, ободряюще похлопал Куницу по жесткому плечу. Тот, казалось, готов был разрыдаться слезами безнадеги прямо сейчас.

— Однажды мне удалось передать к нему в руки письмо, — придушенно произнес Эган. — Я написал, что буду ждать его на Волчьем озере каждый третий и пятый день недели, чтобы отблагодарить за спасенную жизнь, чтобы еще раз увидеть глаза человека, позволившего мне встретить рассвет снова… Теперь я хожу туда почти ежедневно. Но его по-прежнему нет.

Бастард горько усмехнулся, смахнул все же выступившие слезы, не успевшие оставить на щеках влажные дорожки. Его пальцы мелко дрожали. Он снова приложился к фляжке, словно к источнику самой жизни.

— Знаешь, я ведь не дурак, Гектор, — улыбнулся Скурта. — Я знаю, что подобный мне грязнокровка никому не сдался. Его поместье на порядок богаче отцовского замка, а за моей пазухой не завалялось и паршивого медяка. Но черта с два я так просто сдамся и позволю ему в очередной раз сбежать, Картежник. Черта с два. Я докажу ему, что я не слабак. Обязательно докажу.

Гектор не счел нужным говорить хоть что-то, вновь поражаясь фантастической силе, кипящей в сердце его друга. Куница не сдавался под чудовищным напором жестокостей Судьбы всю свою жизнь. До десяти лет он рос в лесах, таскаясь за матерью в зной и холод, осваивая друидскую магию, стаптывая в кровь ноги и перебиваясь порой лишь кореньями и горько-кислыми ягодами, от которых в животе только настойчивее урчало. Перебравшись в отцовский замок, мальчик тут же потянулся к новому, и не счесть, сколько раз он падал с лошади, калечился луком и стирал руки в кровавые мозоли. Эган раз за разом доказывал Хольгеру и княжескому двору собственную силу. Эган ночами стонал от боли в каждой мышце, а утром вновь непринужденно улыбался и шел вперед. Только вперед.

Он рано потерял мать и оказался в немилости суровой Ингрит. Он был жестоко лишен любви и заботы Ариадны, получив взамен издевательства мачехи и отвращение, пляшущее в ее холодных глазах. На его теле появились новые синяки, однако получены они были не во время тренировок и шутливых драк с подрастающим Гектором, нет. Фиолетовые пятна расцветали на бледной коже стараниями хозяйки родового замка. Эган знал, что у отца слишком много обязанностей, и никогда не жаловался, крепче сжимая кулаки и бросая очередной вызов своему терпению, выдержке и самой Судьбе.

Со временем мальчик лишь сильнее отдалялся от Хольгера Скурты. Отныне ратному делу его обучал грозный, обезображенный в бесчисленных сражениях молчаливый Имран — капитан замковой стражи и правая рука князя. Даже на вопросы отца о понравившихся девочках Куница не мог ответить, осознав уже в четырнадцать лет, что привлекают его исключительно мальчики. Ему приходилось тщательно скрывать от Ингрит собственную чародейскую сущность, чтобы не напоминать суровой мачехе об Ариадне и не навлекать ее гнев еще больше. А потом он окончательно остался один.

Несмотря ни на что, Эган нашел в себе силы пережить страшное горе, расправить плечи и идти дальше, продолжая борьбу за жизнь, за место под солнцем… И теперь — за любовь.

Гектор улыбнулся, обнял друга за плечи и, поднявшись, растворился в темноте глубокой ночи, на прощание махнув рукой. Его уже давно ждали трактиры, выпивка и карты, раскрепощенные женщины, охотно прыгающие на его колени, и новые рискованные авантюры. А Эган, собравшись с духом и выбросив из души внезапно нахлынувшую, саднящую в груди боль, все-таки решил направиться к себе в комнатку и наконец поспать, ведь уже следующей ночью он отправится на Волчье озеро в очередной раз, и, быть может, ему повезет. Он умел верить в лучшее.

Он верил.

Эган тихонько напевал под нос и спешно шел к своей комнатке, уже представляя, как упадет в постель и, расслабившись всем телом, обнявшись с Пургой, потеплей зарывшись в одеяла, провалится в глубокий исцеляющий сон, чтобы утром набрать в грудь свежего воздуха и продолжить свой тернистый, вымощенный трудностями путь. Бастард вставил ключ в замочную скважину с тихим металлическим лязгом, опустил пальцы на шершавую деревянную ручку, однако вдруг всем телом вздрогнул и тут же замер, чувствуя, как у него перехватило дыхание.

Он ощущал магию прямо за спиной.

Он чуял ее сильный запах и реагировал на чародейскую эманацию.

— Тебе нечего бояться, — прошелестел знакомый голос совсем близко, и Эган распознал в нем Ириду Блайс. — Я многим рискую, появляясь здесь и намереваясь сказать то, что скажу, поэтому выслушай меня и не задавай вопросов.

Куница, не обернувшись, уверенно кивнул. Для него не составляло большого труда понять, какая опасность грозит каждому, кто осмелится сделать неугодный регенту шаг. За ночной визит Чайке Ириде грозило изгнание из княжеского замка и черный, всеразрушающий гнев Кирана Варезе.

— Я слышала каждое слово в конюшне, — тихо произнесла она и опустила свою маленькую ухоженную руку на плечо бастарда. — Слышала и больше не могу видеть, как ты страдаешь, Эган. Человека, которого ты полюбил, обучал сам Белый Дух Аделард Кассиндер, которым мать пугала тебя в страшных сказках. Человека, которого ты полюбил, некроманты называют Серебряным Лисом, но он совсем не тот, кем кажется тебе, юный Куница. Он чертовски запутался в собственных чувствах и страдает от одиночества так же сильно, как и ты сам.

Скурта почувствовал, как его руки задрожали, а сердце бешено заколотилось в груди. Он ловил каждое слово Ириды и впитывал его, чеканил золотом на полотне памяти. Он почти не верил, что это происходит на самом деле, по-настоящему. Здесь и сейчас.

— Истинные некроманты не умеют любить, испытывать боль и страх, однако он не был лишен человечности, — продолжила чародейка, и ее голос, ее слова наполняли душу бастарда трепетной надеждой. — Я верю, что ты сможешь достучаться до его сердца. Верю, что однажды он ответит тебе и даст то, о чем ты боишься даже мечтать. Он колеблется, Эган. И если ты не видишь его на Волчьем озере, это не значит, что он не присматривает за тобой.

— Госпожа Ирида…

— Его зовут Орель Белькастро, — произнесла Чайка, и через мгновение ощущение ее присутствия стало исчезать так же внезапно, как и появилось. — Ты еще сможешь назвать его по имени, Эган. Обязательно сможешь.

Ирида Блайс будто растворилась в воздухе — лишь в сознании звучал ее красивый, мягкий, словно птичье перышко, голос.

Голос, полный сочувствия и искреннего желания помочь.

***

— … И потом фрейлины стали мне по ушам ездить: мол, негоже так княжне в седле держаться, вон, расставила ноги, как мужлан, маменьку позоришь! Сил моих нет, скоро они заставят меня сидеть у окошка, вышивать рубашки для будущих младенцев и слушать идиотские серенады!.. Э-э-э… Подожди-ка… Эган? А ну живо кончай витать в облаках! — капризно топнула ногой Катарина, щуря карие глаза.

Вот уже несколько минут она жаловалась брату на жизнь, требовательную мать и бесконечную опеку со стороны слуг, а тот, кажется, не слышал и слова из сказанного, пялясь в зимнее небо и странно улыбаясь. Опомнился Куница лишь тогда, когда по-настоящему разозлившаяся княжна как следует дернула его за рукав, возвращая в реальность. Нет, выводить из себя эту твердолобую девчонку себе дороже!

— Прости, ты что-то сказала? — нелепо рассмеялся Эган, пытаясь загладить собственную вину.

— Сказала, что ты дурак, — фыркнула Рина, но вскоре смягчилась, разделяя чувства брата. — Ты все еще думаешь о нем? Ну, об Ореле. Кажется, ты стал чаще улыбаться с тех пор, как узнал его имя.

Парень не счел нужным отвечать, однако согласно кивнул, вышагивая по заснеженному двору. Они возвращались из леса, где Катарина могла без страха наказания ездить верхом «по-мужски» и упражняться в стрельбе из лука под руководством одного из лучших в этом деле. Вслед за ними, вывалив мокрые языки и тяжело дыша, устало семенили нагулявшиеся собаки — белоснежная Пурга и жуткого вида огромный, слепой на один глаз пес по имени Страшила, в свое время катавший малышку-хозяйку на могучей спине.

— Ох, братец, только попробуй утаить от меня хоть что-то о нем, — пригрозила княжна, ни капли не дурачась, — непременно хочу знать, стоит ли твоя овчинка выделки! А теперь шевелись, потому что если я сию же минуту не сяду за стол и не съем целую баранью ногу, умру голодной смертью.

— Тогда поспешим, — улыбнулся Эган. — Не хочу остаться виноватым в еще одной вселенской трагедии.

Они быстро добрались до замка и пролетели мимо дремлющей стражи настоящим вихрем. Наперегонки, хватая губами воздух и тяжело дыша, Катарина с Куницей пробежали вверх по лестнице, смеясь, подтрунивая друг над другом и подавая бесценный пример того, как не следует себя вести княжеским выходцам. Раскрасневшиеся, как нахохлившиеся снегири, шумные, растрепанные, оставляющие на полу следы от грязных сапог, они бесцеремонно прошли к столу, добравшись раньше всех тех, кто должен был явиться. Княжна, усевшись на тяжелый резной стул, ерзала на месте и жаловалась Эгану на голод и нерасторопность семьи. Эган, развалившись, царапал ногтем поверхность стола и думал об Ореле, мечтательно прикрывая глаза и мягко улыбаясь.

Вскоре двери распахнулись, и в залу, щегольски вырядившись, вошел Арман — шестнадцатилетний наследник престола с огоньком в голубых, вечно смеющихся глазах. Он дружески поприветствовал сестру и сводного брата, однако не успел занять собственное место по правую руку от регента, как за ним вошла и Ирида Блайс. Облаченная в горностаевую шубку и туфли из кожи василиска, в нежно-зеленое платье, декольтированный корсет которого был богато украшен цветами из халцедонов, жадеитов и ониксов, она по-прежнему давала фору внешности Ингрит, предпочитавшей скромность и строгость подобной роскоши. Ирида, поймав полный надежды взгляд Эгана, лишь на мгновение улыбнулась, не без оснований осторожничая. Последними явились Киран и Ингрит. Строгие, мрачные, молчаливые.

По звонкому хлопку Кирана Варезе в залу вошли и слуги, подносящие блюда, и от одного их вида у Катарины потемнело перед глазами. Печеные рябчики, паштеты, нарезанная тонкими ломтиками сочная свинина и тушеный в сметане кролик; исходящий паром горячий ароматный хлеб, вяленая дичь, яблочный сидр и вино, сладкие ликеры — всего не пересчитать. Собаки, развалившиеся в хозяйских ногах, тихонько заскулили под столом, захлебываясь слюной. Эган первым осушил бокал сидра и стал дожидаться своей тарелки.

Однако в глазах Кирана блеснуло что-то нехорошее. Что-то злое и запредельно высокомерное.

За столом их было шестеро: регент с супругой, Ирида Блайс, Арман и Катарина, Эган. Слуги подали лишь пять приборов, решительно обойдя стороной бастарда, вдруг изменившегося в лице и поднявшего глаза на приступившего к еде Варезе. Замерла и юная княжна Рина, вдруг побелевшая от злости; в этот самый момент ей всей душой захотелось спустить на регента Страшилу и приказать ему разорвать киранову глотку.

— Как я должен это понимать? — тихо, но отчетливо задал вопрос Эган, сжимая под столом кулаки.

— Как сочтешь нужным, — равнодушно бросил Киран, не отвлекаясь от еды и разрезая истекающий кровавым соком кусок мяса.

— Тогда нам больше нечего здесь делать, — Катарина поднялась из-за стола, демонстративно бросила содержимое своей тарелки собакам и схватила бастарда за руку, спешно выводя прочь из залы. — Всем приятного аппетита и хорошего вечера, черт возьми!

Эган почти бежал за ней. Он чувствовал, как Рина сжимает его запястье мертвой хваткой, и слышал, как она тихонько шмыгает носом и много-много ругается. Сердце Куницы билось, как сумасшедшее, ему было больно, очень больно от произошедшего, от того, что никто, кроме Катарины, не встал на его сторону — даже Ирида Блайс. Однако парень всей душой ощущал поддержку сестры и был ей благодарен.

Его не бросили в одиночестве. Ему протянули надежную и сильную руку помощи.

— Ублюдок, — прошипела княжна, внезапно остановившись и прислонившись спиной к холодной шершавой стене. — Высокомерная тварь! Надеюсь, он подавится костью и сдохнет прямо за столом! Но ничего, Эган… Мы обязательно справимся… Сейчас стащим чего-нибудь на кухне и сбежим, пока все не уляжется. Я все равно не горела желанием торчать в этом проклятом замке в такой час… Ты же знаешь? Знаешь, какая сегодня будет ночь, Куница?

— Знаю, — произнес бастард, прижимая к груди разрыдавшуюся девчонку, что сжимала его кафтан и прятала лицо в складках одежды. — Сегодня же полнолуние, ночь снежных цветов. Каждый знает, что зимние цветы, собранные под полной луной, способны…

— … Покорить любое сердце. Даже сердце Циары, — прошептала Катарина, мыслями возвращаясь к образу немой служанки, так прочно поселившейся в ее хрупкой душе.

***

Орель стоял на пороге поместья, привалившись к двери, и вдыхал ночной морозный воздух полной грудью, чувствуя, как мрачные мысли все же берут над ним верх и доводят до приступов сводящей с ума злости. На себя. На Ириду. На Драугров и собственную некромантскую сущность, которую он никогда не выбирал. Последние несколько дней Белькастро почти не спал, мучаясь чудовищной бессонницей, и оттого он стал лишь раздражительнее, вынудив немногочисленных слуг избегать роковой встречи и держаться от него подальше.

В его больших серых глазах томилась неподдельная усталость; не от прожитых лет и скуки — настоящая. Принятый накануне эликсир больше не спасал от навязчивой головной боли. Он с трудом мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя настолько паршиво, что хотелось напиться до потери пульса.

В тот день Орель узнал, что первый некромант Севера, молодой адепт Железного Воина Казимира Аккарда, погиб от руки Драугров — жестоко, напоказ. Узнал он и о том, что его ждет очередной контракт, требующий тщательной подготовки.

Его донимало абсолютно все… В том числе и то, что сейчас он подвергал себя опасности, как никогда раньше.

А хуже всего было то, что упертый княжеский мальчишка только подбрасывал ему проблем… Ведь узнав о том, что Драугры пришли на земли Северной империи и принялись разыскивать некромантов, вырезая все живое на своем пути, Орель все чаще появлялся на Волчьем озере, в очередной раз пытаясь уберечь Эгана от участи быть убитым.

Он не понимал, почему ему не наплевать на участь бастарда. Орель был свято уверен в том, что уже выплатил перед ним свой долг, когда позволил переночевать в собственном поместье и дожить до нового рассвета. Однако душа Серебряного Лиса оставалась тревожной.

В меньшей степени за себя.

Комментарий к Глава шестая: «Его имя»

* — в эпиграфе строки песни Мельницы «Тристан». Нет, мне не надоело вписывать их тексты в главы, потому что Мельница навеки в моём сердечке <3

*Котта — туникообразная верхняя одежда эпохи средневековья. Говоря проще, мужское длинное платье. В данном варианте я имею в виду шмот до пяток, напоминающий скорее не то комичное нечто, кое-выдает гугл, а фэнтезийную одёжку, в которую зачастую наряжают разномастных героев (магов, эльфов) RPG-игр.

*Шестьдесят шесть дюймов — примерно 167,6 сантиметров. Такой вот Орель невысокий, если сравнивать его с большинством моих главных героев, перемахивающих через отметку 185-190 :) Эган, к слову, ростом около 164 см.

Хотя здесь стоит сделать важную ремарочку: даже несмотря на то, что я пишу о собственной вселенной, живущей по моим правилам, в средневековье (а мы с вами сейчас в XIV веке) люди были (по общей статистике!) значительно ниже, чем современный человек.

========== Глава седьмая: «Кровь и золото» ==========

«Враждебной силою гоним

Я тем живу, что смерть другим:

Живу — как неба властелин —

В прекрасном мире — но один».*

Оставив Призрака у коновязи, Орель, застыв на месте изваянием, поднял равнодушный взгляд на пасмурное небо Грюнденберга, кое полностью повторяло цвет его хмурых усталых глаз. «Погода снова портится, — подумал он, кожей чувствуя, как опускается температура. — Ради Богов, парень, не тащился бы ты в сегодняшнюю ночь на Волчье…»

Полученное поздним вечером письмо от состоятельного купца заставило его немного встрепенуться и вырваться из цепкого кружева тяжелых мыслей, которые беспокоили его последние пару недель. Драугры стремительно набирали силу и демонстрировали возрастающую мощь, а сам Орель мучился головными болями и накатывающей нехваткой дыхания, из-за чего был вынужден снова сесть за древние свитки и заняться обновлением эликсира, перебарывающего его странную аллергию на магию. Очередное задание, сулившее хорошую оплату, вынудило его отвлечься от дел и оседлать коня задолго до мутного рассвета, а после выдержать несколько часов быстрой езды до окраин Грюнденберга по безжизненному, окутанному белым пленом тракту. Несомненно, он был готов. Заряженные камни, прикрепленная к седлу ромфея*, магические экстракты, старинные тексты, ритуальный нож и еще множество других некромантских штучек, пугающих простых смертных похлеще мора.

Он был готов, однако все никак не мог собраться с мыслями и вернуться в колею абсолютного равнодушия. В который раз — из-за Эгана.

Белькастро искренне надеялся, что мальчишеский пыл совсем скоро остынет, и Скурте надоест коротать длинные холодные ночи на берегу замерзшего озера, раскинувшегося почти идеальным овалом среди древних лесов. Лис был в известной степени безучастен почти ко всему, что происходило вокруг, но это отнюдь не значило, что он был так же жесток и бездушен, как его наставник. Бесконечные попытки Аделарда Кассиндера убить в ученике все человеческое не увенчались успехом, и что-то теплое, что-то настоящее по-прежнему оставалось в Ореле. В глубине души некромант понимал, что именно те крупицы жизни проснулись в нем, когда он вновь увидел Эгана, чей взгляд стремительно затухал. Хотя Белькастро не мог по-настоящему признаться себе в этом, он чувствовал тревогу за бастарда Хольгера, а последнее письмо Ириды и украденный ей рисунок и вовсе…

— Как всегда суешь свой нос, куда не следует, — тихо произнес он и отцепил от седла увесистую сумку. — Вместо того чтобы лезть в мою жизнь, лучше бы помогла мальчику защититься от зверя Варезе…

Он заправил за ухо выбившуюся из хвоста прядь, потрепал белоснежную челку розовоглазого Призрака. Орель знал, что за ним наблюдали с высоких, потемневших от времени деревянных стен, окружавших богатое купеческое поместье. Чувствовал это всем телом и не вздрогнул, когда услышал резкий бас стражника, сжимавшего в покрытых мозолями руках алебарду*.

— Хозяин уже давно ждет, знаешь ли, — хамовато оповестил сухопарый мужчина, спускаясь вниз, к дверям, и щуря подслеповатые блеклые глаза. Он заметно хромал, пересекая заснеженный двор, и, казалось, с трудом удерживал тяжелое оружие, а еще от него весьма ощутимо разило солдатским самогоном и горечью прожитой впустую жизни.

Лис ядовито улыбнулся уголком губ, однако промолчал, не горя особым желанием начинать перепалку со старым пьяницей и прекрасно понимая, чем все закончится.

— Ну, так ты и есть тот хваленый некромант? — гадко осклабился стражник, демонстративно медленно открывая двери, ведущие в поместье. — Тоже мне, покровитель потерянных душ! Выряжен, как княжеская невеста, а в холеных ручонках наверняка не держал ничего тяжелее гребня. Хиреет ваша порода, надо сказать.

— Надо сказать, пошевеливайся, — произнес Лис мягко, стараясь не потерять бесценное самообладание и не разрубить забулдыгу одним точным ударом, выпускающим его кишки дымящимся месивом прямо под ноги. — Хозяин все-таки давно ждет, знаешь ли.

Мужчина выругался сквозь зубы, а двери, распахиваясь, чуть слышно проскрипели.

— Мэтр Орель Белькастро прибыл!

Некромант, спокойно выдохнув, уверенно вошел в поместье. А в заполненной ропщущими зеваками зале, освещенной грязным светом коптящих масляных ламп, уже лежало мертвое тело.

***

Местные охотники не знали покоя ни зимой, ни летом. Спешно оседлав коней и спустив стремительных собак с привязи, они накануне рванули в заснеженные поля, рыща в поисках свежих следов, однако с самого начала что-то решительно пошло не так.

Удача игнорировала их.

Несколько часов кряду она водила мужчин бесконечными обманными кругами по хрустящему насту; за все время они не то что на отощавшего зайца не набрели — им и мрачный ворон, хозяин скорби, не встретился. Обескураженные охотники окончательно замерзли. Вымотавшись от напряженной езды, доскакав до самых берегов быстротечной, не замерзающей реки Висперн и удалившись от Грюнденберга на добрую десятку верст, они уже собирались поворачивать коней и возвращаться домой, как услышали отдаленный лай собственных псов. Потом — крики птиц. И увидели их черное, клубящееся над желтым шелестящим камышом облако.

Там, в сухих зарослях, они не дикого зверя нашли, не нагулявшую жир птицу. Охотники набрели на лежащий лицом в снег труп, ушедший под воду по пояс. А когда они достали тело, наполовину обезображенное воронами, наполовину — рыбами, ахнули в голос и обратились с молитвами к своим Богам. Сын купца, двадцатилетний Эйк Ровере, был лишен жизни.

Теперь бездыханное тело Эйка лежало на столе посреди заполненной людьми залы, тонущей в грязном свете. Оно легко было опознано по обмороженному, но сохранившему черты лицу, по черным, сбившимся в колтуны волосам, по кольцу-печатке с купеческим гербом на безымянном пальце, однако не все оказалось так просто, и Орель прекрасно это понимал. Сбрасывая с плеч богатый плащ, равнодушно вынимая из тяжелой сумки магические атрибуты, он чувствовал тревогу и сомнения, царящие внутри помещения. Некроманта пригласили, чтобы узнать всю правду о смерти юноши.

От Ореля невозможно было скрыть ровным счетом ничего.

— Мой сын… он не мог, — всхлипнула купеческая жена, не пытаясь утереть слезы с распухшего, покрасневшего от рыданий лица, — мой сын не мог сделать этого с собой!.. Найдите убийцу, господин… мы заплатим любую цену!

— Мне понадобится немного вашей крови, — не ответив женщине, Белькастро обратился к Бернарду Ровере, хозяину поместья, облачившемуся в цвета скорби. — Не поймите меня неправильно, это всего лишь необходимая часть ритуала.

Купец не сказал ни слова против. Протянув некроманту руку, он позволил сделать короткий надрез и слить алые капли в хрупкую прозрачную склянку. Присутствующие, перейдя с приглушенной болтовни на едва различимый шепот, сосредоточили все свое внимание на Серебряном Лисе, который, надежно спрятав купеческую кровь в карман, абсолютно беззвучно прошел к столу и, сняв перчатки из нежнейшей кожи, неторопливо размял кисти холеных белых рук.

— Сейчас я попрошу абсолютной тишины и спокойствия. Что бы вы ни увидели сейчас, знайте: вам не угрожает опасность, пока я здесь, — произнес Орель, открывая граненый флакончик, переливающийся сиренью и перламутром.

От одного осторожного, сдержанного глотка его серые глаза заполнились жемчужной белизной, мерцающей в полумраке ярче прежнего.

С первой каплей этого обновленного, но все еще незаконченного эликсира по телу моментально прошла волна крупной дрожи, и Лис чуть слышно простонал сквозь плотно сжатые зубы, однако нашел в себе силы выпрямиться и потуже завязать волосы. В зале наконец воцарилось долгожданное безмолвие, и теперь его едва ощутимо разрезал только звук человеческого дыхания да редкие тихие всхлипы купеческой жены. Орель поджег ладан, и воздух наполнился специфическим ароматом благовония. Купеческая чета внимательно наблюдала за каждым его выверенным жестом.

Он со знанием дела сооружал алтарь на столе, раскладывая символику четырех стихий прямо по углам вокруг тела покойного Эйка. Огонь — оплавленная свеча, зажженная по щелчку пальцев, украшенных кольцами из белого золота. Вода — сосуд, заполненный темной бычьей кровью, бежавшей в жилах сильного животного еще совсем недавно. Воздух — пустая склянка, с тихим звоном поставленная у головы трупа. Наконец, земля — крупные кристаллы редкой наезанской соли*. Некромант, раскрыв тяжелую, пропитавшуюся вековой пылью книгу на нужной странице, принялся напевно тянуть многоступенчатое заклинание, и его чистый сильный голос отражался от стен, вызывая у притихших зевак головную боль. Свеча беспокойно дрожала, отбрасывая жутковатые тени на лицо покойника.

— Из холодной могилы, из стылой земли,

Из темницы доски гробовой

На мой голос живой

В мир подлунный, земной

Неприкаянным духом приди.

И во мраке ночи, и в пожаре зари,

Не кривя наболевшей душой,

Ложь отбросив долой,

Возвратившись домой,

Предо мной, буйный дух, говори!..

В то же мгновение под потолком пронзительно завыл сквозняк; коптящие масляные лампы, освещающие залу грязно-желтым, моментально погасли, и в помещении за долю секунды стало нестерпимо холодно. Присутствующие, переглянувшись, вдруг сорвались с мест, закричали, начали давить друг друга, как вдруг…

— Молчать! — рявкнул Орель, поднимая вверх руку и вознося над людскими головами десятки молочно-белых огоньков, разгоняющих густой едкий мрак и дикий холод.

Стало значительно тише.

— Не создавайте мне лишних проблем. Тогда никто не пострадает, — гораздо спокойнее добавил он, низко наклоняясь над телом покойного и раскрывая пальцами его неподвижные веки, таившие муть мертвых глаз. Если бы Эйк не лежал лицом в снегу, некромант не смог бы взглянуть в картинки его прошлого. — А теперь…

Я, господарь ночных путей,

Надгробий, жальников, костей,

Даю покойному приказ:

Яви сокрытое от глаз!..

В мертвых зрачках купеческого сына картинки понеслись сумасшедшей кавалькадой…

«Плечи Эйка крупно дрожали, и хотя он был очень сильным, в его темных глазах стояли слезы боли и отчаяния. Он кричал, кричал до хрипоты и сдерживался из последних сил, чтобы не сорваться и не придушить отца собственными руками… А тот, колко улыбаясь, неподвижно стоял на месте и не сводил с него взгляда. Бернард никогда не терял самообладания, чувствуя на бедре тяжесть остро отточенного клинка. Игры в купеческом поместье всегда шли по его правилам. Так же, как и сейчас.

Эйк сдался.

Эйк разрыдался и упал на колени.

Эйк увидел что-то такое, что довело его до безумия и заставило броситься прочь из родного дома в одной рубашке морозной полночью, бежать по корке снега, сбивая ноги в кровь. Он мчался, пока не согнулся от разрывающей легкие боли, а когда осознал, куда привело его собственное отчаяние, сделал один-единственный шаг вперед и…»

Орель почувствовал запах воды, ила и потоков крови. Услышал фантомный шум реки и шелест выжелтевшего камыша, иссохшего, словно порох. «Все верно, — подумал он, сместив взгляд на голову мертвого. — Деформирована. Наверняка он пробил череп о дно Висперна и был вымыт на ее берег волной… От этой смерти разит горечью утраты и предательством. Черт возьми, сейчас начнутся настоящие проблемы… Он не поверит мне и начнет юлить».

Тщательно подбирая слова и уже не обращая никакого внимания на рыдающую взахлеб купеческую жену, Орель рассказал обо всем, что увидел в глазах умершего, не опуская ни одной детали. Купец держался ровно, однако в его взгляде вдруг зародилась искра чего-то, что и предполагал некромант, уцепившийся за скользкий хвост черной правды. До его ушей донеслись первые неоднозначные перешептывания, стихшие сразу, как только Бернард заговорил:

— В твоих словах много воды, мэтр Белькастро, — заметил он холодно. — Ты утверждаешь, будто мой сын мог сойти с ума и покончить с собой. Присутствующие не дадут мне солгать: мальчик был уже помолвлен с красавицей Кризантой Риза из благородного рода, и это делало его по-настоящему счастливым.

— Я говорю лишь то, что вижу в глазах мертвых, — спокойно произнес Орель, встречаясь взглядом с купцом, и тот почувствовал, как на затылке зашевелились волосы. — Вы правы, господин Бернард, одного ритуала будет недостаточно. Но прежде я еще раз попрошу всех, кто здесь находится, оставаться на местах. В том, что сейчас произойдет, приятного мало.

Некромант, вернувшись к голове Эйка, не без труда смог разжать его окаменевшие челюсти, но увиденное удовлетворило его и прибавило уверенности. Сущим чудом было то, что верхняя часть тела так удачно осталась на суше, и язык покойного не был склеван воронами вместе с глазами. В руке Белькастро сверкнул, отражая свет молочно-белых волшебных огоньков, ритуальный нож, и он рассек собственную ладонь одним быстрым ударом, чтобы слить горячую кровь в рот мертвого. Купец тихо выругался, хмуря брови. Его супруга отвернулась и закусила длинный рукав шерстяного платья, пытаясь не закричать.

— В мире сумрачной тьмы и кровавых долин

Путь единственно верный найди,

Я погостов властитель, я твой господин

Говорю тебе: встань и иди.

— Боль-но… Хо-лод-но… — прохрипел Эйк, сползая со стола, руша алтарь и неуверенно поднимаясь на одеревеневшие ноги. — Как же… хо-лод-но…

— Это бесчеловечно! — закричал кто-то в толпе так высоко, что зазвенело в ушах — Кто-нибудь, остановите же его!

— Я начинаю терять терпение, — в свою очередь повысил голос некромант, — и мой гнев гораздо страшнее, чем говорящий труп. А теперь, Эйк, покажи, по чьей вине ты лишился жизни.

Эйк, тупо качнув головой, двинулся сквозь залу, шатаясь из стороны в сторону и едва переставляя почти негнущиеся ноги. Толпа попятилась назад, прижимаясь к холодным стенам и шепча одними губами молитвы своим Богам. Послышался глухой грохот. Кто-то из женщин упал в обморок. Мертвец упорно шел вперед, не сводя мутных глаз с одного-единственного человека, сжимающего подлокотники кресла так сильно, что белели пальцы. Именно напротив него Эйк и встал, подняв руку и вытянув указательный палец.

— Говори, — приказал Орель твердо и громко.

— От-тец… Я… ведь… лю-бил Вен-да-ю…

— Наглая ложь, — процедил купец, поднимаясь с места. — Чертова наглая ложь! Это все твои чары, Белькастро! Все твои ярмарочные фокусы!

— Не останавливайся, Эйк. Расскажи нам все.

— Вен-да-я…

Кризанта Риза, дочь состоятельного благородного господина, действительно была прекрасна, как весеннее солнце, теплом заставляющее распускаться первоцветы. Ей было шестнадцать лет, и хотя вопрос ее брака был решен со стороны родителей, Эйк понравился ей и душой, и наружностью. Эйк признавал, что найти невесту краше и нежнее Кризанты почти невозможно, однако у кого вообще могли найтись силы сказать влюбленному сердцу «нет»? Вот и у купеческого сына их не нашлось, ведь уже несколько лет он дышал Вендаей, молодой кухаркой с огрубевшими руками, пятнами на подоле юбки и самыми добрыми, самыми прекрасными глазами на всем свете.

Он знал, что отец никогда не простит ему этого.

Он знал, что о его связях с Вендаей уже долго ходят осторожные слухи, и именно поэтому Бернард спешил со свадьбой.

Но он готов был бороться до самого конца за свое счастье и любовь.

Ради Вендаи Эйк собирался отказаться от наследства, связей, влияния и легкой жизни. Вот уже несколько месяцев он планировал побег из отцовского поместья далеко на восток, в Кантару, где Бернард Ровере никогда не отыщет их и наконец оставит в покое. Незадолго до полуночи парень тихонько пробрался в крохотную комнатку возлюбленной прямо через окно, чтобы сказать о том, что их час почти настал, и на исходе зимы они уйдут далеко, насовсем… А потом Эйк увидел то, что не должен был видеть. Увидел, что с Вендаей сделал холодный отцовский расчет.

Парень узнал сбежавшую из девичьей коморки тень первого слуги Бернарда и окровавленный кинжал, который она сжимала в пальцах.

Эйк покончил с собой от страшного горя.

— Ви-но-ват… толь-ко… ты, — простонал мертвый, не опуская дрожащей руки с вытянутым указательным пальцем. — Вен-да-я… бы-ла бы жи-ва…

Несмотря на предупреждения Ореля, толпа загомонила, бросая неодобрительные взгляды на купца, покрывшегося от ярости красными пятнами. Его жена, глухо вскрикнув, потеряла сознание, и в ту же минуту к ней подбежала служанка, брызгая в опухшее заплаканное лицо холодной водой. Мертвец, хрипя и пошатываясь, как ковыль на летнем ветру, не сводил угасших глаз с взбешенного отца. Нет, все было идеально спланировано и чисто сработано, он не мог увидеть смерть Вендаи, не мог узнать в руках убийцы отцовский кинжал!..

— Я не верю тебе… — прошипел Бернард, прожигая взглядом некроманта. — Не верю ни одному проклятому слову, вложенному тобой в моего мальчика! Чего ты добиваешься, Белькастро?! Того, чтобы разбитое родительское сердце окончательно перестало биться?!

— Мне безразличны родительские чувства, — ответил равнодушно Орель. — Пути добра и зла пересекаются в точке справедливости, а я — господарь этого Перекрестка. Ты призвал меня для того, чтобы узнать правду о смерти сына, и я сдержу свое слово и раскрою истину. Даже несмотря на то, что она отвратительна.

— Ты не посмеешь.

— Посмею, Бернард, — поставил точку некромант. — Дело чести.

Сделав пару шагов вперед и остановившись среди вновь притихшей толпы, Орель осмотрелся по сторонам и повысил голос:

— Нет ли среди присутствующих здесь родственников Вендаи?

— Я ее сестра, господин, — робко подняла голубые глаза молодая девушка, нервно сжимающая пальцами ткань одежды.

— Может быть, у тебя найдется что-то, что принадлежало ей при жизни?

Девушка, утвердительно кивнув, нашарила глубокий карман и достала оттуда небольшое медное зеркальце, старинную семейную ценность, натертую до ослепительного блеска*. Некромант, тихо поблагодарив ее и приняв вещицу, зажег черную, оплавившуюся свечу звонким щелчком пальцев. Огонек горел перед его лицом, дымил, придавал бледной коже живой теплый оттенок. Орель смотрел на сияющую поверхность зеркала сквозь танцующее пламя, пытаясь поймать в отражении облик Вендаи, погибшей от безжалостной руки.

— На волшебный огонь поминальной свечи,

Сквозь барьеры зеркал, через время и боль,

Дух погибшей в мир света по зову приди,

Говорить только правду изволь.

Некромант, смахнув со лба испарину, задул свечу и почувствовал кожей холод. Прямо посреди залы в мгновение ока материализовался слабый, измученный страданиями бледный призрак Вендаи, рукой закрывающий колотую рану в груди. Она заметила пошатывающегося Эйка сразу же, тихо ахнула, узнав возлюбленного в том, во что превратили тело рыбы, вороны, зима и сама смерть. На ее полупрозрачных щеках серебром сияли дорожки горьких слез. Сестра покойницы заплакала в голос.

— Кто тебя убил, Вендая? — спросил Лис, стоя позади призрака. — Ты помнишь лицо этого человека?

— Первого слугу господина Бернарда не узнал бы лишь слепой, — слабым голосом ответила девушка и проплыла над полом к Эйку, обнимая его со спины. — Боги, я так мечтала, чтобы мы были счастливы!

— Вен-да-я…

— Убирайся отсюда, — процедил купец. — Забирай свои штучки и катись к чертовой матери с моего двора!

— Я не закончил, — оповестил его Орель, вынимая из сумки клубок серебряных ниток. — А ты оказался гораздо более жестоким человеком, чем я думал. Гонишь меня, обрекая тем самым собственного сына на вечные страдания между миром живых и миром мертвых. Откуда только в людских душах появилась такая тьма?..

— Ты…

— Замолчи, Бернард.

Связывая серебряной нитью руки влюбленных, Орель вспомнил об Эгане и последнем письме Ириды Блайс, полученном несколько дней назад. То письмо было коротким, но оно заставило его окончательно потерять покой и испытать неподдельную тревогу за жизнь мальчишки, с которым его связывала лишь вина за смерть Ариадны Урсу. Сложенная вчетверо бумага и сейчас покоилась в его кармане, однако он не мог найти объяснение тому, что носил ее с собой с тех самых пор, как получил. Что он испытывал к хольгеровскому бастарду? Что вообще можно испытывать к человеку, о котором почти ничего не знаешь?

«Киран желает ему смерти, а Ингрит отравляет жизнь своей ненавистью. После смерти Хольгера мальчик остался совсем один и не сбегает из замка лишь из-за сестры. Из всех мужчин на белом свете он полюбил тебя с первого взгляда — жестокого в своем равнодушии гордеца. Он никогда не сдастся, Орель. Он не перестанет приходить на Волчье озеро. И изображая тебя в сотый раз, он лишь укрепляет свое желание побороться за твою любовь…»

На втором клочке бумаги Орель в тот день увидел самого себя и ощутил, как в душе что-то едва ощутимо шевельнулось. Сейчас, завязывая узелки на руках умерших, он чувствовал, как это «что-то» становилось все более отчетливым.

— Дорогим серебром прочно связаны души,

И дорога ведет не к слезам, а домой,

Боль и страх лишь любви удается разрушить,

Возвращайтесь назад, обретая покой.

В абсолютной тишине был слышен только грохот оставшегося без души тела Эйка. Призрак Вендаи исчез, моментально испарившись в воздухе, словно созданная ярмарочным фокусником иллюзия. Отступил холод, погасли зажженные некромантом волшебные огоньки, и масляные лампы вновь загорелись привычным грязным светом. Все было окончено. Орель неторопливо собирал в дорожную сумку все, что успел из нее вытащить.

— Шестьсот монет чистым золотом, — напомнил Белькастро, перетягивая порезанную ладонь отрезком чистой ткани. — И ни грошом меньше.

— Считай своей наградой то, что я позволю тебе выйти отсюда живым, — скривившись, ответил купец, складывая на груди руки. — Пошевеливайся.

— Да что ты говоришь? — некромант мягко улыбнулся и вытащил из кармана склянку с купеческой кровью. — Не я назначал цену, Бернард. Но если ты не выполнишь свое обещание, я возьму больше, чем было написано твоей собственной рукой. Ценой отказа станет жизнь.

Бернард вскочил с кресла, схватился за покоившийся на бедре меч, обнажая остро отточенную сталь. Его глаза почернели от нахлынувшей ярости, и присутствующие снова отшатнулись к стенам, боясь проронить хотя бы слово.

— Ты немедленно покинешь мой дом и больше никогда не посмеешь переступить его порог! — взревел купец, окончательно потеряв самообладание. — Уноси ноги, пока я не снес твою чертову голову!

— Ты сделал свой выбор, — кивнул Орель. — Я никогда не отказываюсь от собственных слов.

Белькастро откупорил склянку. Что-то тихо шепнул. Он насыпал в кровь всего две щепотки — кладбищенскую землю и костную пыль. В то же мгновение сорвавшийся с места Бернард, схватившись за сердце, рухнул мертвым прямо у ног некроманта, выронив обнаженный меч из обессилевших рук.

— Шестьсот, — напомнил некромант. — Шестьсот золотых монет.

Пришедшая в себя купеческая вдова произнесла что-то слабым голосом, и почти сразу же в залу внесли увесистый мешок. Серебряный Лис, вежливо поклонившись женщине, надел перчатки, набросил на плечи плащ и, прихватив сумку и деньги, молча удалился из поместья.

Запрыгнув в седло и тронув бока Призрака, он покинул двор и больше не задержался в Грюнденберге ни на минуту.

Небо, роняя крупные ажурные снежинки, оплакивало навечно связанных серебряной нитью влюбленных, что обрели наконец долгожданный покой.

— А может быть, я все еще жив? Может быть, я действительно могу что-то чувствовать?..

Комментарий к Глава седьмая: «Кровь и золото»

* — в эпиграфе строки из стихотворения М.Ю. Лермонтова «Пусть я кого-нибудь люблю…». За эпиграф большое спасибо Nekofan! <3 Лучших строк для этой главы мне не удалось бы найти!

*Ромфея — древний вид двуручного оружия, которое в боях использовали фракийцы. У ромфеи длинная рукоять, однолезвийный клинок, изогнутый по образцу косы. Этим оружием можно как резать, так и колоть.

*Алебарда — древковое холодное оружие с комбинированным наконечником, который состоит из острия копья и топора с заточенным резным обухом.

*Наезанская соль — на самом деле этого минерала не существует в природе, поэтому я заимствую его из перечня алхимических ингредиентов вселенной Ведьмака.

* — я неспроста делаю сноску на блеск начищенных медных зеркал. Это может показаться странным, но, например, ордынские зеркала, изготовленные из меди в том же XIV веке, в котором происходит действие Вальса, фантастически четко отражают лица. Лично проверено! Не оставило равнодушным)

За исключением эпиграфа, все стихи написаны мной.

========== Глава восьмая: «Принятый вызов» ==========

«Не сплю,

А ночь перед боем

И даже героям страшно…»*

Когда Катарина бежала вверх по лестнице, тяжело дыша, ей казалось, что бешено стучащее сердце вот-вот выскочит из груди, а за спиной в мгновения ока вырастут сильные белые крылья. Она чувствовала, как горят её щёки, как в жилах кипит огненная молодая кровь; девочка не верила собственному счастью и спешила поделиться им с единственным человеком, которому было дело до её жизни. Страшила, чудовищный одноглазый пёс, не отставал и, вывалив мокрый язык из алой пасти, подметая хвостом ступеньки, спешил следом.

Рина схватилась за ручку, ни капли не церемонясь, распахнула знакомую дверь и почти ввалилась в неё бешеным вихрем с горящими карими глазами и растрепавшимися косами. Казалось, что от грохота стены пойдут трещинами, а со стола свалятся горы книг, бумаги и разномастного хлама. Страшила, завизжав и принявшись вилять задом, уже обнюхивал радостную Пургу, вскочившую с кровати бастарда белым чернооким облаком.

— Эган, чёрт возьми, она приняла их! Циара приняла цветы! — почти закричала Катарина, широко улыбаясь и с трудом отбиваясь от ласкающейся Пурги, предательски улизнувшей от Страшилы к девочке. — Это похоже на невероятный сон, только представь! Я целых два года добивалась её внимания, а теперь, теперь!.. Подожди-ка… Эган?..

Куница, почти не дыша, стоял перед ней полураздетым, спиной к стене, украшенной огромной волчьей шкурой. На его болезненно-бледном лице горели лишь потерянные глаза; в одной руке он сжимал грязную рваную рубашку в кровавых пятнах, в другой — связку длинных лент из светлой мягкой ткани. Дрожащие ноги бастарда подкашивались.

— Повернись ко мне спиной, братец, — тихо попросила Катарина, подходя к парню. — Не говори, что всё в порядке. Иначе я тебя ударю.

— Рина, пожалуйста, не нужно…

— Повернись, — твёрдо повторила девочка, нахмурившись.

Эган, вздохнув, медленно отодвинулся от стены и показал спину. Кожу украшали кровоточащие полосы, оставленные плетью совсем недавно. Бастард с трудом стоял на ногах, теперь тяжело дышал, кусал губы от горящей огнём боли, но всё равно держался. Больше всего он боялся, что о свежих ранах пронюхает Катарина, и его опасения так некстати воплотились в жизнь. От прикосновения её маленькой ладошки к собственному плечу парень вздрогнул и тихо ахнул.

— Однажды Киран заплатит за всё собственной кровью, — зло прошипела Рина, щуря тёмные глаза и сжимая руку в кулак. — Что на этот раз стукнуло ему в голову, Куница? Чего он опять от тебя добивается?!

— Ты не меньше моего знаешь, насколько Кирану важен авторитет княжества, — вздохнул Эган. — Он собирается устроить показательный турнир, Рина. Притащить туда кучу гостей, закатить пирушку и пролить немного крови. Знаешь ты и о том, какой неважный из Армана боец…

— И что с того? — не выдержала девочка.

— Я выйду на арену вместо Армана, чтобы избежать позора на весь род.

— А…

— А плети — предупреждение. Если я посмею сбежать, он убьёт сначала меня, а потом и Армана вместе с тобой. Будь уверена.

Катарина, с трудом сдержав жгущие глаза слёзы, взяла бастарда за руку и забрала лоскуты чистой ткани. Она чувствовала невозможную боль, когда вжималась лицом в грудь Куницы и слышала, как всё ещё бьётся его бойкое, сильное сердце, тёртое крупной солью бесконечных страданий. Она чувствовала несгибаемую волю и железный стержень внутри брата, его сумасшедшую отвагу и бесшабашную решимость. Девочка, заставив Эгана закончить на сегодня с геройствами, посадила его на край кровати, чтобы заняться ранами: смыть подсыхающую кровь и нанести ароматные мази, которыми он сам обычно пользовался всякий раз, когда калечил руки при стрельбе и фехтовании. Она старательно бинтовала разодранные полосы, а Пурга и Страшила смотрели на хозяев тоскливыми глазами, понимающими всё и без лишних слов. За окнами стоял хмурый зимний полдень.

Белая чайка, понаблюдав за княжескими отпрысками, взмыла в серое небо и исчезла, словно неуловимый призрак. Лишь пёрышко, медленно кружась, падало на истоптанную конскими копытами мёрзлую землю.

А ведь раньше между Арманом и Эганом стояла непробиваемая стена ненависти… Наследник княжеского престола был мальчиком злым и эгоистичным; унаследовав тяжелый характер матери, этот голубоглазый капризный щенок часто строил козни против бастарда, превращая его и без того сложную жизнь в череду бесконечных проблем. Всякий раз, когда Хольгер покидал замковый двор, Ингрит не сдерживалась в выражениях и науськивала родных детей против мальчика от чужой оборванки-женщины, что собирала травы и ягоды, разговаривала с животными и в кровь стаптывала ноги, бродя по окрестным лесам в изношенных одеждах. «Этот ребёнок ненормальный, — поучала Ингрит шестилетнего Армана, держа его на коленках и указывая на Эгана десяти лет отроду. — Держись от него подальше, малыш, ведьма-мать научила его чёрному колдовству! Если не хочешь превратиться в мерзкую жабу, запомни мои слова!»

И Арман запомнил. Запомнил надолго, как и яркие картинки в отцовской книге про страшных чудовищ. И хотя слова матери вселяли в него ужас, со временем ему всё чаще начинало казаться, что парень ничем не напоминает ему нарисованных в книжке колдунов. Он не носил подбитый роскошными мехами чёрный плащ, не держал в руке магический посох, его глаза не горели сверхъестественным пламенем. Когда Эган проходил мимо цветов, они не вяли, не осыпались на землю пеплом, а животные, увидев его, не бежали врассыпную, напротив — тянулись к рукам за теплом и нежной лаской. Сколько бы Арман ни старался испортить жизнь бастарда, тот, вновь споткнувшись о ловушку младшего сводного брата и разбив коленку, лишь улыбался, вставал и шёл дальше. Отпив разбавленного вина*, куда наследник успел щедро насыпать соли, юный Куница лишь рассмеялся и подивился тому, что вновь попался на уловку.

Арман лишь качал головой и решительно отказывался понимать, что в Эгане не так: разве что неиссякаемая доброта никак не вписывалась в рамки привычного для озлобленного мальчишки. Каково же было его удивление, когда на сторону Куницы переметнулась Катарина и не превратилась впоследствии в жабу. Даже строгая Кардель, их старшая сестра, не успевшая пока выйти замуж за князя соседних земель, с теплом относилась к мальчику и всячески его оберегала от гнева Ингрит.

А потом случилось непредвиденное. Городские мальчишки, выловившие тринадцатилетнего княжича на ярмарке и прижавшие его в закоулке за длинный злой язык, собирались пересчитать нахалёнку кости и отобрать все монеты до последнего грошика. Арман уже приготовился получать тумаки, зажмурился, забившись в угол, как услышал знакомый голос и поднял взгляд на появившегося Куницу. В тот день семнадцатилетний Эган спас младшего брата от унижения и сохранил случившееся в глубокой тайне. Он был готов пожертвовать собой ради княжича три года назад. Он не сомневался в правильности своего решения и сейчас, в минуту, когда на его свежие раны легли бинты.

И Эган, и Киран знали, что Арман не боец. Несмотря на то, что Имран, жуткого вида капитан стражи, сдирал с него три шкуры и до одури гонял с клинком, парень не обладал ни скоростью, ни интуицией, ни силой. Он на редкость паршиво стрелял, кое-как держался в седле и уделял больше времени девушкам и вину, нежели тренировкам. В отличие от него, Куница великолепно управлялся с конём, метко бил из лука и владел излюбленным копьём. Нет, бой княжича на арене перед глазами десятков гостей, среди которых и будущие союзники могут оказаться, станет провалом и позором для отличившегося в сражениях рода Скурта. На турнир полагается выходить в шлеме, подмены никто не заметит, даже если тот слетит с головы — сводные братья одинаковы в комплекции и отдалённо похожи, а поединок… Что же, Имран не просто так потратил на бастарда десять лет тяжелых тренировок.

Эган не стал говорить о том, что прежде всего Киран Варезе желал получить расположение Флориана Бесса, богатого неженатого князя, чьи виски давно тронула прожитыми годами седина. Выдав Катарину замуж, регент станет на шаг ближе к тому, чтобы уничтожить весь род Скурта и присвоить себе земли, золото и власть. Выдав Катарину замуж, регент непременно прикончит оставшихся.

— Вот так-то, — кивнула девочка, закончив с перевязкой. Теперь в комнатке пахло не только сеном, псиной и яблочным сидром, но и травяной мазью. — А теперь, братец, укладывайся-ка ты в постель и набирайся сил. Сын Хольгера не может проиграть на арене. Я буду молиться Богам за твою победу, Куница.

— Спасибо, Рина, — прошептал Эган и, улёгшись на живот, моментально провалился в глубокий, лишённый сновидений сон.

Впервые за долгое время…

***

— Этот конь — лучший из всех, с какими работал мой отец, и, надеюсь, он убьёт меня за такое скромное заимствование не сразу, — нервно усмехнулся Гектор Счастливая Карта, почёсывая рыжий затылок. — Чёрт, дружище, влип ты по самое не хочу! Конечно, твой лук весьма хорош, копьё идеально сбалансировано, а уверенности в тебе через край, но… но будь осторожен, брат. Выиграешь ты или проиграешь — всё равно обязательно напьёмся! И не какого-нибудь там сидра, а чего-нибудь покрепче. Усёк?

Эган кивнул и натянуто улыбнулся, впрочем, под тяжёлым шлемом, украшенным длинным конским хвостом, этого не было видно. Ближайшие слуги Кирана облачили его в доспех, сковывающий движения. Ему мешало абсолютно всё: неподъёмность железа, длинный плащ цвета струпьев бычьей крови, непривычный композитный* лук. Лишь избавившись от людей регента, Эган попросил Гектора облегчить его амуницию и снять латы, оставив лишь кирасу*. Теперь его руки были совершенно свободны, что позволит сносно стрелять, управлять конём и держать копьё. Зная Армана, плевать на приказы Варезе можно с высокой башни. Княжич с удовольствием нарушал установленные Кираном правила.

Выдохнув, Куница запрыгнул в седло и ослабил фибулу плаща, намереваясь сорвать его к чёрту при первой возможности. Прекрасные дамы любили столь же прекрасных мужчин, облачённых в сияющие доспехи и роскошь плащей, но парень оставался равнодушным к вздохам нежных созданий. Сейчас для него главное — выдержать бой, одолеть соперников и, сбросив с себя кирасу, сорваться на Волчье озеро, чтобы снова попытать счастья.

— Не подведи, Куница, — произнёс ему в спину Картёжник, всё-таки привязав к седлу мешочек со своими счастливыми игральными костями. — Докажи Варезе, что с тобой стоит считаться.

Эган, махнув ему рукой на прощание, тронул конские бока аккурат под рёв рога и оглушительный вой рукоплещущей, впавшей в буйство толпы. Одновременно на арену выезжали его соперники — лучшие воины Кирана и превосходные бойцы, прибывшие с князьями из других земель. Их было семеро. Облачённые в железо мужчины на боевых конях по большей части годились Кунице в отцы и побывали не в одном и не в двух сражениях, прежде чем оказались на поле для турнира. В этот момент Скурта понял, что регент желал не только отстоять честь рода, отстранив от битвы молодого Армана. Регент надеялся, что по счастливой случайности совсем ещё зелёный бастард погибнет на испытании.

— Старики нажили в боях десятки шрамов, но пусть попробуют они управиться с конём лучше, чем я, — тихонько прошептал бастард, прищурившись. — На моей стороне ловкость, скорость и капелька материнской магии, которую не распознает ни один чародей. Может быть, я действительно грязнокровка. Но я никогда и ни за что не сдамся, пока Катарине угрожает опасность, а ты, Орель, всё ещё бежишь от меня…

Едва воины выстроились в ровный ряд, над ареной воцарилась могильная тишина. Слышно было, как хрипят отдалённо старые вороны, как едва различимый ветер трепет ткань флагов и штандартов*. Среди толпы была отчётливо видна ложа, кою занимали князья и их жёны, высокопоставленные гости, в лица которых Эган не счёл нужным всматриваться. Чуть ниже располагались молодые невесты благородных кровей, окружённые няньками, а остальные ряды заполнили слуги, городские купцы, путешественники и простые зеваки. Небо по-прежнему оставалось пасмурным. Выряженный шутом герольд, выскочив на арену, оглушительно заголосил:

— Благородные господа и дамы, двадцать восьмой турнир от имени достопочтенного Кирана Варезе объявляется открытым! Путь бравым воинам сопутствует лишь удача, и сражение определит лучшего из лучших!

— Как всегда излишне высокопарно, — недовольно пробормотал Орель, откровенно скучая и рассматривая воинов. — Ирида, однажды ты поплатишься за то, что оторвала меня от дел и притащила на это посмешище.

Ирида, хитро прищурившись, улыбнулась. Она выглядела роскошно, как и всегда. Облачённая в платье цвета Седого моря, в шубку из меха песца, сияющая украшениями из глубоководного жемчуга и лунного камня, она приковывала десятки взглядов. А ещё она была в прекрасном настроении, потому что её план шёл как по маслу. Не без боя, но Орель всё-таки согласился выбраться в свет, не подозревая даже о том, что вместо Армана Скурты на арену выйдет Куница. Он и сейчас смотрел на него, на собравшегося сражаться налегке лихача. Смотрел и сокрушённо качал головой: кажется, скоро станет на один труп больше.

— Не будь таким занудой, — сидящий рядом с некромантом мужчина опустил руку на его плечо. — Становишься похожим на Аделарда.

— Закрой рот, Риган.

— Слушаю и повинуюсь, мой бесценный друг.

Они и вправду были близкими друзьями, знакомыми с детства. Риган Тэлерик слыл талантливым чародеем, орудующим боевыми чарами не хуже прославленного Ифрита, что после себя оставлял лишь черноту пожарищ и серый пепел. Голубоглазый, с волосами цвета червонного золота, вечно улыбающийся и шебутной Риган являлся тем, кто однажды помог Орелю сбежать из-под власти Аделарда Кассиндера, когда стало совсем невмоготу. Он же был когда-то его первым любовником. Они редко вспоминали о былых временах с тех пор, как Белькастро ступил на путь случайных связей, а Риган женился на именитой чародейке, но, тем не менее, Лис ценил Тэлерика, а Тэлерик — Лиса.

— Смотрите, они начинают! — хлопнула в ладоши Ирида Блайс, обращая внимание мужчин на то, что происходило на арене. — Сейчас начнётся стрельба!

Орель, тихо вздохнув и почувствовав, как его снова настигает головная боль, всё же устремил взгляд на воинов. Арена растягивалась более чем на восемьдесят метров, и примерно с такого расстояния соревнующимся предстояло выпускать стремительные стрелы из тяжелых композитных луков. Белькастро прекрасно понимал, почему мужчины с таким трудом поражали цель на другом конце поля. Привлекая восторженные глазки девушек сиянием роскошных доспехов, прожжённые вояки обливались потом, пытаясь развернуться, натянуть тетиву и прострелить мишень. Стрелы со звонким свистом срывались в полёт, резали воздух, как раскалённый нож кусок масла, однако либо уходили вниз и вонзались лишь в край цели, либо замирали на полпути и прошивали мёрзлую землю.

Однако последний воин, видимо, больше заботился об успехе, нежели о внешнем виде.

На нём была лишь кираса и тяжелый шлем; приняв из рук оружейника великолепный композитный лук, стрелок, расстегнув фибулу и бросив богатый плащ прямо под ноги, легко вскинул оружие, натянул тетиву и выпустил стрелу, моментально поразившую самый центр мишени. Толпа зрителей ахнула и взорвалась аплодисментами. Воин, не обращая никакого внимания на томные взгляды девушек и одобрительные крики солдатни, выпустил ещё одну стрелу и вновь поразил цель. Он сделал это и в третий раз, почти играючи, а соперники провожали его ненавидящими взглядами, сжимая кулаки и горя желанием поскорее сразиться с ним один на один.

— А он весьма неплох, хоть и совсем мальчишка, — заметил Риган, наблюдая за движениями лучника.

— Арман подаёт большие надежды, — съехидничала Ирида Блайс, глядя на лицо Ореля. Тот, забыв о былом скепсисе, с неподдельным интересом смотрел на происходящее.

***

Эган пытался успокоиться.

Безупречно справившись с испытанием, он понимал, что следующее окажется куда более трудным. Куница привык скакать верхом на верном Плешике, но предоставленный Гектором конь оказался норовистым и неспокойным. Ему предстояло сделать почти невозможное: заставить животное слушаться, будто бы они были знакомы уже несколько лет, и парню ничего не оставалось, кроме как прибегнуть к старым фокусам.

Оседлав пляшущего на месте коня, великолепного скакуна цвета беспробудной ночи, Скурта прикоснулся к его шее и одними губами произнёс формулу. В воздухе едва заметно запахло дождём; никто из присутствующих не заметил никаких изменений, однако вороной зверь внезапно успокоился и стал послушнее пристыженного ребёнка, повинующегося до поры до времени всем требованиям взрослого.

— А теперь не подведи меня, красавчик, и я лично задам тебе щедрую порцию овса, — торжествующе усмехнулся Эган, чувствуя, как конь беспрекословно подчиняется каждому его жесту.

Всадники, ударив по лошадиным бокам, по очереди сорвались в сумасшедшую скачку по арене, перемахивая через наколдованные Иридой рвы с жидкой грязью, пылающие стены, каменные изгороди и высокие планки…

И всё шло не так, как хотелось соревнующимся. Испытание оказалось сложнее, чем могло показаться.

Первый же конь, не набрав достаточной скорости, задел задними ногами деревянную рейку, и та повалилась наземь, лишая мужчину преимущества; хрипя, зверь летел вперёд, подгоняемый ударами хлыста, однако, преодолев почти весь путь, он словно вкопанный встал у огненной стены и оглушительно завизжал. Сколько бы ни бил животное всадник, оно не двигалось с места, а потом и вовсе взбесилось; встав на дыбы, ударив передними копытами воздух, скакун рухнул на землю спиной и придавил наездника.

Хруст ломаемой ноги был слышен даже на верхних рядах.

Не менее приятная участь постигла и другого всадника. Его белоснежная, сияющая богатой амуницией кобыла не боялась огня и потрясающе слушалась, легко маневрируя на арене, но в какой-то момент всё пошло под откос, и она, оттолкнувшись от мёрзлой земли, рухнула в жидкую грязь по самое брюхо, визжа и мотая породистой головой. Создавалось впечатление, что кто-то способствует неудачам соперников, и Ирида лишь скоромно улыбалась, наблюдая за тем, как её скромное вмешательство доводит воинов до приступов неконтролируемого бешенства.

— Твои штучки становятся всё более заметными, — тактично шепнул Орель чародейке, не отводя глаз от сорвавшегося с места «Армана», подгоняющего коня жёсткими ударами хлыста. — Если кто-то заметит эти фокусы, тебя вышвырнут со двора.

— О, дорогой, это всего лишь приказ Варезе, — мягко ответила Блайс и перевела взгляд на вороного коня, легко перемахнувшего чрез пылающую стену. — Что думаешь о нём? Впечатляет.

— Он великолепно держится, но всё же такому импульсивному мальчишке нужен куда более резвый конь. Чёрт возьми, и вправду впечатляет. Здесь точно нет твоих чар, Чайка?

— Ни капли, мой друг, ни капли.

Ирида не солгала Орелю. Она понимала, что Эган всё ещё не заметил его в толпе, и потому лишь сильнее поражалась способностям юноши, который ни секунды не пытался покрасоваться. Куница отчаянно сражался за победу, гнал коня, не жалея ни себя, ни своего хрипящего скакуна; он финишировал с отличным результатом, и теперь равнодушно наблюдал за тем, как проходили испытание последние участники…

…Рёв рога объявлял о последнем испытании — самом сложном, непредсказуемом и опасном из всех, что были до этого момента. На арене вовсю гремели танцы, позволяющие зрителям немного расслабиться, а воинам собраться с силами. Эган, привалившись боком к холодной стене, смотрел на выряженных, гомонящих танцоров, отжигавших дикие пляски; он почти одержимо сжимал в руке лёгкое, отточенное, словно бритва, копьё, он думал лишь о победе и пытался угадать, с кем ему выпадет участь сразиться.

Куница не сомневался в том, что воины наплюют на правила и попытаются его убить. Арена уже давно не помнила тех времён, когда двадцатилетний щенок позволял себе обскакать бывалых рубак, закалённый в крови и железе.

Момент истины настал.

— Жребий брошен! — голосил герольд, надрываясь, — Судьба сделала свой выбор! В бою сойдутся Арман Скурта и…

«Арман», вновь запрыгнув на скакуна, вылетел на мёрзлое, окружённое десятками зрителей поле, делая традиционный круг в стремительном галопе. Он держался в седле так легко, будто родился верхом на лошади, а копьё всегда было продолжением его правой руки. Когда он мчался, конский хвост, украшавший его шлем, развевался тёмным шлейфом.

— … И благородный господин Панкрас Алестер! Пусть битва будет честной, а воины проявят благородство и мастерство! Поединок начнётся по сигналу рога, а проигравшим окажется тот, кто первым окажется на земле!

— Чудовищно, — неверяще произнесла Ирида, глядя на двухметрового, закованного в латы воина на гигантском коне. В руках Панкраса блестел, отражая пасмурный свет, тяжёлый фламберг*. — Это уму непостижимо…

— Панкрас силён и внушительно огромен, — кивнул Риган, — но мальчишка ловок и быстр, как молния. Избавившись от брони и вооружившись копьём, он приобрёл серьёзное преимущество. Это будет интересный бой.

Звук рога сотряс воздух, и воины, расположившиеся на противоположных концах арены, сорвались с места. От визга лошадей и лязга стали о сталь Блайс почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Она не рассчитывала, что жребий выпадет именно так, и Эгану придётся сразиться с самым сильным соперником из всех, кто мог ему встретиться.

На арене воцарилась гробовая тишина. Один пропущенный удар — и для Куницы всё будет кончено…

— Ну и ну, — покачал головой Орель, когда «Арман» вновь отразил удар фламберга, скользнув лезвием о лезвие со звонким лязгом и развернув коня на сумасшедшей скорости. — Если у Хольгера подрастает такая замена, о будущем княжества и его людей можно не беспокоиться.

— Парень творит чудеса, — прошептал ошеломлённый Риган, видя очередной выпад юного бойца. — У Панкраса почти нет шансов.

Эган чувствовал, что близок к победе.

Его противник не успевал отражать все атаки, тяжёлый меч и доспехи сковывали движения, а огромный конь уступал в скорости и ловкости вороному красавцу. Скурта, не жалея скакуна, кружился вокруг Панкраса, оттесняя его на середину арены; он не без труда справлялся с выпадами воина, однако знал о своих преимуществах и том, что рано или поздно у него получится нанести роковой, решающий удар.

Он чертовски ошибся, и это едва не стоило ему жизни.

Он, оказавшись в центре поля боя прямо перед ложей князей и знатных господ, заметил то, чего не должен был заметить.

Удар сердца. Кровь сумасшедшим напором мчится по жилам, разогревая тело донельзя. Удар сердца. Эган встречается взглядом с Орелем и чувствует, как в его душе неумолимо холодеет.

Удар.

Панкрас выбивает Куницу из седла на землю, конь, вставший на дыбы, оглушительно визжит и падает сверху, лишь чудом не ломая юноше все кости разом.

Удар… Эган чувствует жгучую боль в плече и то, как горячая кровь течёт по коже. Чувствует, что на его голове больше нет шлема.

Толпа захлёбывается криками. Киран бледнеет, а затем покрывается красными пятнами от нахлынувшей ярости.

— Чёрт подери, Блайс, я сверну тебе шею!

— Орель, я не думала, я не…

— Сучья женщина! Идиотка!

— Орель…

— Заткнись, Риган, заткнись, иначе я убью вас обоих!

— Он поднимается!

— Немедленно прекратите бой!

Со звуком рога всё моментально поглотила тишина. Лишь рухнувший конь, сломав себе шею, слабо хрипел и вяло вскидывал стройные ноги. Эган, хватаясь за голову и сдерживая стоны, кое-как встал на ноги — на мёрзлую землю закапала кровь. Превозмогая слепящую глаза боль, Куница поднял упавший шлем и выбитое из рук копьё; коротким ударом он вонзил его в конское горло, и животное, издав булькающие звуки, наконец смолкло.

Слабый ветер гулял над ареной, трепля штандарты и флаги…

Скурта, сделав пару шагов в сторону ложи князей и знатных господ, бросил шлем в сторону Ореля и, кусая от боли губы, отвесил глубокий поклон. А после, не сказав ни слова, он развернулся и исчез с арены, оставляя кровавый след.

Белькастро видел, как в тёмных глазах юноши блеснули слёзы.

Белькастро был вне себя от ярости и страха за жизнь бастарда.

Комментарий к Глава восьмая: «Принятый вызов»

* — в эпиграфе строки песни Павла Пламенева «Ночь перед боем».

*Неспроста отмечаю звёздочкой разбавленное вино. Именно его и пили детки в средневековье помимо воды, и ничего сверхъестественного в этом не было. К тому же, по-настоящему крепких напитков тогда не делали.

*Композитный лук — лук, изготовленный из разных материалов. Отличается большей силой и дальностью.

*Кираса — панцирь; защита от холодного оружия в виде двух пластин на груди и спине.

*Флаг и штандарт не равнозначные понятия, так как штандарт представляет собой разновидность флага, знак различия военного формирования.

*Фламберг — тяжёлый меч с волнообразным клинком. Средний вес — 3-5 кг, но бывает и больше.

Я внедряю букву «ё» в свои тексты, потому что, будучи историком, не могу оставаться равнодушным к стараниям Екатерины Дашковой, спасибо.

Меня очень подбодрили последние отзывы и выросший актив под Вальсом, так что глава вышла так быстро :) Всех люблю!

========== Глава девятая: «Волчье озеро» ==========

«Приходи в мои сны, не бросай меня здесь,

Дай мне светлую память о нашей звезде,

Сколько лет я блуждаю по тропинкам и трактам,

Каждый день безуспешно сражаясь со страхом

Не увидеть тебя…»*

И хотя рана оказалась неглубокой, за Куницей тянулся кровавый след, горящий мокрой краснотой сначала на истоптанной мёрзлой земле арены, потом на снегу, а после — на желтизне соломы конюшен, расположенных неподалёку. Эган тяжело дышал; он не мог прижать рану руками из-за прочно закреплённой кирасы, и потому чувствовал себя лишь более паршиво. Он едва шёл, однако даже слепящая глаза боль, заставляющая стонать сквозь зубы, даже внезапно нахлынувшая усталость, подкосившая ноги и отозвавшаяся крупной дрожью во всём теле, не причиняли ему столько страданий, сколько мимолётная встреча с Орелем одним лишь взглядом.

По-прежнему прекрасный, словно серебряная луна зимней ночью. По-прежнему холодный, как сковывающий реки и озёра лёд. Жизненно-необходимый. Один на всём белом свете.

— Чёрт возьми, Орель… — почти прошептал парень, хватаясь за деревянную балку и стараясь не рухнуть на ходу. — Почему же так не вовремя…

Эган, плотнее сжав зубы, сполз по стене на выстеленный золотой соломой пол; почуявшие кровь лошади забеспокоились в стойлах и недовольно зафыркали, мотая породистыми изящными головами. Ощутив, как перед глазами на несколько мгновений расплылась вязкая тьма, Куница попытался снять кирасу — вышло на редкость отвратно. Пронзающая тело боль не позволяла двигаться, как прежде; снимая с себя тяжесть защитной брони, бастард едва не лишился сознания и почти закричал в голос. Кони ответили ему тихим ржанием и топотом стройных длинных ног.

Частое дыхание. Бешено колотящееся в груди сердце. Снятая порванная рубашка, прижатая к ране в плече — некогда белая, а теперь пропитавшаяся кровью. Чудовищная, всеобъемлющая, разрушительная слабость во всём теле… А теперь и отчётливые шаги, шуршащие по соломе и неотвратимо приближающиеся вплотную.

— Кто бы сомневался, — прошипел Эган, прижимая порез скользкими пальцами.

Киран, рассматривая бастарда тяжёлым взглядом, криво ухмыльнулся и нехорошо прищурился. Он был одет в богатый чёрно-золотой камзол и подбитый соболем плащ; в тёмных волосах искрилась проседь, а холод злых голубых глаз обжигал. На его руках недоставало нескольких пальцев — стать и военная выправка подсказывали, что калечили его в своё время бесконечные войны. Регента сопровождали двое стражников, и Эган, поморщившись, отметил, что их сапоги оказались совсем новыми и всё ещё жёсткими, неразношенными. «Спасите, Боги, мои рёбра…»

— Для паршивого отребья ты был весьма неплох в бою, — издеваясь, произнёс Варезе, складывая на груди руки, — а будь ты чистокровным, то уже повёл бы за собой войска. Но, чёрт возьми, что за дрянь ты сотворил, напоровшись на Панкраса и устроив всё это представление? Ты действительно так старательно напрашиваешься на смерть, Скурта?

Эган не ответил, прожигая взглядом регента. Хотя он был необычайно бледен, а ослабшее тело плохо слушалось, в его тёмных глазах с янтарным отблеском горело пламя ненависти и презрения. По жесту Кирана вооружённые стражники, вогнав обнажённые мечи в лаковые ножны, подняли бастарда под руки; парень болезненно простонал, но нашёл в себе силы не закричать.

Он был очень сильным.

— Молчишь, значит? Молчи, малолетний ублюдок. Держи язык за зубами, и, быть может, ты проживёшь чуть дольше, чем стоит. Цепляйся за своё жалкое существование, борись за шанс увидеть очередной рассвет и не поймать случайную стрелу спиной, сражайся!

Первый удар тяжёлого кулака согнул его пополам и почти лишил сознания; из глаз непроизвольно брызнули слёзы, а ноги, и без того дрожащие, подкосились. Хватая губами воздух, Эган отчаянно пытался не разрыдаться. Второй удар оставил на рёбрах наливающийся синяк.

— Пусть это послужит тебе уроком, чёртов выродок. Впредь не смей так подставлять меня. Ещё один промах, Скурта, и ты покойник. Ещё один промах, и с тебя живьём сдерут кожу.

Киран, потуже закрепив фибулу, развернулся на месте и медленно направился к выходу из конюшен. Его спина была прямой, словно меч, а плащ волочился по полу. Стражники вновь подняли Эгана и как следует его встряхнули, заставив глухо простонать; по его худощавой груди, по подтянутому животу, впитываясь в край штанов, стекала кровь.

— Выбейте из него всю дурь, — отдал свой приказ Киран, на мгновение обернувшись. — А меня ждут гости и пир.

Сапоги стражников и впрямь оказались жёсткими…

Это было похоже на кошмарный сон.

Когда же всё закончилось, а тело покрылось чёрно-синими распухшими гематомами, Эгана бросили в одиночестве. Он больше не чувствовал ничего, кроме полыхающей разъярённым пожаром боли и липкой крови, покрывающей кожу. Куница, скрытый от всех людских глаз, до одури сжимал зубами край перепачканной рубашки и рыдал, а слёзы жгли лицо, словно расплавленный свинец; друидская магия слабо глушила боль и лишь немного стягивала рану, едва-едва останавливала кровотечение.

У него не осталось сил. Бастард с трудом мог найти в глубинах своей души желание бороться и жить.

Он почти не слышал, как кони забеспокоились в стойлах, а потом радостно заржали, увидев знакомого человека. Не слышал он и привычных весёлых шагов, вскоре превратившихся в бег. Куница заплаканными глазами смотрел на человека, лицо которого побелело от ужаса — это вечно улыбающееся лицо плута и шабашника.

— О, Боги, дружище, что с тобой сотворили! Жить будешь?

— Куда я к чёрту денусь, — прошептал Эган, тщетно пытаясь подняться и стереть слёзы.

— Дурак, не дёргайся! Давай же, вот так, тихонько… Ох, сучья мать, ты посмотри, едва стоишь! Держись за меня. Всё будет хорошо.

— Гектор, я люблю его.

— Ты бредишь, брат. Лучше помоги мне и хоть немного шевели ногами.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Картёжник, вздохнув, удобнее перекинул здоровую руку Куницы через собственное плечо и крепче сжал его талию, прежде укутав в старый, подпорченный молью плащ. Они шли медленно, но, тем не менее, вскоре конюшня осталась за их спинами, а пасмурное небо начало неумолимо темнеть. Гектор был сыном конюха, и потому его дом находился совсем недалеко. Глубокие следы на снегу и редкие капли бастардовой крови помечали их путь.

— Осталось немного, дружище, мы почти на месте. Сейчас залатаем тебя, будешь лучше прежнего, — пообещал Картёжник, хлопая парня по плечу. — А потом выпьем и обязательно поговорим. Не знаю, что ты нашёл в нём, Эган. Не знаю, как можно любить мужчину. Но ты, дурная голова, никогда не останешься один, понял меня?

Куница вымученно, но искренне улыбнулся, почувствовал, как в груди всё ещё теплился огонёк жизни. Его магия потихоньку действовала, а боль постепенно притуплялась. Определённо, пока Гектор рядом, смерть не сможет настигнуть его так просто, без боя.

— Спасибо, Картёжник, — наконец произнёс Эган, уже видя вдалеке знакомый дом. — Спасибо, что нашёл меня.

***

Гектор, залив кровоточащую рану креплёным вином, кое-как смог сшить её края. Эган шипел, дёргался и не терялся в выражениях, чувствуя, как толстая нить змеёй ползёт через кожу, но держался из последних сил, а когда завершающий узелок был завязан, то почти лёг на стол. Куница взмок, словно пробежал несколько вёрст; его пальцы мелко дрожали, кожа болезненно побледнела, приобрела оттенок зеленцы. Хотя он решительно не хотел пить, теперь же потянулся за тёмной бутылкой, жадно прикладываясь к горлышку.

Вскоре в животе потеплело, а пальцы ног начали неметь. В комнате пахло древесной смолой, конским потом, вином и свежей кровью.

Наложив терпко пахнущую мазь и прикрыв рану чистыми отрезками светлой ткани, Гектор наконец утихомирился и сел рядом, откидываясь на спинку стула. В его извечно весёлом взгляде таилось серьёзное беспокойство за друга, слабого, как никогда раньше. Он внимательно смотрел на Куницу и понимал: парень ломался. За последний месяц он заметно похудел, и теперь его рёбра можно было запросто пересчитать; даже янтарно-карие глаза, некогда живые и яркие, потухли на осунувшемся лице. Отросшие волосы были собраны в нелепый хвостик на затылке; Эган таращился в пустоту и царапал короткими ногтями край стола.

— Брат, так больше не может продолжаться, — вздохнул Картёжник. — Ты умрёшь. Если не от рук Кирана, то от истощения. Когда ты нормально спал в последний раз?

— Не помню, — честно признался парень.

— А ел?

— Гектор…

— Ты ведь понимаешь. Понимаешь, что любишь некроманта, которому полностью безразличен. Он ни разу не пришёл на Волчье озеро. Ни разу не написал тебе письма. Он не заговорил с тобой, не попробовал найти, не назвал собственного имени, и спасибо Ириде, что теперь оно всё-таки известно. Тебе до сих пор недостаточно?

Куница, взглянув в глаза Гектора, улыбнулся. Улыбнулся по-настоящему, искренне, пусть и через терзающую тело и душу боль. В этот момент Картёжник понял, что переубеждать друга совершенно бесполезно. Что он никогда не сдастся и успокоится лишь тогда, когда Седое море высохнет, леса сгорят дотла, а солнце встанет на западе и сядет на востоке, опаляя небеса огненным светом. Либо он добьётся Ореля и найдёт в нём своё успокоение, либо распрощается с жизнью. Третьего не дано. Скурта поставил на кон всё, что имел.

— У меня было много мужчин, — Эган отпил вина и удобнее устроился. Он поморщился, едва прикоснувшись кончиками пальцев к забинтованной ране. — Мальчишки, имён которых я уже не вспомню, седеющие бароны, капризные княжичи, молодые охотники. Я знаю вкус запретного плода, но знаю я и то, что все их увлечения были так же мимолётны, как и твои каждодневные интрижки, Гектор. Бастард никому не нужен. Им не хотелось якшаться с презираемым Варезе грязнокровкой дольше желаемого, и, поверь, никто, абсолютно никто из них не протянул бы мне руку помощи, даже если бы я подыхал в луже собственной крови и умолял о милосердии.

Картёжник хлестал вино и стремительно пьянел, но даже несмотря на то, что он всё хуже шевелил языком и держал спину ровно, мысли его были почти кристально чисты. Он слушал и слышал каждое слово, сказанное Куницей.

Тем временем улицы окутала беззвёздная морозная ночь, срывающая с губ густые облака пара.

— Но Орель… он… не бросил меня. Не вышвырнул из дома, как бродячего пса, не убил, встретив шастающего по комнатам чужака, хотя должен был, обязан был по логике вещей и законам этого мира. Он позволил мне дожить до рассвета и с почестями отпустил. Он смотрел на меня, когда я уезжал. Гектор, ему было не наплевать, и хотя Орель из кожи вон лезет, чтобы казаться равнодушным и холодным, как лёд, он не тот, кем хочет казаться, я верю в это.

Эган почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы, но не позволил себе заплакать снова. Отпив немного вина, чтобы смочить горло, он поднялся из-за стола и чудом устоял на ногах. Его силой можно было лишь восхищаться. Куница натянул на тело позаимствованную у Гектора рубаху, в которой тонул, потёртый камзол, накинул на плечи старый тонкий плащ. Бастард был по-прежнему полон решимости даже несмотря на то, что его голова кружилась, а ноги дрожали от слабости.

— Он самый красивый мужчина из всех, что я встречал, Картёжник. Он чист в своих намерениях и ничего не хочет от меня в уплату долга — долга за спасённую жизнь. Орель безгранично далёк от меня, но в то же время я чувствую, знаю, что он всё время находится где-то рядом, и Ирида не стала бы обманывать меня, подкармливая тщетными надеждами. Однажды я обязательно добьюсь его, Гектор, клянусь всей кровью, что пролил сегодня, и собственной жизнью. Однажды я заполучу его любовь. А теперь прости. Я должен тебя оставить.

— Куда ты собрался в таком состоянии, дурень? — промямлил Картёжник, с трудом поднимаясь из-за стола. — Я тащил тебя на своём горбу и латал целую вечность не для того, чтобы ты замёрз на улице!

— Я должен попробовать снова. Должен увидеть его. Не пытайся меня остановить.

— Ты сошёл с ума!

— Знаю, — улыбнулся Эган и, поправив плащ, выпрямился перед другом в полный рост, чувствуя, как сердце в груди ускоряет темп. — Но кто я такой, чтобы сопротивляться зову сердца?

А потом он вышел на улицу, тихо прикрывая за собой скрипучую дверь, и направился к конюшне, шурша подошвами сапог по снегу. Ночь была густой, как клубящийся осенний туман в лесных чащах, — холодной, безветренной. Дым из печных труб поднимался в небо ровными столбами; в поздний час, приближающийся к полуночному, в мутных окошках гасли лампады и свечи, а двери запирались на засов. Растягивались у огня коты, люди плотнее кутались в стёганые одеяла, шуршали за коптящими печами серобокие проказники-мыши, а кони, устало склонив головы вниз, чутко дремали, изредка всхрапывая. Пир в замке Скурта, родившись в буйстве плясок, в винных реках, постепенно смолкал; красноглазая пьянь расползалась по углам, захмелевшие женщины, осмелев, стреляли глазками, а мужчины, что были потрезвее, ловили их двусмысленные взгляды, строя планы на оставшуюся ночь.

И Эган, этот никогда не сдающийся двадцатилетний мальчишка, вновь отправился на Волчье, оседлав сонного Плешика. В замковом дворе, на узких улочках и высоких каменных стенах почти не осталось стражи, и никто не заметил, как припадающий к конской шее молодой человек выехал через открытые ворота и погнал скакуна в сторону лесов. Никто не слышал, как он, сражаясь с болью, ронял сдавленные стоны. Никто не чувствовал его запах — запёкшуюся кровь, отголоски креплёного вина и недавнюю агонию сражения. Ни одна живая душа не знала, что Куница, перемахнув сначала снежное поле, а потом и чащобы ночного леса, двигался к замёрзшему озеру, что укрывало водой и льдом древний, как сам мир, город.

Никто.

Кроме Ореля Белькастро, принявшего обличье белого сыча и летящего неподалёку от всадника.

Он наконец-то смог найти Эгана, всерьёз опасаясь за его жизнь. И даже с высоты птичьего полёта он чувствовал запах отчаяния, боли и крови.

***

Эган привязал Плешика к суку многовековой пихты, потрепал лохматую конскую чёлку, погладил тёплые бархатные ноздри. Плешик фыркнул и мазнул мягкими губами по хозяйской ладони, вызвав кислую улыбку на бледном измученном лице. Теперь непрекращающаяся боль в плече распространялась по всему телу, отзываясь даже в кончиках пальцев ног. Эган нахмурился.

— Потерпи, дружок. Вернёмся — и я обязательно дам тебе побольше овса.

Он выдохнул, прижал пальцы к ране — кровь всё ещё сочилась и оставляла следы. Друидской магии хватило лишь для того, чтобы держаться на ногах и не позволять боли брать верх, хоть немного приглушать её. Снег весело скрипел под ногами и искрился даже под беззвёздным чёрным небом, когда Эган, петляя меж деревьев, спускался вниз, к огромному овалу древнего зачарованного озера. Морозный воздух холодил лёгкие и кусал кожу лица, шеи, заставлял кроны потрескивать и местами идти лопинами. Край лёгкого плаща, не спасающего от зимней ночи, волочился по насту и цеплялся за торчащие сучки. Над Волчьим звенела магия.

Эган, почувствовав сгущающуюся перед глазами черноту, сел на поваленное дерево и вытянул ноги, зарывшись носками потёртых сапог в снег. С высокого мрачного неба на него смотрела бледно-жёлтым глазом убывающая луна; тишь воцарилась надо льдами. Слышно было лишь, как вдалеке фырчит недовольный Плешик, как он топчется под пихтой и иногда протяжно взвизгивает, бьёт копытами. Бастард свёл брови, опустил голову. Его плечи дрогнули.

Он почувствовал, как в нём что-то треснуло. Как защипало в глазах, заложило нос, обожгло щёки. Как участилось сердцебиение. Куница, собрав волю в кулак, смахнул с лица слёзы и понял, что остался совсем один. Отныне его жизнь в смертельной опасности; Катарину, вероятно, отдадут замуж, Гектор вечно ищет неприятности, а вскоре руки Кирана лягут на арманову шею, чтобы сдавить мальчишеское горло и избавиться от последнего законного наследника рода Скурта. Ему давно не было настолько паршиво. В последнее время он открывал всё новые и новые грани калечащей, всеразрушающей душевной боли.

«Мама… если бы ты только была рядом со мной… Я всё ещё вижу тебя во снах. Я всё ещё мечтаю встретить тебя снова — хотя бы на миг…»

Он стянул с правой руки изношенную перчатку, поднёс к лицу холодную бледную ладонь. Тихо прошептав слова, которым научила его когда-то давно мать, Куница выдохнул, и из его пальцев посыпались сотни сияющих огоньков, парящих в морозном воздухе, словно стая прекрасных бабочек с кружевными крыльями. Огоньки мерцали над замёрзшим озером, отбрасывали синие отблески на искристый снег, освещали ближайшие деревья, роняли причудливые тени. Они отражались в его глазах, беспокойно плясали, наполняли ночь чистой, словно горный хрусталь, магией — магией необычного юного чародея, родившегося от союза бравого воина с отважным сердцем и друидки, овладевшей Силой, но не успевшей сделаться бесплодной.

От эманации приятно покалывало в кончиках пальцев, легко кружилась голова, учащалось сердцебиение. Эган, замерев всем телом, наблюдал за нежным танцем огоньков и чувствовал, как улыбается.

Он унёсся с потоком мыслей куда-то непостижимо далеко, туда, где не было места для слёз.

Он почти не дышал.

Он вздрогнул, когда почувствовал на собственном плече чью-то руку.

— Твой бой был безупречен, Эган, однако сейчас ты пропускаешь удар. Впредь будь внимательнее, — мягко и тихо прозвучали слова прямо у него за спиной. — Не бойся. Я лишь хотел помочь.

Эган узнал его голос с полузвука, различил в морозном воздухе ни с чем не сравнимый запах Лиса — пихту и шалфей. Бастард не слышал шагов, не ощущал чужого присутствия, но некромант действительно был здесь, действительно говорил впервые за долгие, полные отчаяния и боли недели… По-настоящему. В этот самый момент.

— Орель…

— Так эта языкастая чертовка Ирида всё-таки рассказала тебе, — прищурился Лис. — Впрочем, этого следовало ожидать. Будь так добр, позволь мне взглянуть на твою рану.

— А разве некроманты…

Орель улыбнулся краешком губ, нашарил в кармане склянку с эликсиром, достал, протянул бастарду. Зачарованное снадобье переливалось сапфировым сиянием и казалось лишь ярче в свете волшебных огней.

— Я умею чуть больше, чем может показаться.

Эган послушно расстегнул простенькую медную фибулу, сбросил с плеч побитый молью плащ; развязав шнуровку камзола, снял и его, сложив на краю поваленного дерева. Дёрнув завязку, бастард распахнул льняную старую рубаху; на удивление, холода он совершенно не чувствовал. Единственное, что он ощущал — запах Ореля и то, как бешено колотилось в груди взволнованное сердце. Некромант, бросив перчатки в снег, сел рядом и спустил с раненого плеча широкую рубаху Гектора, распорол неумело наложенную повязку, выругался, едва увидев уродливо сшитые края раны. А Эган, окончательно забыв о боли, смотрел на сосредоточенное лицо Белькастро и понимал, что вблизи он ещё красивее, чем ему казалось.

— Ну и дела, — нахмурился Серебряный Лис. — У меня создаётся нехорошее впечатление, что шили тебя сапожными иглами. Чудо, что ты вообще сумел сюда добраться, хотя видят Боги: лучше бы ты лежал в постели и восстанавливал силы. А теперь потерпи. Будет больно.

Орель осторожно развязал тугой узелок на сшитой ране, принялся вытаскивать грязные, лохматящиеся, пропитанные креплёным вином нитки, а Эгану приходилось сдерживать болезненные стоны и зажмуривать глаза. Порез снова кровоточил, алые капли поползли по бледной коже, прокладывая путь от плеча к груди, на живот, к плетёному ремешку. От запаха крови свербело в носу. Пальцы некроманта сделались скользкими.

— Держись, самое трудное уже позади. Страшно подумать, что ты чувствовал, когда тебя латали. Варварская работа.

— Какая есть…

— Не пытайся меня заставить почувствовать себя виноватым, Эган, — жёстко прервал его Орель, капая в рану ароматный эликсир и зажимая её пальцами. — Я искал тебя всё это время и нашёл бы гораздо быстрее, если бы ты сразу направился в замок.

— Я не понимаю, — покачал головой бастард. — Ты не появлялся всё это время, а теперь бросаешься на помощь. Я действительно не понимаю.

— Если ты не видел меня, это не значит, что я не был рядом.

— Ты мог хотя бы дать знак! Я думал, что сойду с ума, Рель!

— Успокойся. Я ещё не закончил.

Эган обиженно закусил губы, крупно вздрогнул, когда Белькастро в последний раз развернул края раны и залил целебный эликсир. Кровь не переставала идти, и на разрез вновь опустились холодные пальцы, украшенные кольцами из белого золота. Некромант тихонько зашептал заклинание, переместив вторую руку на гулко бьющееся сердце Куницы; его голос мягко шелестел совсем близко, и боль мгновенно стала отступать. Кровотечение неумолимо замедлялось, останавливалось, а рана начала срастаться. Скурта ахнул. От ощущений и увиденного.

Синяки бесследно исчезали с тела.

Когда Орель закончил, и на месте глубокой болезненной раны осталась лишь розовая полоска шрама, он почувствовал нарастающую от применённой магии головную боль. Нет, сейчас ему не до эликсиров было, не до самого себя. Он действительно боялся за жизнь бастарда и хотел ему помочь. Хотел загладить вину за то, что не показывался. Что избегал его так долго. Что всё ещё не мог решиться на то, чтобы по-настоящему пойти навстречу.

У него были основания для того, чтобы держать Эгана на расстоянии.

— Твоя магия завораживает красотой, но я бы попросил тебя не колдовать в таком месте. В этих краях небезопасно.

— Я был здесь десятки раз и не видел ни души, — возразил Эган, стирая с груди и живота темнеющие полосы.

— Потому что я присматривал за тобой.

Орель поднялся с поваленного дерева, набрал полные ладони искрящегося снега, пытаясь оттереть с рук липкую кровь. Белый морозный пух таял и окрашивался в красный, капал кровавыми слезами на безупречный наст. Огоньки бастарда гасли в ночном воздухе. Лис принялся медленно натягивать перчатки из нежнейшей кожи.

— Возможно, я понимаю твоё влечение, — наконец сказал некромант, встречаясь взглядом с Куницей. — Я не осуждаю его, потому как не имею на это никакого права. Но, Эган, прошу, услышь меня: найди себе кого-нибудь другого. Нет. Прекрати. Не говори ни слова, ведь дело вовсе не в тебе. За мной охотятся многие люди, и, находясь так близко, ты смертельно рискуешь. Я не могу всегда быть рядом, не могу подвергать тебя опасности. Я тоже… человек.

Скурта поднялся на ноги, пошатнулся, устоял. В его глазах горела обида и злость. Горела боль. Царило непонимание:

— Но я не могу без тебя! Мне казалось, что я способен о тебе забыть, а сейчас ради даже призрачного шанса увидеться с тобой мне не жалко отдать собственную жизнь! Я не верю, что встретил тебя случайно. Ты и сам не веришь в это, Рель, я знаю.

— Твоя одежда совсем ни к чёрту. Замёрзнешь ведь, — мягко произнёс Белькастро и расстегнул искусно изготовленную застёжку богатого светлого плаща с воротником из меха рыси.

Он набросил тяжёлую ткань на плечи бастарда, защёлкнул фибулу, оправил складки. Заглянув в большие тёмные глаза с янтарным отливом, увидел в них лишь себя — то, ради чего этот мальчишка жил и просыпался изо дня в день.

— Будь осторожен и береги себя, — некромант отошёл назад и развёл руки в стороны. Воздух дрогнул от магии. — Если что-то случится… я постараюсь помочь.

Белый сыч, тот самый сыч, которого Эган видел на озере так часто, взмахнул в чёрное небо и вскоре исчез, оставив на снегу одно-единственное перо. Бастард преклонил колено. Прижал его к губам. Неверяще зажмурился.

Он чувствовал исходящий от тёплого плаща аромат шалфея и пихты.

Он чувствовал, как под рубашкой звенит обезумевшее сердце.

Комментарий к Глава девятая: «Волчье озеро»

* — в эпиграфе строки песни Тэм Гринхилл «Метка бессмертия».

При случае напьюсь за их встречу, честное слово.

Пользуясь возможностью, категорически заявляю, что в течение месяца начну публиковать (параллельно с Вальсом, я ничего не бросаю!) адептовское продолжение в размере миди - небольшого макси страниц на 100, так что будет приятно встретить там тех, кто любит Блэйка и Аскеля)

P.S. Глава не бечена! Если что, подставляю под удар щёку!

========== Глава десятая: «Мозаика складывается» ==========

«А если там, под сердцем, лёд,

То почему так больно жжёт?

Не потому ли, что у льда

Сестра — кипящая вода,

Которой полон небосвод?»*

Время неумолимо приближалось к полуночи, и двери залы раскрывались всё реже, приняв уже почти всех приглашённых. Каждый раз, когда они распахивались с тихим скрипом, огни свечей вздрагивали, и казалось, что плясавшие на гобеленах скелеты оживали, ехидненько скалясь.

Вихт непринуждённо улыбался, играл с туго заплетённой косой и весело катал ногами чертей, сидя на краю загромождённого массивного стола и полностью игнорируя просьбы устроиться в кресле. Его огромные волки, Кобальт и Оробас, обращали тоскливые взгляды на бойкое пламя сотен оплавившихся свечей и иногда протяжно зевали, демонстрируя страшные жёлтые клыки в чёрно-алых пастях. Илар нервничал. Он косился единственным глазом на тысячелетнего юношу, отстукивая пальцами стаккато на подлокотниках, и решительно не понимал, к каким чертям всё неуклонно катится в последнее время.

Аделард был привычно равнодушен и безучастен. Его красноглазый ворон по имени Анфир лишь топорщил перья и иногда беззвучно раскрывал тяжёлый клюв, сидя на хозяйском плече. Его же супруга, Лоретта Беривой-Кассиндер, откровенно скучала, рассматривая ползающую меж тонких пальцев змейку.

Хантор уже какой день подряд мучился головными болями и устало тёр виски, сидя рядом с Орелем, а тот в свою очередь был мрачнее грозовой тучи и злее роя взбешённых ос. Атмосфера в некромантском замке стояла чудовищно-удручающая. Казалось, в любую минуту кто-нибудь обязательно не выдержит и перевернёт стол, чтобы устроить настоящую резню.

В звенящей тишине кто-то из некромантских женщин уронил на пол увесистый серебряный кубок, и половина присутствующих вздрогнула от внезапно раздавшегося лязга. Вихт растянул полные губы в злой ухмылке, а Хантор сильнее потёр виски. Лоретта тихо выругалась.

— Энис что-то задерживается, — заметила Кантарелла Бальхаунд фон Блант.

— Искренне надеюсь, что валяется с перерезанной глоткой где-нибудь в канаве, — тихо пробормотал Белькастро, щуря холодные серые глаза.

Хантор, нахмурившись, наклонился к Лису поближе и о чём-то чуть слышно прошептал; Орель, поморщившись, услышанному явно не порадовался, однако плеваться ядом перестал и непринуждённо откинулся в глубокое мягкое кресло, игнорируя годы манерной выправки Аделарда. Оробас тоскливо проскулил. Кантарелла, не выдержав, что-то быстро сказала Илару, и тот, тяжело вздохнув и пригладив ладонью остатки волос на черепе в старческих пятнах, наконец заговорил:

— Дело принимает не лучший оборот, — прозвучал его скрипуче-шипящий голос, — ведь мы потеряли ещё пятерых из нашей братии. Драугры уверены в своих силах как никогда раньше и теперь откровенно насмехаются над нами, излишне провоцируя.

— О, дорогой, чем же тебя обидели наши добрые друзья? — усмехнулся Вихт.

Илар, сверкнув глазом, словно чудовище из ночного кошмара, злобно прошипел и со звоном хлопнул в ладоши. В воздухе, прямо над роскошными блюдами и кубками с выдержанным вином, материализовались куски старой, потемневшей от времени ткани, изрисованной абстракциями. Стоило Илару развести руками, как фрагменты развернулись над столом и соединились в единое целое; абстракция складывалась в часть общей картинки, словно мозаика. Чья-то большая рука в тёмной перчатке держала несколько зубцов роскошной древней короны.

— Здесь всё ещё недостаточно фрагментов, однако сомнений нет: Драугры в почёт своим традициям позволят нам собрать полотнище до конца и лишь тогда ввяжутся в открытый бой за реликвию. Нам нужно быть сильными, как никогда раньше. Нужно быть теми легендарными некромантами севера, которыми пугают детей по ночам во всех уголках света!

Илар поднялся со своего места; не обращая внимания на неодобрительный взгляд супруги, выпрямился, расправил плечи. Его голос зазвучал сильнее, чем раньше. В его страшном взгляде пылала злоба и желание собственноручно покончить с Драуграми моментально — раз и навсегда.

— Драугры посягнули на то, что столетиями принадлежало могучему Северу, и каждый, кто протянет жадную руку к бесценному сокровищу, будет уничтожен! Я, Илар Бальхаунд, господарь Перекрёстков…

— Сукины дети! — рявкнул влетевший в залу Энис, оглушительно хлопая дверьми и дрожа от ярости. Орель лишь поморщился и отвёл взгляд. Некроманты подняли возбуждённый гомон.

Чёрный Ястреб Энис был с ног до головы в крови, однако, вопреки нежным мечтам Белькастро, не в своей, а чужой. Казалось, он с трудом удерживал в правой руке окрасившуюся в тёмно-алый глефу*, в левой же он сжимал кусок старинного грязного полотнища. Ястреб чудовищно ругался, пересекая залу со звонким стуком каблуков. Он был вне себя от распирающего бешенства, и из его фиолетовых злых глаз едва ли не стреляли ледяные молнии. Преодолев большую часть залы, он смахнул со стола остриём глефы тяжёлые блюда и швырнул на выскобленную поверхность кусок ткани. Тот, моментально взмыв в воздух, расправился и стал новой частью мозаики. На изображении появился инкрустированный золотом и драгоценными камнями фрагмент нижней челюсти. Сомнений не оставалось — Драугры действительно шутили злые шутки и откровенно издевались.

Энис, молча развернувшись на пятках, прошёл обратно; он рухнул в кресло по левую руку Ореля, закидывая на край стола ноги, и Белькастро брезгливо фыркнул. Хантор опустил на его плечо руку в белоснежной перчатке. Отчаянно борясь с разрывающей голову болью, он тихо шепнул ему:

— Пожалуйста, Орель. Он только и ждёт того, чтобы вывести тебя из себя.

— Пусть только рискнёт. Я собственноручно украшу деревья его кишками.

Ненадолго залу поглотила звенящая тишина. Лица некромантов выражали лишь беспокойство и раздражение — только Эниса косило от злости, обезображивало чужой, засыхающей на коже кровью. Орель недружелюбно поглядывал в его сторону, хмурил брови, однако держал себя в руках, не позволяя себе срываться и навлекать гнев наставника. Нет, однажды он обязательно сможет втянуть его в настоящий бой и поквитаться за то, что случилось много лет назад. Однажды Энис оступится, и тогда он убьёт его собственными руками.

— Объяснись, Клермон, — прозвучал ледяной голос Аделарда Кассиндера, безупречно ровно сидящего за столом, и некроманты вырвались из плена тяжёлых мыслей. — Ты проявил неуважение, прервав мэтра Илара.

— Успокойся, Аделард, наш горячий соратник всего-навсего нарвался на посланника Драугров и как обычно сделал работу грязно, но результативно, — улыбнулся Вихт, избавляя Эниса от необходимости говорить. — Будучи натурой импульсивной и страстной, Энис принял это слишком близко к сердцу и устроил настоящее представление, что, без сомнений, достойно искренних оваций. Так что, мой друг, не стоит корить мальчика за характер. В отличие от тебя, он ещё может что-то чувствовать.

На долю мгновения в чёрных, как беззвёздная полночь, глазах Белого Духа блеснуло что-то страшное, и Орелю был знаком этот взгляд, который он видел лишь несколько раз за долгие годы, проведённые в замке четы Кассиндеров. Когда он встретился с ним впервые, на восстановление ушёл почти месяц. В последний же он был искренне уверен, что умрёт — на этот раз не ритуально, а по-настоящему. Уродливый шрам на рёбрах напоминал о дне побега из замка Аделарда всякий раз, когда Белькастро видел себя в зеркале обнажённым, и несложно догадаться, что случилось бы, не окажись в ту ночь Риган рядом. Тогда ещё его Риган.

— Где ты встретил Драугра, Энис? — спросил Илар, опустившись обратно в кресло.

— В четырёх милях отсюда. Они давно знают о месте наших собраний. Просто демонстрируют силу.

— Дело дрянь.

Некроманты погрузились в тяжёлые раздумья, хмуря брови, и даже Аделард, один из сильнейших некромантов Северной империи, легендарный ученик Илара Бальхаунда, отнёсся к сказанному серьёзно. Лишь Вихт, знающий гораздо больше всех, кто присутствовал в замке, лучисто улыбался и иногда посматривал на засланного Драуграми шпиона, ничем не отличающегося от окружения. Он был безгранично счастлив видеть живые переживания на лицах обыкновенно безучастных некромантов, грубые просчёты которых приводили его в почти детский восторг. «А они сильны, — подумал Заклинатель, оправляя роскошный воротник из угольных перьев и играя по-девичьи длинной косой тёмно-каштановых волос. — Сильны настолько, что даже Илар не видит подмены среди своих собственных людей. Драугры настроены куда серьёзнее, чем я думал… Это будет интересная борьба, и даже мне сложно сказать, кто выйдет победителем — просчитывающие ходы некроманты Западной империи или же мои бесценные дети Севера, идущие напролом с гордо поднятой головой…»

Илар откашлялся в кулак, нахмурился, смочил горло вином из кубка. Казалось, морщины на его лице стали ещё глубже, чем были прежде. Кантарелла, встретившись с ним взглядом, кивнула и поднялась, расправляя костлявые плечи. На её руке сидел огромный лохматый паук, а длинные чёрные волосы были безупречно зачёсаны назад, падая на обнажённую худую спину.

— Так или иначе, за нами преимущество, — прозвучал в зале её голос, отражающийся от стен. — Нас всё ещё много, мозаика Драугров далека от завершения, а голова Короля-Некроманта находится под охраной Илара. Наша первостепенная задача состоит в том, чтобы найти засланного врагом подменыша и выйти на убежище Запада. Цель каждого из вас — всеми силами этому поспособствовать. Вопросы?

Некроманты ответили звенящей тишиной.

— Тогда на сегодня собрание окончено. Можете расходиться, и да хранят вас Боги.

Орель ушёл одним из первых, больше не желая видеть Эниса и слушать его трёп с некромантами о том, как он столкнулся с Драуграми, лишился лошади и едва не погиб в сражении, однако, проявив чудеса хитрости и могущества, размазал напавших кровавым месивом по снегу. Не хотел он и пересекаться с Аделардом. Устало вздохнув, Белькастро запрыгнул в седло и тронул бока Призрака, осознав вдруг, как чудовищно вымотался за последние дни. Он часто вспоминал о том, как Эгана выбило с коня ударом клинка, как он, наплевав на всё — гнев Варезе, ропот толпы и собственную жизнь — не побоялся показать истинное лицо и, отвесив поклон, ушёл с арены. Побеждённый, но никак не сломленный… Да сколько вообще было сил в этом мальчишке, раз он, потеряв столько крови и пересчитав рёбрами удары сапог, смог добраться до Волчьего? Сколько железной воли горит безумным пламенем в его молодом сердце, если он настолько серьёзно настроен?

«Я не верю, что встретил тебя случайно. Ты и сам не веришь в это, Рель, я знаю…»

— Не верю, — самому себе шепнул Белькастро, пустив коня крупной рысью по ночной заснеженной дороге, ведущей от замка в леса. — Но имею ли я хоть какое-то право смотреть тебе в глаза после того, как убил твою мать, Эган? Могу ли я вообще любить кого-то, прожив столько лет в холодном одиночестве?..

…Он скрылся из виду, словно приведение. Лишь на голубом в ночном свете снега темнели глубокие конские следы.

Хантор Вулф выходил в числе последних.

Хантор Вулф мучился страшными болями, сводящими с ума.

Голова взрывалась; создавалось отчётливое впечатление, что кто-то насыпал в черепную коробку щедрую горсть тончайших острых игл, и теперь они вонзались в мозг при малейшем движении. Он с трудом плёлся к лошади, зарывшись пальцами в шёлк светлых прямых волос. Ему казалось, что он вот-вот потеряет сознание. Колени дрогнули. Ноги подкосились. Он рухнул в снег, успев опереться на руки, и глухо простонал от боли.

— О, мой дорогой, а ты чувствительнее к грядущим свершениям, нежели другие, — улыбнулся Вихт, опускаясь рядом и проводя своей маленькой рукой в тёмной перчатке по некромантским волосам.

Оробас и Кобальт подоспели следом. Плюхнувшись в снег и проскулив, они по очереди потёрлись огромными белыми мордами о лицо Хантора, будто бы извиняясь за то, что не могут помочь. Зато помогал Заклинатель Духов — тысячелетний юноша в цветах угля и малахита. Целительная сила исходила от кончиков его тонких пальцев, и всякий раз, когда он касался волос, боль становилась всё слабее и слабее, пока не исчезла бесследно. Хантор охнул, поспешно поднялся, подавая руку Заклинателю, склонил голову в глубоком почтении.

— Благодарю тебя, Вихт, но… что ты имеешь в виду, говоря о грядущем?

— Кое-что интересное, — хитро улыбнулся тот и жестом пригласил пройтись у замка. Вокруг не осталось ни души — лишь тихо гудел в кронах деревьев ветер. — Видишь ли, мой бесценный друг, совсем недавно ко мне пришло отчётливое видение о тебе. Точнее, о том, кого ты встретишь — и уже очень скоро. Такие предсказания — вещь чрезвычайно тонкая, путанная и опасная. Думаю, ты успел это почувствовать сполна за последние дни.

Хантор кивнул, соглашаясь и с дрожью вспоминая о том, чего ему стоило пережить былую боль, лишившую его сна, покоя и равновесия.

— Доподлинно известно, что мне присуща безумная мания говорить загадками и подолгу наслаждаться тем, как их тщетно пытаются отгадать, — продолжил Вихт, — но ты чрезвычайно мне нравишься, а потому скажу всё, как есть. Разумеется, за искреннюю благодарность с твоей стороны, мэтр Вулф, так что не оставь меня равнодушным.

Снег чуть слышно поскрипывал под их ногами; Хантор держал Заклинателя под руку и не без удовольствия посматривал на одного из самых загадочных среди немногочисленных легенд Севера. Невысокий, он едва доставал макушкой до его груди, но страшно было даже представить, сколь чудовищна сила в теле этого светлоглазого тысячелетнего юноши, ехидно приподнимающего уголок пухлых губ.

— Твоя судьба уже ждёт тебя в Вальдэгоре, Хантор, и сейчас этот милый мальчик как никогда раньше нуждается в тебе. Ты встретишь его не единожды, но поймёшь, что это именно он тогда, когда об этом тебе скажут мёртвые. Он отнюдь не простой, дорогой мой друг. У него на редкость злой язык и паршивый характер, но впечатляющий потенциал. Совсем скоро в нём проснётся сила — такая же сила, как и у тебя. Он станет твоим учеником, а потом, спустя долгие годы непонимания, боли и лжи, чем-то поистине бесценным.

Вихт остановился, повернулся к некроманту лицом, и ночной свет загадочно заиграл в его тысячелетних мудрых глазах. Он мягко улыбался и поражал своей красотой, что скрывала настоящее чудовище, сожравшее тысячи потерянных душ. Заклинатель всегда держался на расстоянии с людьми и чародеями, однако Хантору давал большие привилегии, наслаждаясь его обществом уже не один десяток лет. Он не умел любить, но знал, что такое восхищение и заинтересованность. Определённо — знал.

— Мне больно говорить об этом, но впереди тебя ждёт немало горя с этим мальчиком. Ты полюбишь его. Впервые за много лет по-настоящему полюбишь, а он будет безжалостно разбивать твоё сердце раз за разом, но однажды… — Вихт отвёл взгляд, беззлобно усмехнулся. — Впрочем, ты узнаешь всё сам.

Хантор почувствовал, как гулко застучало в груди, а перед глазами на мгновение потемнело. В один-единственный момент в нём точно что-то взорвалось, распалило охладевшую душу, проникло жгучей искрой в каждую клеточку тела. Он почти не верил в то, что услышал. Он уже давно отчаялся в поисках человека, что станет его пристанищем. Его опорой. Его вторым сердцем.

— Благодарю тебя, Асельф, — произнёс Хантор, осторожно сжимая его маленькую руку в светлой перчатке. — Благодарю от всей своей души.

— О, так это всё, дорогой мой? Неужели я не достоин чуть большего внимания со стороны несостоявшегося императора?

В ночной глуши лишь тихо завывал морозный ветер, гуляя меж древних крон. Оробас и Кобальт, растянувшись на снегу, чутко наблюдали за тем, как Хантор сделал шаг вперёд, вплотную, как опустил свои руки на узкие плечи Заклинателя, ловя его светлый взгляд:

— Приношу свои искренние извинения, — шепнул в губы Вихта Вулф. — Позволишь мне отблагодарить тебя в более приятном месте?

***

— Всё обязательно будет хорошо, Гектор! Я скоро вернусь, глазом моргнуть не успеешь!

— Эган, нет! — взвыл Картёжник, хватаясь за ледяные металлические прутья тюремной решётки, — умоляю, не бросай меня! Пожалуйста, не уходи! Здесь темно, холодно и эти уроды!..

— Я клянусь, что вытащу тебя отсюда. Клянусь собственной жизнью и бессмертной душой матери, дружище.

— Эган, чёрт возьми!

— Уже скоро! — крикнул, обернувшись, бастард и бросился из темницы, хлопая рассохшейся дверью.

Беда пришла оттуда, откуда её никто не ждал. Пришла внезапно, страшно и всеразрушающе, словно сумасшедший шторм на Седом море, омывающем пепельный песок холодной солёной волной. Эган знал, что однажды Картёжник попадётся на жульничестве и знатно огребёт, но и подумать не мог, что всё обернётся именно так. Дела Гектора стремительно катились под откос…

Рыжий авантюрист жил регулярными интрижками с распутными девками, постоянными пьянками и, конечно же, игрой в карты, и трудно сыскать хоть кого-то, кто мухлевал чаще и искуснее него. Лишь однажды увидев отца, бережно прячущего выигранные монетки в карман, Гектор точно голову потерял и решил во что бы то ни стало овладеть секретами этой рискованной игры, а потом попросту не смог остановиться.

Ему фантастически везло.

Везло настолько, что он, обеспечив себе неплохую жизнь, стал играть в удовольствие, сначала сгребая к себе тяжёлые горсти монет, а после спуская всё разом, за один-единственный ход. О, он делал это десятки раз лишь затем, чтобы увидеть ошеломлённые лица таких же картёжников! И страшно даже предположить, как часто Гектор оказывался на волосок от сокрушительного провала и позорного разоблачения…

А в этот раз он и вовсе перешёл все возможные границы, связавшись с капитаном грюнденбержской стражи. Кто же знал, что его противник, ревностный блюститель закона и порядка на вымощенных улочках, окажется шулером не менее искусным, чем он сам. Кто знал, что он сможет не только разоблачить его, но и скрутить, а после бросить в холодную сырую темницу, провонявшую мочой, дешёвым пивом в кружках разжиревших надзирателей и крысиным помётом.

Ноги Гектора подкосились, он сполз по стене на холодный пол, словно набитый соломой тюфяк, и зарылся пальцами в огненные волосы. Ему стало по-настоящему страшно: все деньги были безвозвратно проиграны, а у отца едва ли найдётся хотя бы медный грошик, чтобы дать назначенный за жизнь сына выкуп. Картёжник вдруг понял, что теперь его судьба всецело находится в руках Эгана, и хотя он знал его уже прорву лет, безоговорочно доверял и готов был отдать за друга всё, что имел, выбросить ужасные мысли из головы не мог.

В лучшем случае Гектора ждало клеймо и дальнейшая жизнь без возможности брать карты в руки.

В худшем его повесят на площади через три дня, а потом вороны выклюют его замёрзшие на лютом ветру глаза. Мёртвые глаза.

— Эган… ты только вернись… — прошептал он, утирая выступившие слёзы тыльной стороной ладони. — Ради Богов — вернись. Я так хочу жить…

Куница мчался, как сумасшедший, ни мгновения не жалея тяжело хрипящего Плешика, что галопом летел по заснеженной дороге. Он нёсся так быстро, что у бастарда немело от морозного ветра лицо, слезились тёмные глаза, теряли чувствительность сжимающие поводья пальцы. Он сорвался в Грюнденберг сразу же, как узнал о случившемся, а теперь снова отправлялся в путь, чтобы сделать всё возможное и невозможное ради друга.

Гектор бессчётное количество раз оказывался рядом, когда был так нужен, и Эган знал: ради него и Катарины парень без раздумий отдал бы собственную жизнь. Он не мог не отплатить ему за это той же монетой. Скурта намеревался во что бы то ни стало добыть проклятую сотню чистым золотом и вытащить друга из-за решётки холодных подвалов темницы.

Куница стрелой промчался по тракту; не сбавляя темпа, он влетел в замковый двор, едва не сбив с ног придремавших стражников. Не обратив ни малейшего внимания на их чёрную грязную брань, он пронёсся вперёд и не остановил коня до тех пор, пока тот не доскакал до замка. Тяжело хрипящий взмыленный Плешик едва держался на дрожащих ногах, а Эган уже бегом поднимался по каменной лестнице, хватая губами воздух. Сейчас лишь один человек мог помочь ему, и бастард искренне надеялся на то, что Армана не придётся искать по тавернам и борделям.

Не пришлось.

Эган ворвался без стука; он распахнул дверь, вваливаясь в комнату ополоумевшим вихрем, а после ещё долго извинялся перед завизжавшей фрейлиной Ингрит, стыдливо прикрывающейся одеялом и пытающейся спрятаться за телом Армана. Светловолосая растрёпанная девушка дождалась момента, когда Эган наконец отвернулся, наскоро оделась и вылетела из комнаты, выругавшись в адрес бастарда и оглушительно хлопнув старой дверью. Арман посмотрел в глаза ошарашенного Куницы. Куница — в глаза брата.

И оба разразились смехом, утирая выступившие слёзы.

— Боги, Арман, я не знал! — честно признался Эган, стыдливо почёсывая затылок. — Я бы никогда не…

— Да всё в порядке, братец, успокойся, — ухмыльнулся княжич. — Было бы хуже, если бы это я ввалился к тебе в подобный момент. Слушай, мне всегда было интересно, как вы это делаете? В смысле, ты или тебя…

— Арман, я по делу.

Княжич, в мгновение ока сделавшись серьёзным, вылез из постели и натянул штаны. Достав початую бутылку и разлив вино по кубкам, он протянул один из них Эгану, приглашая присесть и выпить. Стояла глубокая и абсолютно беззвучная ночь. В комнате пахло алкоголем, любовью и потом.

— Я могу чем-то помочь тебе? — спросил парень, отпив вина и подняв на брата голубые глаза — такие же, как и у его матери.

— Сотня золотом и ни монетой меньше, — не церемонясь, ответил бастард. — Гектор… Гектор проиграл, Арман. Нарвался на капитана грюнденбержской стражи и попался на меченых картах. Если я не найду денег, через три дня, на рассвете, его повесят на площади и похоронят, как преступника. Он мой лучший друг, брат, я знаю его много лет. Мне больше не к кому обратиться. Киран лишил меня всего, что оставлял отец, так что…

Арман, взглянув в опустевший кубок, долил вина; он, не сказав ни слова, поднялся с огромной, крытой балдахином кровати и прошагал к окованному сундучку, ключик к которому висел на его поясе. Послышался резкий щелчок, скрип открывающейся крышки, звон золотых монет, ссыпаемых в мешочек.

— Я выплачу долг при первой возможности. Клянусь.

— Не вижу в этом необходимости, — пожал плечами Арман, отсчитывая золото. — Знаешь, Эган, я, может быть, и свинья, может, и недостойный наследник отцовской власти, однако понимаю, что такое благодарность. Ты спас мне жизнь и едва не потерял собственную, когда вышел вместо меня на арену. Я не боец. Если бы не ты, я был бы мёртв, и это — меньшее, что я могу сейчас для тебя сделать.

— Арман, я…

— Заткнись, Скурта. Просто заткнись, возьми деньги, и выкинь из головы эти твои благородные штучки, вот что я тебе скажу.

Княжич прошёл к брату, а тот с искренней благодарностью принял увесистый мешочек и спрятал его под свой изношенный плащ, подбитый вылинявшим мехом. Эган, проигнорировав протянутую руку, обнял Армана за плечи, поднимаясь на цыпочки. Наследник усмехнулся и обнял его в ответ, похлопывая ладонью по спине.

— А теперь мне нужно возвращаться обратно, — произнёс Эган, — боюсь, здесь дорога каждая минута.

Он развернулся; спешно прошагав через комнату, сжал пальцы на дверной ручке и уже готов был побежать вниз по лестнице, чтобы запрыгнуть в седло и помчаться на выручку Гектору, как внезапно Арман окликнул его:

— Остановись. Всего на минуту.

— Да?

Княжич нахмурился, добела сжал кулаки. Поднял взгляд — взгляд человека, знающего горькую правду, которая искалечит всякого, кто услышит ёё.

— Киран заполучил то, что хотел, Эган, — тихо говорил он, и слова застревали в горле. — Катарину выдают замуж через две недели.

Комментарий к Глава десятая: «Мозаика складывается»

* — В эпиграфе строки из песни Мельницы «Любовь во время зимы».

* — Глефа — оружие для ближнего пехотного боя, состоящее из полутораметрового древка и наконечника по типу фальшиона. (Меж тем фальшион — клинок с выгнутым лезвием, заточенным с одной стороны)

========== Глава одиннадцатая: «Чёрные вести» ==========

«Иногда свою реальность выносить невмоготу,

И во сне, от мук спасаясь, часто вскакивал в поту.

«Как дальше быть?» — раздумье гложет. Лучше одному в глуши.

И страданье приумножит поиск родственной души…»*

Редкие снежинки, падая с хмурого утреннего неба, ложились на каштановые волосы Ореля и медленно таяли, превращаясь в безупречно чистые капельки ледяной воды, горящие серебром. Иногда же, когда Орель поднимал голову к солнцу, скрытому за бесконечными слоями серых туч, ледяные пушинки приземлялись на его лицо и, плавясь, напоминали несуществующие слёзы. Он сидел на резной скамейке в окружении благоухающих роз и равнодушно смотрел в белую пустоту, зарывшись носками сапог в снег. Заскучавший рыжий Шут растянулся на его коленях, а Чума пристроилась у бедра, щуря огромные глаза. Она тихо напевала исцеляющие сердце кошачьи песни, однако, кажется, уже ничто не могло унять его боль, растущую в душе день ото дня.

В это раннее утро было необыкновенно тихо и спокойно: малышка Филиппа наверняка до сих пор нежилась в постели, слуги только-только поднимались, чтобы приступить к ежедневным делам, а Орель ещё не успел лечь. Он всю ночь таскался по окрестным лесам, то ли преследуя тени Драугров, то ли просто не зная, куда себя деть… Под его серыми глазами уже давно пролегли нехорошие тени, и лишь эликсиры ненадолго спасали от головной боли. Если как следует присмотреться, можно увидеть, как мелко дрожат его унизанные кольцами пальцы. Если как следует присмотреться, можно увидеть в его некогда холодном жёстком взгляде бесконечное беспокойство и окончательно потерянное равнодушие.

Он всё ещё приходил на Волчье и теперь не знал, чего ему хочется больше: вздохнуть с облегчением, не встретив в опасном месте Эгана, или опустить глаза в нахлынувшей печали, вызванной его отсутствием. Он понятия не имел, почему ощущал всё это, почему его терзали сомнения, а покой бесследно исчез. Оставив Кунице белоснежное перо, он будто бы дал ему самую чистую, самую светлую часть собственной души, и отныне Орель чувствовал бастарда едва ли не так же реально, как и себя. До мурашек по белой коже. До мушек перед глазами и сухости во рту.

Прекрасно зная цену заклинания, Белькастро создавал его лишь дважды, хотя уверен был, что никогда не решится и не встретит того, ради кого на такое захочется пойти. Впервые Лис сотворил его много лет назад, пытаясь уберечь от Аделарда Ригана, а теперь он сделал это и для безродного мальчишки, заставившего его, уходящего как можно дальше, остановиться, обернуться и, пусть неуверенно, но шагнуть навстречу. Плата была слишком высока, однако отчего-то ему было решительно плевать на это. Лис осознавал, что если Эгана ранят, он получит точно такое же увечье, такую же боль.

Осознавал некромант и то, что если жизнь Эгана оборвётся, он умрёт вместе с ним.

«Лоретта сочла бы меня сумасшедшим. Абсолютно безумным. Аделард бы унизил и сравнял с землёй. Но почему я всё ещё думаю о том, как это выглядит в глазах других людей? Что вообще из меня выковал в своё время Кассиндер?..»

— Обычно в это время ты нежишься в постели с искушёнными в ласках юношами и лениво тянешь вино, мой бесценный друг, однако либо глаза жестоко обманывают меня, либо ты действительно сидишь здесь в такой час. С трудом тебя узнаю. Доброе утро.

— Риган? — удивился Белькастро и действительно увидел, как к нему почти беззвучно шёл по-прежнему безупречный Тэлерик.

Чародей, кивнув, махнул ему рукой в светлой перчатке, ускорил шаг. Обогнув клумбы снежных роз и сорвав на ходу нежный распускающийся бутон, он крепко пожал холодную кисть Лиса и устроился рядом, откидываясь на спинку скамейки. Риган мягко улыбнулся, заправил в заплетённые волосы Ореля ароматный цветок:

— Паршиво же ты выглядишь, Белькастро… Не тот ли бойкий мальчик с арены взволновал твоё сердце?

— Не меняешься, — кисло усмехнулся Орель. — Всё так же знаешь меня лучше, чем я сам. И кто из нас после этого Лис?

— Неважно, — отмахнулся Тэлерик, накрыв его руку своей. — Я чертовски рад тебя видеть.

— Верю. Но какими судьбами в этих краях?

Риган Тэлерик, уже давно остепенившись, тихо жил с супругой в Вальдэгоре и хотя некромантом не был, проблемы мира магии и власти не обошли его, одного из искуснейших, стороной. Чародеи бились над бесконечными вопросами, не находя на них вразумительных ответов, а теперь император сбросил на их плечи ещё и дела государственные. Последние месяцы овладевшая магией столичная элита пыталась уладить отношения с Югом, что выходило у них из рук вон плохо. В империи стали достаточно громко поговаривать о надвигающейся войне, и как скоро она начнётся и примется забирать тысячи жизней за интересы венценосных особ — лишь вопрос времени.

— Империя теряет спокойствие по всем фронтам, а Эридан, небезосновательно беспокоясь за собственную корону, гоняет нас по городам и весям чаще прежнего, — развёл руками чародей, — так что, в общем-то, я здесь почти случайно. Не мог не зайти по старой памяти. И принёс весьма интригующие новости.

— Может, всё-таки зайдёшь ко мне? Твоё любимое вино всегда ждёт.

— В другой раз, — улыбнулся Риган. — Спешу.

Чума, потянувшись, перебралась на колени чародея и потёрлась о его руку, требуя ласку; Тэлерик, устало усмехнувшись, принялся чесать кошачий подбородок. Даже в пасмурном свете раннего утра его волосы сияли, словно чистое золото, а в больших добрых глазах плескалось сапфировое море. Он был исключительно красив, что прекрасно сочеталось с открытым мягким сердцем, и Орель всегда вспоминал о нём с нежной теплотой. Они и расходились в своё время спокойно, с тихой светлой грустью — их изменило беспощадное время, десятилетия совместной жизни встали поперёк горла, и общество друг друга стало навевать лишь усталость и пресыщение. Иногда они вместе всё же коротали ночи в маленькой тайне от супруги Ригана, однако это уже давно почти ничего не значило для них обоих. Простая данность. Глоток воздуха из приятного прошлого, сменившегося проблемами, лютым одиночеством и беспорядочными бессмысленными связями с незнакомыми мальчишками для Ореля и семейными обязательствами для Тэлерика. За сто тридцать семь лет жизни Белькастро по-настоящему любил лишь единожды. Сейчас он со смешанными чувствами — ужасом и удивлением — отмечал: в его сердце теплеет что-то, что он уже когда-то очень давно испытывал.

— На Хантора напали сегодняшней ночью, — наконец произнёс Риган, поменявшись в лице. — Их было слишком много, все — вооружены до зубов. Лишь чудом Вулф успел прирезать двоих, и если бы не явившийся Вихт, наш венценосный некромант был бы безоговорочно мёртв.

Орель нахмурил брови, устремил тяжёлый серый взгляд вдаль. Роза выпала из его волос и приземлилась в снег, почти сливаясь с ним в его безупречной белой чистоте и непорочности. Драугры ощутимо наглели и начинали чувствовать себя хозяевами Севера, раз позволяли себе творить подобные вещи. Драугры стремительно подбирались к тонкой грани, пересечение которой начнёт открытую резню за право владеть артефактом. Над империей стремительно сгущались тучи.

— После встречи с Вихтом не выживают, — серьёзно продолжил Тэлерик, лаская мурчащую кошку, — так что Хантор в полной безопасности, пока он находится рядом с ним и крутит ту нашумевшую интрижку. Я не слишком близок с Вулфом, Орель, и, если честно, мне плевать на то, будет он жить или нет, но ты… О тебе я беспокоюсь и, видят Боги, всей душой не хочу присутствовать на твоих похоронах. Я всё ещё люблю тебя и буду любить до конца своих дней. Будь осторожен. Если не ради меня, то хотя бы ради бастарда Хольгера.

Орель некрасиво усмехнулся; прищурившись, отвёл руку, которую чародей всё ещё держал. Кошки, почувствовав меняющееся настроение хозяина, спрыгнули в снег и поспешно скрылись в благоухающих зарослях белых роз, оставив следы аккуратных лапок на чистом насте.

— С чего ты взял, будто он настолько мне важен, что я готов жить лишь ради него, Риган? Не много ли ты приписываешь на счёт безродного мальчишки?

— Не пытайся строить из меня дурака, Белькастро, — возразил чародей. — Я прекрасно чувствую, что ты сделал это снова, и, надо сказать, такой расклад не прибавляет мне спокойствия.

— Сделал «что»? — не выдержал Орель.

— Связал свою душу с душой другого человека, — поставил точку Риган и, поднявшись, исчез так же бесследно, как и появился в зимнем саду.

***

Эган тихо дремал в полумраке, укутавшись в тёплый плащ и вдыхая безупречный аромат пихты и шалфея, который кружил голову и заставлял сердце биться чаще. Промотавшись с высвобождением Гектора несколько бесконечно долгих дней, он, и без того ослабленный ранением, магией и разрушительной душевной болью, окончательно лишился сил. Даже на Волчье озеро, туда, где ещё жила хотя бы призрачная надежда на встречу с завладевшим его душой человеком, он не приезжал, помня о словах Лиса. Куница дышал всепоглощающим желанием снова увидеть того, кого по-настоящему любил — впервые за двадцать лет своей жизни. Куница понимал: вынуждая некроманта смотреть и влево, и вправо одновременно, он подвергает его опасности не меньше, чем рискует каждый раз сам.

Он судорожно думал, что делать теперь — думал даже сквозь беспокойную дрёму. Он отчаянно ломал голову над тем, куда идти на сей раз и где искать встречи с Белькастро, как помочь Катарине, однако так и не смог найти ответы на все свои вопросы. Лишь за Картёжника его душа была хотя бы немного спокойна, ведь в обмен на выкуп его заручились выпустить уже к концу недели — живым и почти невредимым.

Увиденное в темнице поразило бастарда. Отныне и навсегда на щеке Гектора, совершенно разбитого человека с потухшим взглядом и дрожащими руками, калёным железом было выжжено клеймо — страшная метка шулера. Прозвище «Счастливая Карта» моментально сменилось на «Меченый», и хотя его жизни уже ничего не угрожало, о картах можно было навсегда забыть. Когда Кунице позволили пройти за решётку, Гектор, не выдержав, бросился к нему на шею и разрыдался, как ребёнок. Он не знал, как быть дальше. Не знал, как смотреть в глаза отцу и чем выплачивать долги. Клеймо сиюминутно превратило его в изгоя, и теперь единственным, кому он нужен, стал Эган. Презираемый княжеским двором мальчишка-бастард…

Мучаясь тяжёлыми мыслями, сводящими с ума, он медленно проваливался в сон. Его окутывала беспробудная тьма, смесь ароматов убаюкивала нежнее материнских рук, а тепло плаща обволакивало, словно кокон. Постепенно мрак млел, неторопливо отступал, наполняясь приглушённым светом горящих свечей, роняющих на канделябры восковые слёзы, и звуком чужого дыхания — дыхания, которое срывалось.

— Рель, — прошептал он сквозь сон, плотнее кутаясь в пропитавшийся его запахом плащ. — Боги, Рель…

Эган чувствовал его руки — уверенные, сильные и в то же время безупречно осторожные. Он ощущал, как они огладили его плечи, прошлись вниз, до запястий, скользнули под рубашку: холодные ладони по горячей коже — до мурашек и темноты перед глазами, до первых вздохов. Куница отчётливо слышал его частое громкое дыхание, опалявшее шею, словно настоящий живой огонь, потом — его губы на собственных. Мягкие, влажные и раскалённые губы — расплавленный металл, оставляющий ожоги, обугливающий кости. Он чувствовал запах и вкус Ореля. Видел бездонные серые глаза, вдруг почерневшие, как беззвёздная ночь. Его чуткие пальцы, унизанные кольцами, спускались по животу вниз. К поясу. Под пояс. Эган не сдержал низкий стон.

— Рель…

От стука в дверь он подскочил в постели, словно ужаленный.

Куница едва не вскрикнул и понял вдруг, что по-настоящему напуган, ведь теперь, после его поражения на арене в бою с Панкрасом, в замке стало опасно, как никогда прежде. Стук повторился снова, и Куница, отложив плащ, всё-таки несмело решил, что если бы его хотели убить, это сделали бы гораздо тише и быстрее. Он спешно поднялся, благодаря Богов за свободные одежды, скрывающие последствия интригующих снов, прошагал к двери, открыл. Почувствовал, как сердце забилось быстрее и громче.

— Извини, что побеспокоила, — мягко улыбнулась Ирида, однако в её извечно игривом взгляде поблёскивали беспокойство и тревога. — Кажется, я тебя разбудила.

— Пустяки. Проходите, госпожа Блайс, — склонил голову бастард, шире открывая дверь и пропуская чародейку внутрь. — Пожалуйста, не стойте на пороге.

Чародейка вошла. Отбросив на спину тёмно-каштановые локоны, она, оправив голубое платье, присела на край смятой постели и не без усмешки заметила знакомый плащ. Хотя она по-прежнему чувствовала боль в душе Эгана, та и вправду стала чуть слабее и потеряла оттенки страшной скорби и чёрного горя. Боль бастарда больше не калечила его сердце так беспощадно, как калечила раньше. Кажется, Орель действительно начинал что-то понимать.

— Госпожа Ирида?

— О, я вижу, ты всё-таки смог достучаться до него, — с улыбкой сказала Чайка, огладив роскошный мех рыси. — Ну, смог назвать его по имени, мой юный дружок?

— Смог, но… — Эган нахмурился, отвёл взгляд. Он отчаянно пытался подобрать слова и боялся, что даже если он задаст Ириде вопросы, та не сможет ответить на них. — Но это не так много изменило.

Ирида, отметив, что запах сидра бесследно исчез из загромождённой комнатки бастарда, тихо прошептала несколько слов, и по щелчку её ухоженных пальчиков на столе появилась до краёв полная бутылка ароматного яблочного напитка с парой великолепных серебряных кубков. Куница намёки понимал прекрасно и тут же разлил сидр, угощая Чайку; та с благодарностью приняла кубок и выпила с ним. За любовь…

— Расскажи мне, Эган, — попросила она, опустив маленькую руку на плечо севшего рядом парня. — Я вижу, как ты страдаешь без него.

— После того, как Панкрас выбил меня из седла и едва не прикончил, — начал бастард, — он… он пришёл ко мне. Нашёл на берегу Волчьего озера и вылечил мою рану. Рель был настолько близко, что я… Чёрт возьми… Мне казалось, что это всего лишь очередной сон. Он просил меня не колдовать в этих лесах. Госпожа, я видел, что ему не наплевать на происходящее, я не мог ошибаться!

Ирида крепче сжала его плечо, кивнула, прося продолжать. Куница, отпив из кубка, опустил голову. Его голос стал глуше, тише, слабее.

— Я почти признался ему… Думал, что умру от страха, но сказал, что больше не могу без него жить. А он ушёл. Госпожа, я не знаю, что делать и где его искать.

— Он ушёл молча?

Эган, поднявшись и поставив кубок на стол с тихим стуком, опустил руку в кармашек и, покопавшись, достал оттуда белоснежное перо. Он, взглянув в глаза Чайке, протянул его на раскрытой ладони, а та мелко дрожала — от переполняющих чувств, нахлынувших с воспоминаниями о встрече на Волчьем.

— Он сказал, что постарается помочь. А потом оставил это перо и улетел. Больше я его не видел, — совсем поник бастард.

Губы Ириды тронула улыбка — мягкая и нежная, как первый искренний поцелуй. Она встала вслед за Эганом, наплевав на угрозы Кирана и собственный статус придворной чародейки, крепко обняла его за плечи, погладила растрепавшиеся волосы. Она чувствовала, насколько сильно в этом нуждался Скурта. Чувствовала, как боль в его сердце становится чуть тише.

— Поверь ему, дружок. Поверь на слово. Если он сказал тебе такое, ты значишь для него гораздо больше, чем можешь себе представить. Я знаю Ореля уже очень много лет. Он не тот, кто разбрасывается обещаниями.

Они пили сидр и непринуждённо разговаривали, сидя на кровати. Ирида, всё же сжалившись, позволила себе чуть больше и немного рассказала об Ореле, прекрасно понимая, в какое бешенство тот впадёт, лишь узнав об этом. Чайка поведала Эгану о том, как впервые встретилась с этим исключительным некромантом на поле боя — в день, когда всё горело, кричало, гремело сталью и истошно выло.

Она, двадцатилетняя девчонка, едва освоившая азы магии, сражалась из последних сил и уже чувствовала приближающуюся смерть, как главнокомандующий приказал выпустить подкрепление. Их было шестеро, и они появились, когда надежды совсем не осталось. Их было шестеро — Серебряный Лис и Энис Клермон, Хантор Вулф с наставником и легендарная Сиггрид Саллиманн, черноволосая, умытая кровью чародейка вместе с Ифритом — подрастающим белоглазым чудовищем, сжигавшим всё на своём пути уже в зелёные девятнадцать лет. В тот день Орель протянул Ириде руку помощи. Приказав ей бежать вместе со всеми, Лис встал против семидесяти вооружённых пехотинцев.

Уходя, ученик Аделарда Кассиндера оставил на выжженной земле гору трупов. В бою он был страшен и абсолютно беспощаден…

— Не знаю, что тогда мной управляло, — усмехнулась Ирида. — Я таскалась за ним, как собачонка, клялась в любви и падала в ноги, пока он не рассердился по-настоящему и не объяснил доходчиво, что женщины, мягко говоря, не входят в узкий круг его интересов. Мы не виделись с ним лет тридцать, а когда встретились вновь, он узнал меня с первой секунды. Тогда Орель уже был совсем один — холодный, как ледышка, и немногословный. Поначалу у него плохо получалось жить без Ригана… Он сильно привязывается к людям, хотя сам никогда в этом не признается.

— И как вы стали друзьями, госпожа Ирида?

— Напились до полусмерти и разнесли к чертям таверну, а потом вместе бежали, — пожала плечами Блайс. — Такие вещи весьма сближают. Но, надеюсь, у вас выйдет куда более романтично.

Эган нахмурился, вновь загрустил, а чародейка прикусила полные губы, накрашенные яркой помадой. Чайка поздно поняла, что как всегда болтнула лишнего. Это было тем, за что Орель всегда её отчитывал, словно она вновь была той двадцатилетней зарёванной девчонкой, оставшейся на поле боя в полном одиночестве. Беззащитной и слабой.

— Зачем вы вообще пришли? — наконец спросил Эган, опомнившись. — Не о былом же вспоминать, я прав?

— Ингрит уже пять месяцев ждёт ребёнка, который станет наследником Кирана,* — прямо ответила чародейка, хотя каждое слово причиняло ей почти реальную боль. — Так что ради Богов, дружок, будь предельно осторожен и не провоцируй Варезе. Держи язык за зубами, избегай его, запирайся на ночь — что угодно. Только живи. Больше не жди пощады.

И мир бастарда перевернулся вновь…

***

Эган шёл по мрачному коридору замка, окутанного глухой тишиной. Даже крысы не пищали, пробегая вдоль стен, а присоединившаяся к прогулке Пурга бесшумно шла следом, чутко наблюдая за тем, как плясали в свете факелов тени. Несмотря на то, что время лишь приближалось к вечеру, замок отчего-то молчал. Эган ненавидел эту давящую атмосферу и вечные сумерки длинных коридоров.

Ирида ушла сразу после того, как сообщила очередную страшную весть, и теперь он вновь остался один. Арман не был с ним особенно близок, идти тренироваться после заката уже бессмысленно, Гектор досиживал последние дни за решёткой, а Катарина всё чаще пропадала, стараясь не попадаться на глаза матери. Видят Боги, Эган многое отдал бы за то, чтобы всё сложилось иначе, и он имел возможность оказаться в этот самый момент рядом с тем, кого по-настоящему любил. Его добивало осознание того, что это слишком далеко от правды. Стирало в порошок. Выворачивало наизнанку.

Вдруг он услышал тихий, едва различимый голос, эхом отражающийся от холодных стен — всё ещё далеко и неразборчиво. Эган прошёл бы мимо, не задумываясь, если бы этот голос не принадлежал Катарине. Он, выдохнув, стал идти осторожнее, куда более бесшумно, чем прежде; по его жесту Пурга остановилась на месте и, плюхнувшись на пол, принялась терпеливо ждать хозяина. Вскоре он стал различать отдельные слова. Фразы. Сдавленный плач. Боль и отчаяние в произносимом — точно те же чувства, что он испытывал сам.

— Кардель… Кардель всегда мечтала выйти замуж, — всхлипнула Рина, не пытаясь утереть скатывающиеся по щекам слёзы. — Отец исполнил её желание… Я же не виновата… не виновата в том, что не хочу!.. Старый урод… Киран сосватал меня за старого разжиревшего урода!

Подобравшись как можно ближе, Эган наконец увидел их — рыдающую сестру, сползшую на пол, и Циару, успокаивающе гладящую её густые волосы, падающие волнами на плечи. Чёрные глаза немой фрейлины Игнрит были такими же мокрыми, как у юной княжны. Одноглазый пёс по имени Страшила тихо скулил, тычась жуткой мордой в бок хозяйки и виляя пышным хвостом.

— Я ненавижу его! Ненавижу их! Стража перехватила все выходы из замка и больше не выпускает меня без надзора!.. Сукины дети…

Циара обняла Катарину, потёрлась влажной щекой о шёлк её тяжёлых тёмных волос. Они сливались в единую хрупкую фигурку, дрожащую от отчаяния, боли и страха за предстоящий день. Они боялись разорвать объятия, потеряв друг друга навсегда, и Эган не знал, что ужаснее: любить взаимно и знать, что будущее обречено, или брести по пятам человека, чьи чувства практически невозможно прочесть.

— Я… обязательно… обязательно что-нибудь придумаю, — глухо прошептала Катарина, отстраняясь и прижимая к губам маленькую ручку Циары. — Я непременно найду способ сбежать. Если они выдадут меня замуж — убью мужа. Если свяжут по рукам и ногам — прикончу одной лишь силой мысли, а потом вернусь и найду тебя даже на краю света. Я знаю, что недостаточно сильна, но… Ради нас я стану по-настоящему сильной.

Рина поднялась, помогая девушке, уверенно вытерла свои слёзы, а затем смахнула их бриллиантовую россыпь и с щёк фрейлины. Она всё ещё держала её за руку и не отводила взгляд. Она не сдерживала чувств, когда душу сжирала чудовищная боль, но и духом не падала. Тянулась к свету. Находила силы на невозможное.

— Мой брат… Он бы никогда не сдался, Циара. Эган — самый сильный человек из всех, кого я знаю, и мне непозволительно опускать руки, когда он продолжает бороться.

Эган почувствовал, как у него подкосились ноги. Он с трудом смог не сползти по стене вниз, на ледяной пол. И кто из них после этого по-настоящему силён? Кто из них действительно заслужил право на истинную любовь, если не она — эта бойкая пятнадцатилетняя девчонка, принявшая вызов с гордо поднятой головой и приготовившаяся нанести ответный удар?

— Даже если весь мир встанет против нас, я буду сражаться до конца, — твёрдо произнесла Рина, расправив плечи. — Просто верь в меня, хорошо? Просто верь…

Комментарий к Глава одиннадцатая: «Чёрные вести»

* — в эпиграфе строки песни «Боль», КняZz.

* — делаю пометку, т.к. могут возникнуть вопросы касательного того, как Ингрит скрывала беременность целых 5 месяцев. Во-первых, давайте спишем всё на свободную одежду, во-вторых, на то, что живот у неё был маленький. Делаю этот акцент исходя из личного опыта, ибо когда моя мать ждала меня, все шутили, что я тупо прилепился к позвоночнику, чтобы меня не спалили: D

Да, ловите пасхалочку с Блэйком (на тот момент Энис ещё не перешёл дорогу Орелю, а наставники Блэйка и Хантора живы) и *барабанная дробь* этот странный эротический сон, который мне приспичило вписать уже после того, как глава была окончена. Готовьте платочки на следующую главу, будет больно)

========== Глава двенадцатая: «И кровоточить об одном, и терпеть, раз болит» ==========

«И во тьме лишь твоя мне нужна рука,

И броня оперенья легка, крепка,

Из подземного мира и вверх, и вверх —

Поверь, я верю, и ты поверь, поверь…»*

Лошади резво мчались по снегу, хрипя и превращая белое полотно в ледяную кашу, и Эган едва успевал на своём Плешике за Катариной, пустившей вороную Фурию в головокружительный галоп по равнине. Она подгоняла и без того резвую кобылу звонкими ударами плети, и животное летело всё более стремительно, что казалось почти невозможным. Пурга и Страшила бежали следом, вывалив алые мокрые языки и капая на снег липкой слюной. Солнце, впервые показавшееся спустя несколько недель хмари и мрака, слепило глаза весь день, а теперь тлело совсем низко и готовилось вот-вот скрыться за линией старого леса. Деревья пылали в закатном пожаре, словно факелы. Морозный воздух был совершенно неподвижен. На темнеющем небе бледно загорелась первая звезда.

Лошади резво мчались по снегу…

Катарина теряла самообладание. Она больше не находила в себе сил улыбаться так же широко, лучисто и невзирая на боль, как это мог Эган. В последнее время она почти не разговаривала и редко появлялась на людях, а этим утром… Этим ранним, морозным и солнечным утром она разбудила брата, умоляя взять её с собой в леса и поупражняться вместе, ведь Ингрит, по своему обыкновению суровая и жестокая женщина, дала на это добро, предупредив однако, что если они не вернутся до захода солнца, по их души вышлют вооружённый до зубов отряд. Ингрит знала, что княжна ни за что не осмелится рискнуть жизнью бастарда. Знала, что Рину держит в замке Циара Тервель, и пока фрейлина остаётся внутри, девочка не решится бежать. Она управляла ей, словно марионеткой, что находила исключительно занимательным и любопытным. Её власти не подчинялся лишь Киран.

Сталь звенела на лесной поляне почти весь день.

Катарина и близко не могла сравниться с Эганом в стрельбе из лука, ведь бастард поражал сложнейшие цели почти играючи, однако лёгкий мечик в её руках превращался в ужасное оружие, свистящее в воздухе с удивительной скоростью. Она была ловкой и быстрой, как беспокойный дух. Вооружённый полуторником Куница едва успевал уворачиваться и парировать град бесконечных ударов, он всё тяжелее дышал и с трудом переставлял ноги, а Катарина точно не знала усталости и успокоилась лишь тогда, когда Эган попросил её остановиться, почти падая в снег. Хотя годы тренировок позволяли держать ему девочку на расстоянии, он понимал: неопытный боец проиграет Рине в честном сражении за несколько минут. Но сможет ли она однажды пролить кровь? Придётся ли ей вообще так рисковать после замужества и нового долга — продолжения чужого для неё рода Бесс?

Лошади, влетев на полном скаку в замковый двор и едва не придавив старого кота с рваными в капусту ушами, пошли медленным шагом, тяжело дыша. Их лоснящиеся бока быстро поднимались и опускались, широко раздувались бархатные ноздри, пышные хвосты били по стройным сильным ногам. Последние лучи заходящего солнца погасли, и замковые ворота закрылись сразу же, как они въехали. Хотя Эган не видел Ингрит, он чувствовал на себе её пристальный, полный презрения и ненависти взгляд холодных глаз. Запыхавшиеся псы проскулили, вяло плетясь по пятам хозяев. Бастард сполз с седла первым, чувствуя, как во всём теле после тренировок ноет боль.

— Приведи себя в порядок, Рина, — перехватил поводья Фурии Эган и поймал потухший взгляд растрёпанной сестры. — Я сам отведу лошадей.

— Нет нужды, — ответила девочка, кисло улыбнувшись. — Не хочу, чтобы мать осталась довольна моим внешним видом. А вот опаздывать к ужину действительно грешно, кажется, я в одного готова съесть целого оленёнка! Давай, шевелись, Эган. Кони вымотались не меньше нашего.

Они спешно завели лошадей в стойла и щедро задали им душистого сена, воды и овса, побаловали кислыми зимними яблоками. Пурга и Страшила, учуяв возбуждающие аппетит запахи мяса с псарни, тут же воспрянули духом и рванули с конюшен, точно и не плелись до этого двумя сомнамбулами, вывалив из пасти языки. Катарина, сняв лёгкий мечик и ножны, тщательно спрятала своё добро в старом тайничке, а Эган переместил клинок с седла на пояс, решив не тратить время на то, чтобы нести оружие к себе в комнату. Они, страшно измотанные и голодные, как почуявшие кровь волки, медленно поднимались к ужину, оставляя на каменных ступеньках мокрые следы и соломенную труху, отчётливо чувствуя великолепные запахи, доносившиеся из залы. Когда же они наконец вошли, за столом не доставало лишь Кирана.

Ирида, выглядевшая по-прежнему безупречно, коротко кивнула Эгану и мягко улыбнулась ярко накрашенными губами. Арман отсалютовал обоим. Ингрит сделала вид, что никого не заметила, продолжая пить согревающий ароматный глинтвейн. Спустя несколько напряжённых минут двери громко хлопнули, и на своё место, чеканя широкий властный шаг, прошёл Киран Варезе.

Молчание, повисшее за столом, сводило с ума.

Лишь слышно было, как стучат ножи и вилки, терзающие горячие, исходящие паром куски растомленного в вине и травах мяса. Катарина, набросившись на еду абсолютно бесцеремонно, заметно повеселела и теперь не без удовольствия отпивала роскошный глинтвейн, лениво жуя запечённое яблоко. Эган ел куда более сдержанно, умчавшись мыслями далеко от замка — в холодные заснеженные леса. Интересно, что сейчас делал Орель? Точно также ужинал в одиночестве? Воскрешал мёртвых? Спал? Коротал вечер за старинными фолиантами? Он бы отдал многое за возможность лично удостовериться в этом…

Рина откинулась на спинку кресла, совершенно наплевав на приличия. Она широко и довольно, словно объевшаяся сметаны кошка, зевнула, и Киран ударил ножом о стол, заставив присутствующих вздрогнуть.

— Юная леди, тебе не кажется, что будущей жене достопочтенного господина Флориана Бесса непозволительно так вести себя? — произнёс он стальным голосом, отражающимся от холодных стен.

— Мне лишь кажется, что непозволительно было решать, за кого я выйду замуж и выйду ли вообще… — буркнула Катарина.

Ингрит крепко сжала вилку, и её пальцы побелели. Арман заметно напрягся, не шелохнувшись, а Эган, чувствуя, во что всё грозит превратиться, незаметно для Ингрит, Варезе и брата перевёл руку на рукоять меча-полуторника. Ирида заметила. Побледнела. Одними губами прошептала «не смей». Кунице уже было безразлично.

— Меня не интересуют твои пожелания, — холодно сказал Киран, полуобернувшись к девочке. — Род Бесс даёт за тебя две сотни вооружённых душ, и это заметно поднимает авторитет княжества в такое тёмное время. Господин Флориан очарован твоей красотой, а за то, что ты всего-навсего перестанешь плеваться ядом и станешь послушной леди, он обещает безбедную красивую жизнь в замке, не уступающем в величии нашему.

— Не смей называть эти стены своими! — воскликнула Катарина, вылетев из-за стола и перевернув блюдо. — Замок принадлежит моему отцу, а не тебе, чёртов ты ублюдок! Я не собираюсь раздвигать ноги перед старым уродом и рожать ему целый выводок таких же сволочей, как и все Бессы! Отец всегда ненавидел этот презренный род и единственное, что я должна — продолжить его дело!

От звонкой пощёчины Катарина вскрикнула и упала, разбив колени о ледяной каменный пол. Она почувствовала, как на языке расплывается горячая солоноватая кровь, а перед глазами темнеет от боли. Рина жирно сплюнула красным, вытерла тыльной стороной ладони липкие губы. Простонала.

Киран настиг её в два быстрых широких шага. Он схватил её за длинные густые волосы, наматывая их на кулак, поднял девочку, словно тряпичную куклу:

— Ещё одно слово, и я повыбиваю все твои острые зубки, маленькая змея, — процедил он сквозь зубы. — Ещё одно слово…

— И я снесу тебе голову здесь и сейчас, — жёстко прозвучал голос Эгана.

Куница был быстр, как удар молнии в страшную грозу. Всего за несколько мгновений он, схватившись за клинок, перемахнул через стол и оказался за спиной Кирана, приставив оружие к его шее. Ингрит закричала, схватилась за округлившийся живот, потеряла сознание. Ирида, тут же отправив Армана за помощью, страшно выругалась.

От лязга стали о сталь закладывало уши. Они сцепились, как два безумных вихря, не переставая атаковать ни на секунду. Эган с лёгкостью парировал тяжёлые размашистые выпады, уходил от атак Варезе, однако понимал, что один-единственный удар сразу же его убьёт, разрубив пополам, как раскалённый нож — мягкое масло. Ему удавалось уворачиваться, но даже зацепить клинком регента было практически невозможно. Каблуки стучали по каменному полу. Катарина глотала кровь, наполняющую рот из разбитой щеки, и смотрела на сражающихся, боясь даже моргнуть.

— Стража! — рявкнул Киран, отбивая очередной удар с диким скрежетом. — Немедленно сюда!

— Боишься, Варезе? — усмехнулся Эган, выворачивая очередной пируэт.

— Ты не доживёшь до рассвета, щенок. Ты своё отплясал. Присоединишься к отцу и матери!

Стража хлынула в залу потоком, гремящим тяжестью лат и сверкающим начищенными мечами и копьями. Вооружённые мужчины моментально окружили сражающихся и направили острия на замершего Куницу. Тот, выругавшись, швырнул меч на пол с диким грохотом, поднял руки, прищурился. Киран нехорошо усмехнулся.

— Пшёл вон отсюда, хольгердов щенок, — небрежно махнул рукой регент. — Не приведите Боги, если попадёшься мне на глаза. Быть может, я всё же сохраню тебе жизнь в добрую память о брате.

— Ублюдок, — прорычал Эган, поднимая с пола рыдающую от боли и страха Катарину. — Ещё посмотрим, кто из нас сдохнет первым…

Бастард дрожал от переполняющей его ярости. От желания прикончить Варезе собственными руками у него густо темнело перед глазами. Он, стерев кровь с лица Рины и подняв её на руки, спешно удалился из залы, проклиная регентову душу до седьмого колена самыми чёрными словами. Ирида с ужасом хваталась за голову и думала о том, что будет дальше. У неё больше не было сомнений: теперь Скурта действительно получит сполна и совсем не факт, что выживет…

— Эй, ты, — окликнул молодого стражника Киран, вставляя в ножны свой богато украшенный, отточенный, словно бритва, меч. — Да, ты, Зир. Задержись.

— Да, мой господин?

— Желаешь подняться в звании? — спросил регент чуть слышно, вкладывая в его руку маленький ключик и устремляя взгляд страшных жестоких глаз на удаляющихся мужчин, гремящих латами.

Стражник, ни секунды не думая, кивнул, прижимая к сердцу руку в кольчужной перчатке.

— Тогда выполни одну мою просьбу. Сегодня в полночь. Вот этим кинжалом. Быстро и тихо.

***

Орель не спал.

Орель мучился страшными головными болями и не знал уже, что они действительно значат: приближающуюся к Эгану опасность или вновь слабеющий эликсир. Коты мирно спали на заваленном книгами столе, вальяжно растянувшись и свесив роскошные хвосты вниз, слуги давно видели десятый сон в окутанном мраком поместье, и даже призраки почти не показывались, лишь изредка витая по коридорам блёклыми сгустками былой жизни. В огромное, не затянутое шторами окно светила, сверкая белым глазом, нарождающаяся луна, играющая бликами в беспокойных усталых глазах Белькастро, в капельках его жемчужных серёжек, платине колец. Он тихо выругался. Закрыл очередную книгу, не отыскав ответов на вопросы. Принялся за новую, окованную железом и пропахшую пятисотлетней пылью.

Ему отчётливо казалось, что на самом деле он уже давно ничего не ищет, а лишь пытается забыться в тщетных поисках…

Что с ним теперь творилось? Что творилось с ним, когда он полюбил впервые? Помнил ли он, как встретил когда-то Ригана? Этого могущественного чародея с внешностью наследного принца и открытой живой душой, добрым лукавым взглядом? Разумеется, помнил… Вряд ли Орель вообще когда-нибудь забудет, как однажды увидел его в толпе, сияющей роскошью нарядов, — тогда ещё семнадцатилетнего Тэлерика, пьющего вино за здоровье хозяев замка и наступившее солнечное лето, поднимающее из бедной земли сочную изумрудную зелень. Белькастро едва сравнялось двадцать два года, он был холоден и равнодушен, как вечная мерзлота и полярная ночь — подрастающий Аделард Кассиндер, успевший заявить о своём могуществе в некромантских кругах.

Риган заметил его сразу и не прошёл мимо. Если и существовала любовь с первого взгляда, то это была она — разрушительная в своей сущности и калечащая страшнее искусника в пыточной. Риган таскался за ним почти год, перехватывая всякий раз, когда Лис выбирался с наставниками на чародейские встречи. Риган бессчётно признавался Белькастро в своих чувствах и совершал абсолютно безумные поступки, прежде чем получил взаимный ответ. Именно Тэлерик однажды вытащил Ореля из рук Кассиндера и спас от верной смерти, едва не погибнув сам. Благодаря нему же Лис вышел живым после чудовищной войны, полыхающей огнём ненависти и жестокости почти восемьдесят лет назад. Они сделали друг для друга слишком много, чтобы жалеть о прожитых вместе годах. Белькастро был благодарен Ригану за всё, а теперь понимал, что Эган пробудил в нём то, о чём он успел забыть — одним лишь своим существованием.

Бастард Хольгера ворвался в его жизнь почти так же сумбурно, как и когда-то Тэлерик, однако, как оказалось, они были прочно связаны ещё задолго до первой встречи — связаны той проклятой склянкой с ядом, что унёс жизнь Ариадны Урсу. Эган коренным образом отличался от всех, кого встречал Серебряный Лис: без напускной жеманности и излишней игривости, присущих Ригану, без безукоризненной покорности и равнодушия безымянных мальчишек он оставался самим собой — со всеми своими слабостями и искренними эмоциями. Когда ему было больно, он не сдерживал слёз, когда приходилось — обнажал оружие и бился до конца. Скурта не молчал, когда хотел говорить. И категорически отказывался отпускать того, кого полюбил…

«Что меня всё ещё останавливает? — подумал Белькастро, в который раз читая одну и ту же строку и совершенно не улавливая её смысла. — Мальчишка весьма хорош собой и великолепен в бою. Он образован и начитан, отнюдь не лишён чувства прекрасного, а будучи чародеем, проживёт не одну сотню лет, сохранив красоту и молодость. Эган по-настоящему привязался ко мне и говорит такие громкие слова, не колеблясь ни секунды… Ради меня он играет со смертью каждый день и в любой момент рискует погибнуть от руки Варезе, я — единственный человек, который может ему помочь, но… Чёрт возьми, а имею ли я на него право после того, как убил его мать? Смогу ли я хоть когда-нибудь искупить перед ним свою вину? Если бы я сказал ему раньше, он возненавидел бы меня, и всё бы закончилось. Теперь же… ты чертовски вляпался, Белькастро. Ты прекрасно понимаешь, что отныне боишься сказать правду и потерять его…»

Орель, вздохнув, всё-таки перевернул страницу, отчаянно пытаясь сосредоточиться. Время неумолимо приближалось к полуночи.

Где-то простонал неприкаянный дух.

Вдруг его сердце пропустило удар, забилось, словно сумасшедшее, готовясь вот-вот выскочить из груди и сломать прочную клетку из рёбер и тканей. Он выронил книгу из рук, и та, разогнав котов жутким грохотом, утонула в облаке древней пыли; он едва не сполз на пол от совершенно безумных ощущений, но, схватившись за край стола, кое-как устоял на дрожащих ногах. Перед глазами плыло. Голова разрывалась на куски.

— Нет… — прошептал он, изо всех сил зажмуриваясь. — Нет-нет-нет!.. Чёрт возьми, Эган, только не это!..

Он едва не закричал от пронзившей руку боли и рухнул вниз, отчаянно хватая пересохшими губами воздух. Сердце безумно стучало в груди, огненная кровь из рассечённой до костей ладони лилась на волчью шкуру, накрывавшую холодный камень пола. Орель понимал, что у него почти нет времени. Собравшись с силами, он смог подняться. Перетянуть рану. В полумраке схватить склянки с эликсирами и волшебными порошками. И хотя с момента, как на разрезанную руку легла повязка, прошло не больше половины минуты, кровь уже капала на пол жирными тёмно-алыми кляксами.

— Только продержись немного, — произнёс Белькастро, распахивая окно и поднимая ногу на подоконник. — Только продержись.

Белый сыч взмыл в ночное небо, усыпанное по-зимнему яркими звёздами, слепящими глаза. Крыло кровило, оставляло следы на снегу, плавило каплями морозные пушинки. От пылающей боли темнело в глазах.

А он мчался быстрее ветра, разрезая воздух с высоким звонким свистом.

***

— Пурга, прекрати! — крикнул Эган, оттаскивая раненую собаку. — Он уже мёртв! Давай же, успокойся!

Пурга захлёбывалась плаксивым скулежом и озлобленным рыком, когда парень пытался стащить её с трупа. В окровавленной пасти собаки желтели огромные страшные клыки, а густая роскошная шесть на лопатке неумолимо намокала и краснела. Её чёрные глаза налились чудовищной яростью, однако она, ощерившись, всё же подчинилась хозяину и неохотно отошла от слабо дёргающегося тела с разорванным горлом.

Если бы Пурга не оказалась рядом в этот час, Эган был бы на месте явившегося в полночь стражника по имени Зир. Если бы Пурга не кинулась на нападающего, словно лютый волк, кинжал в драгоценных камнях и княжеском золоте пронзил бы не руку бастарда, а его грудь. Куница, тяжело дыша, отполз к стене, сжал пальцами запястье, с ужасом окинул комнату взглядом — лужи крови с её тяжёлым запахом, дрожащая от страха и ярости собака и растерзанный труп.

— Боги… — простонал он, перемещаясь на кровать и обнимая обезумевшую собаку, — Боги, Пурга, мне так жаль, девочка!

Она жалостливо проскулила и лизнула хозяина в щёку, уткнулась окровавленным мокрым носом в его шею, не переставая дрожать всем своим большим и сильным телом. Эган трепал её шерсть, прикладывал руку к разрезанной лопатке, пытаясь магией остановить кровь — не свою, пёсью. На шум, сотрясший комнату, конечно же, никто не явился. Куница понимал, от кого и зачем пришёл Зир, вооружённый знакомым кинжалом. Понимал, что замку было приказано заткнуть уши и не обращать никакого внимания на грохот и крики, что раздадутся этой ночью.

Кровь медленно вытекала из рваной шеи, впитываясь в трещинки камней, и от её запаха закладывало нос. Нарождающаяся луна, заглядывавшая в окно, отражалась в алой луже неровной белой кляксой.

Пурга вновь зарычала, ощеривая вымаранную морду. Эган вздрогнул от стука в старое оконное стекло. Подняв взгляд, он моментально сорвался с места и, прошагав прямо по тёмному озерцу, спешно распахнул створки, впуская в комнатку белоснежного сыча с большими горящими глазами. Тот, приземлившись на каменный пол и встопорщив перья, прокричал. Расправил крылья. Поднялся тяжело дышащим, полотняно-бледным Орелем Белькастро.

— Покажи руку, — сказал он холодно, едва встретившись взглядом с бастардом.

— Рель, ты…

— Я не так много прошу. Покажи свою руку.

Пурга, не сводя налитых кровью глаз с визитёра, тихо и озлобленно рычала, однако явившийся человек, вопреки её опасениям, не нападал, не желал никакого зла её хозяину. Орель, взяв Эгана за руку, грязно выругался, и собака почуяла страх, родившийся в сердце ночного гостя.

— Паршивая рана, хоть и без яда, — отметил он, усаживаясь на кровать рядом с бастардом. — Разве я не просил тебя быть осторожнее? Не просил себя беречь?

— Прости… Я не… Подожди-ка, твоя ладонь, — опешил Эган, — у тебя же кровь! Это из-за меня?

— Не бери в голову.

— Да чёрта с два! Ты умом тронулся? Ты получил точно такое же ранение, едва меня порезали, но если бы меня убили, Рель, ты бы тоже…

Орель поднял руку, жестом приказывая молчать, мягко улыбнулся, вылил в рассечённое мясо переливающийся перламутром эликсир, моментально останавливающий кровь. Бастард зашипел от боли, дёрнулся. Лис легко удержал его, продолжая заливать порез магическими снадобьями и иногда что-то тихо шептать, создавая целительные чары. Пурга понемногу успокаивалась, однако чёрных глаз с некроманта по-прежнему не сводила.

— Ирида рассказала мне, что Ингрит ждёт ребёнка, — сказал Орель, прижав рану окровавленными пальцами. Та медленно стягивалась, превращаясь в шрам точно так же, как и прошлый порез на плече. — Тебе нужно бежать отсюда. Как можно скорее и как можно дальше. У тебя есть хоть кто-то за пределами грюнденбержских земель?

Эган отрицательно покачал головой, совсем поник, отвёл взгляд. Пурга, чувствуя настроение хозяина, тихо проскулила, накрыв окровавленную морду большими лохматыми лапами.

— У меня никого не осталось. Наверняка ты слышал о том, что мой отец погиб в бою, а мать… она умерла от яда много лет назад… жуткая, чудовищная смерть… почти не помню… — Белькастро почувствовал, как его сердце болезненно сжалось. Он искренне надеялся на то, что кровь от его лица не отхлынула окончательно. — У меня нет другого дома. Я не могу бросить сестру и брата, пока им угрожает смерть от рук Варезе, так что мой риск осознан. Разве ты не поступил бы так же ради тех, кто тебе дорог?

Орель не ответил. Отняв пальцы от раны, он удовлетворённо отметил, что глубокий порез превратился в розовую плотную полоску. Плевал он на свою ладонь, причиняющую боль и всё ещё кровоточащую. Он пришёл сюда не ради того, чтобы печься о собственной шкуре.

Поднявшись с кровати, Лис осторожно приблизился к Пурге; протягивая к ней пальцы, он позволил оценить себя злым, полным недоверия взглядом, категорично обнюхать, оскорбить раздражённым рыком. Белькастро осторожно прикоснулся к раненой лопатке собаки и не дрогнул, когда клыки ощутимо сомкнулись на его запястье, не прокусывая кожу, но ощутимо её сжимая. Он аккуратно вливал чары в кровоточащий порез, и Пурга, осознав, с какими намерениями к ней приблизился чужак, лизнула лицо некроманта.

— Хорошая девочка. Потерпи ещё немного. Почти всё. Если бы не ты… Боги…

Эган ощущал, как его разрывают чувства, не выдержал, встал с кровати. Он настиг некроманта в несколько шагов, мокро шлёпающих по сворачивающимся лужицам. Куница остановился за его спиной, замерев изваянием.

— Что для тебя мои проблемы, Орель? Почему ты делаешь всё это для меня, но не подпускаешь ближе? Почему бежишь раз за разом, не позволяя договорить до конца?.. Чего ты боишься?

Белькастро, ласково потрепав шерсть Пурги, поднялся и повернулся лицом к бастарду, расправил плечи. В его глазах стояли страшная усталость и боль. Непонимание самого себя. Неподдельная тревога.

— Хотел бы я сам знать, Эган, — ответил Лис честно. — Хотел бы знать и иметь силы на то, чтобы признаться себе в этом. Слушай, я же говорил тебе, найди кого-нибудь…

— Если ты продолжишь, я тебя ударю, — предупредил бастард.

Некромант смолк на полуслове. Поднял серый, потухший человеческий взгляд:

— Не говори сейчас ничего, Эган. Пожалуйста.

Их разделял всего лишь небольшой шаг, и Орель, отбросив сомнения, преодолел это расстояние, обнимая бастарда. Он чувствовал, как в этот самый момент его сердце рвётся на части, а перед глазами вихрится холодная тьма. Чувствовал, что в его душе не осталось и капли безразличия к этому брошенному всем миром мальчишке, которого ненавидела половина родного замка только лишь за «грязную» кровь. Эган выдохнул, обнял некроманта за плечи, вжался лицом в его грудь, слыша частый стук под рёбрами. Внутри него с оглушительным грохотом взрывались огненные фейерверки. Пальцы рук дрожали.

— Я могу считать последние часы его жизни, — тихо сказал Белькастро, взглянув на труп. — Это не займёт много времени.

— Нет необходимости. Я и без магии знаю, что он пришёл от Варезе. Этот кинжал сложно с чем-то спутать.

Лис отстранился, тоскливо посмотрел в глаза бастарда и поднял ногу на низкий подоконник, намереваясь скрыться и не зайти дальше, чем нужно. Эган взял его за руку, удивился: та оказалась гораздо теплее и мягче, чем ему всегда думалось. Он отдал бы всё на свете, чтобы некромант задержался ещё хотя бы на несколько минут, чтобы просто позволил находиться рядом — пусть без слов, без прикосновений. Отдал бы всё, чтобы время остановилось на месте.

— Мне нужно уходить, — покачал головой Белькастро. — Скоро Киран пришлёт сюда людей, чтобы узнать, как всё прошло. Ты и сам понимаешь это. Не теряй перо, чтобы я всегда знал, как ты.

— Рель…

Это мягкое, это непривычное слуху «Рель» заставило Лиса остановиться на полпути, выбросить всё из головы и склониться ниже. Он, опустив здоровую ладонь на шею бастарда, прижался губами к его виску. Коснулся заплетённых в нелепый хвостик волос. Заглянул в янтарно-карие глаза, оказавшиеся яркими даже в бледном свете луны.

— Помни о моей просьбе не лезть на рожон.

— Если ты пообещаешь, что ещё вернёшься, — кивнул Эган.

— Тогда береги себя, — прошептал некромант, уже превращаясь в сыча. — Я передам письмо с Иридой.

Птица, расправив большие белые крылья, одно из которых темнело густой кровью, сорвалась вниз, пикируя, молнией промчалась низко над крышами, взмыла в ослепительно-звёздное небо, исчезла на горизонте.

Эган простоял у раскрытого окна почти до рассвета, однако никто так и не пришёл. Лис снова сбежал, не объяснившись, сбежал, как мимолётное прекрасное видение, как превратившееся в пыль марево волшебного сна.

Глотая горькую обиду, бастард не держал на него зла.

Бастард любил его всей душой и почти не верил, что сможет увидеть его вновь. По-настоящему.

Не по причине ранения — по желанию самого Серебряного Лиса.

Комментарий к Глава двенадцатая: «И кровоточить об одном, и терпеть, раз болит»

Название главы — строка из песни «Об одном» группы Хроники края.

* — в эпиграфе строки песни «Поверь» группы Мельница.

========== Глава тринадцатая: «Мрачные тени и живой лучик света» ==========

«Вновь один, как тень, один, как тень, среди камней надгробных,

Он четвёртый день, четвёртый день, искал себе подобных.

Загнал себя в угол и выхода нет, проигрывать надо уметь,

Грозила нещадно, послав сотни бед, судьбы роковая плеть…»*

Кажется, преследователи всё же ненадолго отстали, не выдержав гонку с белоснежным скакуном, летящим сквозь густую жуткую чащу, словно выпущенная сильной рукой мастера серебряная стрела. Орель, собравшись с силами, затаил дыхание, приложил к разгорячённой шее тяжело дышащего Призрака ладонь, мягко успокаивая его и не позволяя коню выдать их с головой нервным храпом и пляской на хрустящем снегу. Стояла беззвёздная, звенящая от лютого мороза глубокая ночь. В лесу царила почти мёртвая тишина, и лишь едва различимые отдалённые шаги её осторожно рушили — по крупице, но неумолимо.

Ничего не предвещало беды и этой судьбоносной встречи с Драуграми.

Ничего не предвещало боя впервые за долгое время безупречного штиля, за эти годы, заставившие некроманта почти забыть о прожитых в сражениях неделях, месяцах, десятилетиях. Он знал, что рано или поздно это всё-таки произойдёт, но чтобы так скоро…

— Ладно, — кивнул он в пустоту. — Станцуем. Но только под мою музыку…

Орель спешился и, привязав притихшего коня, крепко сжал в руках ромфею, отточенную им самим острее бритвы. Порывшись в кармане, некромант откупорил склянку, выпил эликсир, заставивший вздрогнуть всем телом и сжать до боли зубы лишь затем, чтобы не простонать в голос. Он прекрасно помнил запах чужой крови на руках, попросту не мог его забыть, и теперь явно не намеревался сдаваться без боя. Он никогда не отступал, чем полностью оправдывал имя ученика легендарного Аделарда Кассиндера, а сейчас был полон решимости, коя граничила с безумием… Он по-настоящему разозлился.

Очередное собрание в некромантском замке ничуть не сдвинуло дело с места и ни на йоту не приблизило северян к разгадке череды бесконечных тайн. Всё оставалось по-прежнему: Илар много говорил и не меньше того выходил из себя; Вихт шутил едкие шутки, ловил томные взгляды Хантора и всячески развлекался, тогда как его волки, Оробас и Кобальт, мирно спали под столом, изредка зевая. Энис шипел, плевался ядом и бил себя в татуированную грудь, Аделард оставался бесчувственной вершиной айсберга, дрейфующего по ледяным волнам безбрежного моря спокойствия и хладнокровия. Большая часть присутствующих откровенно спивалась, сам же Орель, участвуя в собрании, мыслями был далеко от этого места — в родовом замке Скурта…

Он уже в тысячный раз вспоминал о том, что почувствовал, когда увидел бастарда — раненного перепуганного мальчишку, беспокоившегося за свою шкуру в последнюю очередь; этого грязнокровку, в чьём сердце благородства было больше, чем у высокородных князей. И даже если отбросить подальше грани забурливших внутри некроманта эмоций, напрочь забыть о них, одно пугало однозначно: ему не было наплевать. Не кривя душой — он по-настоящему испугался за чужую жизнь и понял, что хочет видеть Эгана вновь и вновь. Что хочет не целомудренно прижиматься губами к виску, а целовать его до одури, до черноты перед глазами и головокружения, до пылающей во всём теле порочной, разрушительной страсти. Невзирая ни на что. Отбросив все сомнения. Безжалостно растоптав собственные убеждения.

И раньше чувствуя себя паршиво из-за склянки яда, проданного десять лет назад, теперь Белькастро вовсе сжирал себя виной за смерть Ариадны и решительно не понимал, как поступать дальше и сдержать ли данное бастарду слово касательно письма. Безусловно, если бы не кровь друидки на руках, жгущая кожу карающим пламенем Вины и Совести, он бы наплевал на всё ещё в тот день, когда Эгана ранили на турнире, едва не прикончив. Лис забрал бы его под свою защиту даже силой. Но теперь — не мог.

Он был человеком чести и не мог переступить через свои принципы так просто. Он не знал, как избавиться от терзающих сердце боли и непонимания самого себя. Лис, этот умнейший среди некромантов искусник, мастер боя и изготовления лучших в империи ядов, больше вообще ничего не знал.

И это калечило его, сворачивая в бараний рог. Перетирая в порошок. Уничтожая.

Собрание кончилось намного раньше, чем обычно, и некроманты быстро покинули старый мрачный замок, оседлав коней и спешно оставив за спинами чёрную монолитную громадину, тянущуюся острыми шпилями к беззвёздному небу. Орелю вновь посчастливилось не встретить на пути Эниса Клермона и спокойно выехать на обратную дорогу, чтобы, тронув конские бока, пустить Призрака крупной рысью по глубокому снегу. Ему оставалось не более часа дороги до собственного поместья, как он увидел чьи-то молниеносные тени, мелькнувшие чёрными сгустками меж стволов многовековых деревьев.

Затем Орель, затаив дыхание и насторожившись, различил чужие шаги. Настойчивый бег.

И он, не раздумывая, бросился прочь, пытаясь выиграть немного времени.

Во всей империи трудно было сыскать коня быстрее и выносливее Призрака, и Драуграм тоже не удалось провернуть такой фокус, однако они лишь немного отстали в своём преследовании от развевающегося на скаку плаща Белькастро. Впрочем, Лис и не хотел трусливо сбегать, поджав хвост, о нет! Больше всего ему хотелось как следует отыграться хоть на ком-то и выпустить наконец распирающую его злость! Теперь он был совершенно готов. Если бы вместо дюжины на него мчалась хотя бы половина, он ввязался бы в бой, не раздумывая ни мгновения — даже без чар и хитрых манёвров. Напролом.

Но Лис был осторожен и опытен в сражениях. За его плечами стояли многие десятилетия битв.

Первый напавший, не приблизившись и на тридцать шагов, схватился за вспыхнувшее чёрным огнём лицо и истошно закричал, падая в снег и отчаянно пытаясь сбить пламя, жрущее кожу и ткани до самых костей, превращая мясо в провонявший гарью уголь. Второй, налетевший верхом на резвом коне, словно сумасшедшее чудовище, вылетел из седла в тот же момент, когда вывернувшийся змеем Белькастро одним точным и сильным ударом перерубил сухожилия несущегося галопом скакуна: тот, оглушительно завизжав, перевернулся через голову и придавил собой всадника, жирно харкнувшего кровью и врезавшего дуба в тот же миг.

Орель смахнул с лица алые брызги, чувствуя чужую кровь на губах, сорвал с плеч тяжёлый плащ, встряхнул мокрую и скользкую ромфею, готовясь покончить с оставшейся десяткой. Они знали, что против Белькастро один в поле не воин. Они были сильны, вооружены до зубов и быстры, как молния, однако уступали Лису во всём — во всём, кроме своей численности. Четвёрка конных мчалась на него из темноты, поднимая мечи, сияющие отточенными гранями даже в кромешной темноте. В их напряжённых руках струилась чудовищная, разрушительная в своей силе магия, и он чувствовал её так же отчётливо и ясно, как собственное ускорившееся сердцебиение. Лис припал на колено, зарылся руками в снег, выдохнул. Он не собирался давать поблажек и проявлять милосердие. Не после того, как стараниями Драугров начали умирать один за другим его соратники-северяне.

— Силой света и тьмы,

Силой власти своей,

Ночи воины, вас призываю!

И мечи вновь остры —

Их удары страшней

И опаснее, чем волчья стая…

Земля дрогнула. В воздухе заискрилась разрушительная, несущая погибель магия некроманта. Поднимая в воздух облака звенящего, колкого, словно иглы, снега, прямо из-под ног Белькастро, обнажая древние клинки и ударяя коней по тощим бокам, вынырнули трое призрачных всадников. И хотя выглядели они полупрозрачными иллюзиями, их оружие было острым, как клыки хищного зверя, а раны, наносимые ими, смертельно опасными и фонтанирующими кровью. Сталь оглушительно зазвенела, завизжала, заскрежетала. Удары высекали яркие живые искры, плавящие снег, и уже через несколько мгновений первый из четвёрки Драугров лишился сначала правой руки, а потом и головы, забрызгав разбитое конскими копытами снежное поле. Второго пригвоздило копьём, словно иголкой бабочку. Третий с ужасом сидел на снегу и пытался впихнуть в распоротый живот вывалившиеся внутренности, дымящиеся на морозе, словно кипяток.

Орель прищурился, ударил четвёртого издалека. Тот, легко увернувшись, чудом проскочил между призраками и заставил коня оттолкнуться и прыгнуть. На лицо некроманта тут же полилась горячая кровь скакуна, и вскоре он, сумасшедшее завизжав, уже с раскроенным брюхом свалился мордой в снег, дёргая ногами в предсмертной конвульсии. Драугр, быстро напав слева и напоровшись на ромфею к собственному удивлению, моментально обмяк и стих. Раз и навсегда.

Очередной противник появился абсолютно бесшумно. Застал врасплох. Ударил. Сталь не зазвенела.

Орель прошипел от пронзившей правую ногу боли, едва не рухнул в снег, каким-то образом выстоял. Он сущим чудом смог продолжить бой без заминки и ухитрился, не сдвинувшись с места ни на пядь, парировать новый удар соперника и нанести свой — жестокий, молниеносный, решающий. Хотя на атаку ушли сущие мгновения, котта Белькастро уже насквозь пропиталась кровью, что ползла по ноге вниз, хлюпала в сапоге, впитывалась в снег и плавила его.

Драугр схватился за перерезанное горло, поймал губами воздух, закашлял кровью, захрипел — жутко, до мурашек по телу. Он даже не успел упасть лицом вниз, как вылетели ещё пятеро — последние, метнувшие магией прямо в почти обездвиженного некроманта. Орель оказался быстрее. Призрачные всадники, принявшие чудовищной силы взрыв синего пламени, растаяли, словно опалённая огнём свеча, непроглядный дым поднялся в небо густым и едким столбом, разъедающим лёгкие и заставляющим глаза слезиться.

Пять чёрных молний, разорвавших дымовую завесу, настигли Драугров меньше, чем за два удара сердца.

Щелчок пальцев. Короткие взрывы, слившиеся звуком в один. Резкий запах шалфея и пихты, пропитавший морозный воздух… И от напавших не осталось ничего, кроме выжженного на земле следа, испускающего дымок, струящийся к беззвёздной мёрзлой тверди…

Орель простонал, схватился за раскроенную ногу, рухнул в снег. От чудовищной боли, пронзавшей раненую конечность, у него чернело перед глазами, а в голове вихрилась неадекватная муть. Он едва нашёл в себе силы на то, чтобы вновь принять эликсир, спасающий от удушья, настигавшего его всякий раз, как он ввязывался в настоящий бой, и трудно сказать, как ему вообще удалось собраться с духом в ту ночь и чуть ли не ползком добраться до привязанного Призрака. Лишь с помощью Богов Белькастро смог влезть в седло, а когда он уже бессильно лёг на конскую шею, то понял, что нечто горячее, льющееся у него из носа на подбородок и шею — собственная кровь.

— Чёрт побери, — вымученно выдохнул он, вытирая лицо рукавом, — и кто из нас нарывается сильнее, Эган?

Призрак шагом нёс его к поместью, рыхля копытами мерцающий снег — галоп Орель попросту бы не выдержал. И хотя он истекал кровью, а в его ослабленном организме уже струился яд, он был почти безупречно спокоен. Ни одна отрава, даже самая сильная, не способна была причинить ему хоть какой-нибудь вред после того, через что заставила его пройти Лоретта, обучая искусству изготовления смертоносных составов. Его бессчётное количество раз жалили скорпионы, пауки и змеи, сколопендры, он пил яды вместо вина на ужинах, он балансировал на грани жизни и смерти, мечась в бреду целыми сутками, и теперь несколько жалких капель третьесортного варева вряд ли могли принести ему беспокойство, однако с ранением всё было гораздо сложнее.

Да, он остановит кровь одним из своих чудодейственных эликсиров без особых усилий. Да, он даже немного стянет раскроенные ткани. Но, как и любой чародей, Орель не только был абсолютно бесплоден, но и раны исцелять на самом себе не умел. Из всех северян такое мог провернуть лишь безгранично могущественный Заклинатель Духов, тысячелетний юноша Вихт — остальные же несли бремя страшной угрозы через годы, будучи вынужденными смириться со столь серьёзным недостатком…

Теперь придётся всё пустить на самотёк. Доверить рану организму. Лежать в постели, выжидая, когда возможность сносно ходить вновь к нему вернётся. Впрочем, ему уже было почти наплевать. Главное, Эгану ничего не угрожало, ибо, вязав с бастардом душу, Орель принимал на себя все его кровоточащие раны, защищая от собственных безмерно дорогой ценой…

…Незадолго до рассвета Призрак наконец остановился под окнами поместья, громко взвизгнул, привлекая к себе внимание, принялся бить копытом о край запертой двери. Белькастро, сползший кое-как из седла, уже самостоятельно открывал тяжёлый кованый замок, как услышал спешные шаги, превратившиеся вскоре в бег. Сонная, растрёпанная, завернувшаяся в старую шаль служанка по имени Антея громко ахнула и всплеснула руками, едва увидев хозяина поместья и учуяв от него запах гари и крови — он едва стоял на ногах и был бледнее извести.

— Господин…

— Успокойся, — прохрипел он, позволяя взять себя под руку, — разбудишь Филиппу.

— Она уже проснулась. Совсем скоро рассветёт. Орель, вы так серьёзно ранены, вы…

— В порядке. Спасибо за беспокойство. Просто помоги мне добраться до постели — и всё будет прекрасно.

Антея закусила губы, отвела взгляд единственного глаза, горящего сочной нефритовой зеленью на обезображенном ожогами лице. Она действительно проводила его до комнаты и, вопреки протестам, помогла лечь. Проявив чудеса настойчивости, Антея даже добилась того, чтобы освободить раненую ногу от ткани одежды и самостоятельно обработать страшное увечье, однако большего Орель не позволил, жёстко приказав оставить его в покое.

— Благодарю, — всё же прошептал он ей в спину, и служанка, прикрывая за собой дверь, мягко улыбнулась.

А Орель, тяжело выдохнув, вдруг пожалел о том, что Эган не придёт к нему на помощь точно так же, как это делал раз за разом он сам.

***

Когда он, взмокший от горячечного пота, проснулся от скрипа двери и знакомого аромата белоснежных роз, время приближалось к полудню, и небо из аспидно-чёрного давно перекрасилось в пасмурно-серый цвет. Он не без удовольствия отметил, что в комнате больше не пахло кровью: морозный воздух, проникавший в приоткрытое окно, уносил с собой её металлическую муть.

Орель, чувствуя то нестерпимый жар, то леденящий душу холод, всё же порадовался тяжести одеяла на собственном теле и, сделав вид, что не замечает Филиппу, оправляющую розы в изысканной вазе, прикрыл усталые серые глаза. Малышка Филь, наперекор его нежным мечтаниям, в свои смешные десять лет оказалась куда умнее и, покончив с благоухающим букетом, бесцеремонно влезла на его огромную, крытую балдахином кровать. Чума и Шут, юркнувшие в едва открытую дверь, последовали её примеру. Белькастро продолжал ломать комедию.

— Мама всегда говорила, что ты самый умный человек в княжестве, но какой-то ты на деле глуповатый, — с важным видом заметила девочка, отбрасывая край одеяла и накрывая маленькой ладошкой покрытую запёкшейся кровью руку некроманта. — Ты ранен, но никого не просишь о помощи. Разве не для этого нужны настоящие друзья?

Орель не счёл нужным отвечать, не раскрыл глаз и продолжал дышать совсем тихо, поверхностно, будто бы действительно спал. Филиппе это представление показалось на редкость неубедительным.

— Я тебе всё равно не поверю, можешь не стараться, — предупредила она некроманта, и Орель всё-таки встретился с ней взглядом, мягко и вымученно улыбаясь. — Ну, так-то лучше! Почему же ты ничего не сказал нам? Мы бы могли помочь тебе сами или там попросить госпожу Ириду, а может, даже твоего друга Ригана и…

— Я не немощен, Филь, — сказал Орель, едва приподнимаясь в постели и тут же морщась от прострелившей ногу боли. — Незачем беспокоить Ириду и уж тем более Ригана. У взрослых есть дела поважнее.

— Поважнее этого? — спросила Филиппа, убирая одеяло с кровоточащей раны и хмуря светлые бровки.

Орель не ответил. Он не хотел видеться с Иридой из-за её бесконечных нравоучений. Ещё больше он не горел желанием пересекаться с Риганом после их последней встречи, едва не переросшей в ссору. Тэлерик, узнав о ранении, примчится сразу же и сделает ради него всё возможное, но наверняка вновь начнёт трясти душу Эганом и выпытывать детали, чего Белькастро на дух не переносил. Нет, уж лучше в одиночестве. Всё равно ему не следует рассчитывать на ожившее чудо, в котором юный Куница за десятки вёрст почувствует запах крови и прискачет волшебным спасением от всех мирских бед… Орель нервно усмехнулся. Вздохнул. Ахнул.

— Филь! Прекрати немедленно, ты совсем мала для таких вещей! — повысил он голос, но девочка отказывалась его слушать, и на её бледном лбу выступили хрустальные капельки пота. — Чёрт возьми, а ну кончай чудачить! Твоя мать будет в гневе!

— Неважно! — воскликнула Филиппа, сдувая упавшую на зелёные глаза белокурую прядь волос. — Твоя гордость тебя точно никогда не вылечит! Ты сам говорил мне это!

Её тонкие пальчики источали золотистый свет, и хотя глубокую рану жгло огнём, она, вопреки всему, неумолимо срасталась, превращаясь из жуткого увечья в смешную царапину. Орель почти не учил малышку магии, но даже редкие уроки не проходили даром: Филиппа Рандан, дочь обезображенной ожогами Антеи, была исключительно сильной и на редкость способной даже в столь нежном возрасте. Не прошло и нескольких минут, как от раны осталась лишь тёмная полоса, переставшая кровоточить почти сразу. Опухоль моментально спала. Всё было кончено руками десятилетней малышки в два счёта.

— Филь! — Белькастро поймал пошатнувшуюся девочку и прижал её к своей груди, стирая пот с хорошенького личика, — больше никогда так не делай, слышишь? Я запрещаю! Категорически запрещаю и лично обещаю всыпать тебе хворостин по первое число, если ещё раз так рискнёшь здоровьем. Поняла меня? Что скажет твоя мама?

— О, и в самом деле зажила! — улыбнулась Филиппа, игнорируя угрозы и прикасаясь к тёмному шраму на некромантской ноге. — Ну и ну! Теперь у тебя должок!

Орель даже не успел подивиться тому, как легко она перенесла применение магии. Он попросту опешил и, с трудом отыскав слова, поднял на юную Рандан свои округлившиеся, и без того большие серые глаза:

— И чего же желает прекрасная бесцеремонная леди?

— Я хочу, чтобы ты учил меня больше и чаще! — заявила она, высвободившись из объятий некроманта и усевшись у него под боком. Кажется, её действительно ничего не смущало, и эта безупречная черта её характера ужасно нравилась Белькастро, воспитанному в жестокой строгости и беспрестанной обязанности быть безупречно послушным.

Орель задумался. Рассматривая то, что осталось от раны, он размышлял о том, что в действительности уже ничего не сможет дать девочке. Учить её ядам? Малышка умрёт от скуки и сбежит куда подальше. Попробовать сделать из неё некроманта? Ни за какое золото мира он не станет даже помышлять о таких вещах. Нет, учитель из него выйдет паршивый и весьма специфический. Почти такой же, как Аделард и Лоретта, может, лишь чуточку мягче. Попросить помочь Ириду? Она слишком занята делами княжества и ночами в спальне Кирана. А что, если…

— Как ты относишься к Ригану, Филь? — спросил Белькастро, поправив белокурые локоны девочки. — Я знаю его уйму лет и он — мой хороший и близкий друг.

— Вообще-то он мне нравится немного больше, чем ты, — призналась юная волшебница, вызвав искреннюю улыбку Ореля. — Но к чему ты это говоришь?

— Хочешь стать его ученицей, Филиппа? Он и его супруга дадут тебе намного больше, чем могу дать я, а раз уж он ещё и лучше меня…

— А как же мама?

Белькастро ненадолго задумался, взвесил «за» и «против», отбросил сомнения. Что же, он и без того собирался предложить слугам покинуть его. Драугры стали слишком опасны, чтобы так рисковать. Это будет лучшим вариантом из всех, что он мог выбрать.

— Поедет вместе с тобой. Не переживай, Риган ни в коем случае не сможет отказать такой умненькой красавице, как ты. Ну, что скажешь?

И Филиппа, просияв краше начищенного золота, рассмеялась и прижалась к Орелю всем своим маленьким хрупким телом, чувствуя, как внутри неё загораются разом тысячи тысяч весёлых огоньков. Казалось, в этот момент она может всё, что угодно: исцелить каждого больного в империи, превратить снег в цветы, взлететь. Она не помнила себя от радости. Она была бесконечно благодарна тому, кого любила всем своим добрым искренним сердцем — благодарна человеку, не отказавшему её матери в крыше над головой точно так же, как и ей, тогда ещё совсем крошечной малышке.

— Я буду очень скучать по тебе, — призналась Филиппа, вжимаясь личиком в шею некроманта, и тот гладил её мягкие пушистые локоны. — Обещаю — буду вспоминать каждый-прекаждый день!

— Я тоже, — ответил, улыбаясь, Орель. — А если ты однажды обо мне забудешь, моё сердце будет навсегда разбито, и я на веки вечные разучусь верить в хорошее и любить.

— А сейчас? Ты любишь кого-то, да?

— Хотелось бы верить, — вздохнул Белькастро, обращая серый взор на приоткрытое окно, на бесконечные леса, за которыми высился замок Скурта. — Хотелось бы верить…

Комментарий к Глава тринадцатая: «Мрачные тени и живой лучик света»

* — в эпиграфе песня группы Княzz «Один, как тень».

Заранее приношу извинения за то, что не смогу ответить на отзывы раньше пятницы!

Пока Вальс будет выходить чуть пореже — совсем скоро сессия, и мне нужно готовиться. Всем собратьям по несчастью желаю сил, удачи и терпения, а тем, кто уже отстрадал своё — хороших майских деньков :)

========== Глава четырнадцатая: «Прощание с замком Скурта» ==========

«А пока вокруг ночь,

Кто мне сможет помочь…

Пламя, душу мою согрей,

Прогони серый страх,

Защити меня от людей

С пустотою в зрачках…»*

— Ах, как она прекрасна!

— Словно утренняя заря!

— Вы только посмотрите, как роскошна её диадема! Говорят, за неё господин Флориан отдал столько золота, сколько хватило бы на целый табун боевых коней!

— А платье! Платье! Всё в бриллиантах и шито чистым серебром!

— Ах, как она прекрасна!..

Катарина сдерживала слёзы из последних сил и чувствовала, как у неё дрожат руки. Туфельки из кожи белой ящерицы натирали её ноги до кровавых мозолей, корсет стягивал грудь и талию так, что невозможно было дышать. Витая диадема из сияющей платины в россыпи драгоценных камней оказалась настолько тяжёлой, что у Рины почти моментально разболелась голова, но хуже всего было то, что этот день, день её свадьбы со старым Флорианом Бессом, родовитым богатым князем, настал. Девочка осторожно вдохнула, медленно, сжимая от боли и страха зубы, выдохнула, вытерпела укол булавки в спину, налившийся алой бусиной крови. Фрейлины кружились вокруг неё, словно блёклые бабочки у безупречно прекрасного цветка, поправляли крутые каштановые локоны, складки сияющего серебром платья, полупрозрачную невесомую вуаль, массивное ожерелье на тонкой шее. Ингрит, придерживая округлившийся живот, довольно наблюдала за младшей дочерью и просила то добавить румян на бледные щёки, то оживить цветом тонкие дрожащие губы.

Ингрит была счастлива, узнавая в великолепном облике Катарины саму себя — тогда ещё юную девчушку, с замиранием сердца смотрящую на щегольски выряженного Хольгера, что въезжал за ней на белоснежном коне с тысячным войском в кроваво-красных плащах. Ингрит не думала о том, что её дочь, кровь от крови, плоть от плоти, выходит не за молодого статного красавца, а за испещрённого морщинами старика, который взбирается на лошадь лишь с чужой помощью.

Когда же все приготовления закончились, и Катарина была готова, княгиня, расцеловав её в щёки, сняла с собственной руки браслет из золота и защёлкнула его на тонком запястье девочки. В её жёстких глазах стояли искренние слёзы и, кажется, она действительно не понимала, что чувствует, отдавая Рину замуж за Флориана и почти не осознавая, что теперь увидит своё дитя ещё очень нескоро.

— Кардели я отдала ожерелье, которое носила моя мать и мать её матери. Тебе же я отдаю этот браслет, — произнесла тихо Ингрит, взяв Рину за руки. — Носи его с честью, чтобы однажды передать своей дочери в день её свадьбы. Дай жизнь роду Бесс и не опозорь род Скурта. Я буду вспоминать о тебе каждый день, Катарина… Я верю, что ты будешь достойной женой и хорошей матерью.

«Никогда. Ни за что. Я скорее повешусь на вожжах в конюшне…»

— Да, мама, — прошептала девочка, не поднимая глаз.

— Не забывай о манерах и, ради Богов, держи язык за зубами, — строго добавила княгиня. — А теперь — иди. Время пришло.

И Катарина, превозмогая боль, в окружении фрейлин пошла — с мокрыми от выступивших слёз глазами, дрожащая от страха, но непоколебимо статная, с прямой, как меч, спиной, и полным решимости сердцем.

Когда двери в залу распахнулись, она ужаснулась количеству присутствующих людей. От гомона и ликования закладывало уши, дышать становилось всё тяжелее, в голове крутилась страшная мешанина. Десятки людей сидели вдоль длинных столов, забитых яствами до отказа, стучали кубками и вилками, хлопали в ладоши, кричали, гудели, пели, выли — творилось сущее безумие. Подарок Флориана Бесса роду Скурта, две сотни вооружённых сияющими мечами душ, стоял ровными колоннами вдоль стен, равнодушно наблюдая за происходящим взглядами пустых холодных глаз. Всё было готово. Отступать решительно некуда. Катарина, остановившись в центре залы, уже чувствовала, как Киран, блистая роскошью одежд и парадным мечом, взял её под руку и тихо приказал идти. Жёстко. Без сожалений.

Вперёд. Навстречу Флориану, сопровождаемому двумя огромными, как скала, закованными в тёмные доспехи воинами, скрестившими пики над его седой лысеющей головой, покрывшейся первыми старческими пятнами…

Когда-то он наверняка был весьма хорош собой — этот ныне растолстевший, прихрамывающий старик с бельмом в правом глазу. Одетый в кровь и золото, он хорошо помнил дни своей власти, триумфа и могущества, когда мог играючи брать города и крепости, помнил, но сдержанно молчал, смутно видя перед собой совсем ещё юную невесту. Боги послали ему уже шестнадцать дочерей и ни одного сына. Его последняя супруга скончалась от лихорадки год назад, и Флориан, выдержав долгий траур, решился на последний в своей жизни брак — только бы дать продолжение роду Бесс.

Он не был злым человеком. В его сердце давно не жила жестокость. Ему было действительно жаль девочку, которая, он точно знал, будет ненавидеть его — старого князя с рыхлым брюшком и больными ногами. Но понимал также Флориан, что ради жизни своего имени, ради будущего княжества, зажатого между набирающими силы соперниками, стоит идти на жертвы. Даже на такие — чудовищно несправедливые и мерцающие слезами на нежных девичьих щеках. Как только у него родится сын, он отпустит её, позволит завести сколько угодно любовников, а после и сам уйдёт в лучший мир.

Но здесь и сейчас Флориан уверенно жмёт руку Кирана, теряет голову от красоты юной невесты и медленно ведёт её к пьедесталу с четырьмя тронами, по паре на Бессов и Скурта, сам.

Музыка оглушающе гремит барабанами и лютнями, стройными голосами флейт и переливами арф. От людских песен и криков закладывает уши. Две сотни ратников Бесса, эти безукоризненно выученные военному делу мужчины, всё так же равнодушны и неподвижны. Флориан, поддерживая Рину под руку, помогает ей сесть на своё место и лишь тогда опускается на трон сам. Он тихо говорит ей:

— Не бойся. Я не обижу тебя.

А Катарина кусает губы и прикрывает глаза, впиваясь побелевшими от напряжения пальцами в подлокотники. От страха. Отвращения. Ненависти к Кирану и Флориану. От тоски по Циаре.

— Подарки прекрасной невесте! — рвёт глотку герольд*, и пляшущая, воющая толпа немного затихает, расступается, рассаживается по местам. — Подарки прекрасной невесте в день весёлой свадьбы!!!

— Двести душ, — спокойно, поглядывая на невесту, произносит Флориан. — По сотне на пехоту и вооружённую кавалерию с лошадьми. Во славу рода Скурта. В благодарность пресветлой госпоже Ингрит и почившему Хольгеру за прекрасную дочь!

Воины отбивают гулкий ритм древками пик о каменный пол, держат безупречную осанку, кричат тройное «слава». Имран, капитан стражи Скурта, огромный, черноволосый, меднокожий мужчина, изрубленный шрамами, лишённый глаза и правого уха, встаёт перед войском и принимает присягу, коленопреклонение, клятвенные слова.

Ирида, сияющая изумрудами, преподносит Катарине искусно изготовленный амулет из дорогих камней и что-то тихо-тихо шепчет ей на ухо. Ни Киран, ни Флориан не обращают на это внимание, а Катарина всё же роняет пару хрустальных слёз, оставляющих на щеках влажные дорожки, и от всего сердца, от всей своей души благодарит чародейку.

— Покуда будешь носить его при себе, беременность тебе не грозит, — чуть слышно произносит Блайс, вкладывая подарок в мокрую от волнения ладонь девочки. — Не в пятнадцать лет, дитя. Я чувствую, ты ещё не готова. Он будет помогать тебе два года, и быть может, к тому времени Флориан всё-таки умрёт. Береги себя.

Музыка становится лишь громче, кто-то вновь пустился в пляс. Картёжник Гектор, рыжий пройдоха Меченый, шалопайства в котором заметно поубавилось, держится рядом с Эганом и сдержанно пьёт, а клеймо шулера всё ещё беспокоит болями и воспоминаниями, пропахшими страхом, злым смехом и горелым мясом.

Гости великолепного торжества по очереди преподносят подарки невесте, и Арман, поцеловав сестринские руки, прикалывает к её груди изумительной красоты брошь — сияющие серебром розы в жемчужной россыпи. Он говорит ей о чём-то с теплотой в сияющих глазах. Он желает её счастья — желает от всего сердца.

Следом, головокружительно улыбаясь, подходит и молодой, до неприличия безупречный князь Марано — супруг старшей из рода Скурта по имени Кардель. От имени Кардели, только-только родившей третьего сына и оставшейся дома с малышом, он приносит извинения и дарит молодую, ослепительно-белую кобылу в дорогой сбруе. Рина утирает слёзы благодарности и на этот раз искренне улыбается. Немного веселеет.

— Это чудовищно, — качает головой Гектор, наблюдая за Катариной и оценивая взглядом её супруга. — Знаешь, я много лет любил твою сестрицу и всегда желал ей лучшего. Она достойна большего, чем старый урод. Видят Боги, достойна. Нужно было бежать, Куница. Куда глядят глаза…

— И Ингрит сжила бы со свету Циару.

— Но, чёрт возьми…

— Катарина никогда не опустит руки и перегрызёт горло каждому, кто попытается запереть её в клетку, Гектор. Если бы не Циара, она сбежала бы в леса, — произнёс жёстко Эган, хмуря брови и надёжнее прикрывая свой подарок сестре кроваво-красным бархатом. — Запомни мои слова, друг. То, что она выходит за Бесса, не значит ровным счётом ничего.

Эган знал, что лучшего подарка для Рины придумать невозможно. Знал, что она непременно найдёт в себе храбрость не только принять его, но и использовать в один прекрасный день. Он не сомневался, не колебался. Выдержав тяжёлые взгляды Ингрит и Кирана, бастард, наплевав на всё происходящее вокруг, встал перед сестрой на колени и вложил в её руки свёрток, попросив жестом наклониться. Катарина, кивнув, приблизилась к лицу брата, затаила дыхание.

— Однажды этим самым кинжалом меня ранили и едва не лишили жизни. Закончи начатое этим клинком дело и стань свободной, Рина. Слушай лишь своё сердце. И больше — никого.

— Я буду молиться за твоё счастье, брат, — прошептала она, сжимая в руках свёрток. Её глаза горели, как пламя ночных костров, что, разрастаясь, пожирали целые города. Жестоко. Беспощадно. Решительно.

— Мы обязательно встретимся, — тихо, но уверенно пообещал Эган, касаясь ладонями её влажных щёк и целуя в лоб. — Я верю, Рина. Верю.

Заметно повеселевшая Катарина, вернувшаяся наконец в колею, принимала подарки ещё несколько часов, отвечая на дары светлыми улыбками и словами искренней благодарности. Флориан одобрительно посматривал на неё и увлечённо говорил с Кираном, танцы вовсю гремели стуком каблуков по каменному полу, музыканты, казалось, совсем не знали усталости и начинали очередную мелодию с новой силой. Гектор уже зубоскалил перед наивными девицами, рассказывая быль и небыль о своём последнем опасном приключении, Ирида же, очевидно перебрав с вином, меняла партнёров по танцу, как перчатки, и громко смеялась, кружась по зале изумрудным вихрем.

Эган думал об Ореле, прижимая белое перо сыча прямо к сердцу. Он надеялся, что вся его горячая, совершенно безумная и бескрайняя любовь станет для некроманта в тот момент столь же явственной, сколь и их общая рана в одну незабываемую ночь, на всю жизнь оставшаяся глубокими шрамами на коже.

После же, оторвавшись от трепетных мыслей, он увидел то, что заставило его душу сжаться в болезненный комок. Циара Тервель, немая фрейлина Ингрит, уже протягивала Катарине расшитый серебром платок, целуя воздух у её бриллиантовых серёжек, отражающих блеск тысячи огней в замке Скурта…

На нежной и невесомой ткани словно звёзды горели снежные цветы — те самые собранные в полнолуние и подаренные Катариной цветы, что покорили сердце юной Тервель и воцарились в нём настоящей любовью. Циара не могла сказать ничего из того, что хотела. Не могла излить душу, выразить в словах всё то, что испытывала к бойкой княжне, и, протянув Катарине листочек всего с несколькими написанными на нём словами, утирая слёзы, выбежала из залы, расталкивая зевак и танцоров.

А потом музыка внезапно стихла и кто-то вскрикнул.

Рина лишилась чувств.

***

Орель сделал сдержанный глоток ароматного вина, не притронувшись за весь вечер к еде, пустил унизанные кольцами пальцы в мягкую рыжую шерсть Шута. Время медленно, но неумолимо приближалось к полуночи, свечи с едва различимым треском разгоняли тьму и бросали причудливые тени на костяные канделябры, мрачные картины в ажурных позолоченных рамах, висящие на холодных стенах скрещенные клинки, успевшие позабыть агонию сражения и пьянящий вкус свежей крови. Горящий вовсю камин лениво пожирал исходящие смолой поленья, превращая их в чёрный уголь. Аромат пихты и шалфея пропитывал воздух…

За окнами медленно кружился снег — белые хлопья в свете нарождающейся луны совершали неспешный полёт от мрачной выси до чистого полотна, накрывшего Север уже несколько месяцев назад. За исключением некроманта, чародея и извечно слоняющихся по коридорам призраков, поместье спало глубоким сном.

— Спасибо, что не отказал, Риган, — мягко произнёс Орель, посматривая на друга, чьи золотистые волосы ловили блики пламени, а глаза светились теплотой. — Я никогда не смог бы дать Филь то, что можешь дать ты.

— О, мой дорогой, глупости говоришь! — отмахнулся Тэлерик, накалывая на вилку ломтик ароматного дымящегося мяса. — Мне никогда не стать отцом, но девочка похожа на меня, как две капли воды. Такая же изумительная красавица — уж прости мне мою «скоромность»! Филиппа Рандан — талантливое дитя, имя которой ещё прогремит на всю империю, и это мне нужно благодарить тебя за то, что вверил её в мои руки. Мы с супругой позаботимся о ней, как о собственной дочери, Лис. Одарим шелками и золотом. Она не пропадёт. Ты же знаешь.

— Знаю. И потому не сомневаюсь в искренности твоих слов, друг.

Растянувшаяся у камина Чума, зевнув, поднялась и вальяжно просеменила к мужчинам с гордо поднятым хвостом, плюхнувшись в ноги к Ригану. Орель снова выпил. Немного меньше, чем хотелось, но гораздо больше, чем следовало бы в его положении, когда Драугры всё более настойчиво дышали в затылок. Тэлерик понимал, что Лис начинает сдавать и уже с большим трудом держит себя в руках. Он не помнил, когда последний раз видел его таким — ослабленным, убитым, с абсолютно потухшим взглядом глубоких зимних глаз, под которыми пролегли нехорошие тени усталости, отчаяния и страхов. Чёрная рубашка висела на нём, как на чучеле, которых предусмотрительные кметы* выставляли на бедных вспаханных землях. Даже губы, некогда безупречные (Риган мог неоднократно в этом убедиться), посерели, утратив теплоту, живой блеск и лоснящуюся мягкость.

Тэлерик, не выдержав, отложил нож, перехватил руку Белькастро, потянувшуюся к вину, и заглянул в его глаза. Внутренне похолодел.

— Ты не сказал ему, — это не было вопросом. — Не сказал ни слова об Ариадне, а теперь пытаешься залить мнимую вину и страхи вином.

Шут, вздрогнув, спрыгнул вниз и пристроился рядом с Чумой, затянув загадочную кошачью песнь о молочных реках и полчищах жирных крыс, по доброй воле бегущих прямо в плен острых когтей и зубов. Орель лишь покачал головой и сложил руки на коленях, уставившись взглядом в дрожащее пламя оплавившихся свечей.

— Ты ведь понимаешь, что так не может продолжаться, Лис. Ты подпустил его слишком близко, чтобы бросать всё и снова бежать.

— Я не знаю, что мне делать, — едва слышно прошептал Орель, сжимая пальцами чёрные ткани. — Я уже ничего не знаю, Риган…

Просочившись сквозь стену, безликий призрак сомнамбулой проплыл по комнате, заставив Шута и Чуму вздыбить шерсть и зашипеть — но не из страха, а в силу бесценной кошачьей гордости и стати. Тэлерик, вздохнув, поднялся из-за стола и остановился лишь за спиной Белькастро, опустив руки на его жёсткие угловатые плечи. От того, что чувствовал друг, ему было физически больно. Риган по-настоящему любил его. Несмотря ни на что — любил и желал лучшей жизни.

— Расскажи о нём. О том, какой он.

— Он… — Орель был напряжён, как натянутая струна лютни. Потяни чуть сильнее — и лопнет звонко, разрушив струящуюся прохладным, кристально-чистым ручьём мелодию. — Он настоящий, Риган. Настоящий настолько, что порой кажется сном… Когда ему страшно, он дрожит. Когда радуется –смеётся. Когда больно — он не прячет слёз и борется до самого конца, чего бы это ему ни стоило. Эган безупречно молод, открыт и доверчив. Безупречно предан и искренен в своих чувствах. Глядя на него, я вспоминаю самого себя, того себя, о котором успел позабыть за прожитые десятилетия…

Риган крепче сжал его плечи, пытаясь передать хотя бы толику своего тепла и силы. Таким он никогда его не видел.

— С ним я верю, что никогда не умирал, а Аделард не уничтожил моё сердце так же, как когда-то похоронил собственное, — наконец сказал Белькастро, и голос его был полон спокойной решимости. — С ним я верю, что ещё жив.

Пламя в камине любовно вылизывало обуглившиеся поленья, горело в полсилы, освещало чародея и некроманта мягким приглушённым светом. Снег, кружившийся за окном, усилился, а одна из свечей, окончательно расплавившись, погасла, когда огонёк утонул в лужице раскалённого воска.

— Ты влюблён, Орель, — произнёс Риган, и эти слова заставили Лиса вздрогнуть от этой озвученной истины. — Я вижу это в твоих изменившихся глазах, слышу в голосе, чувствую в самом твоём сердце. Ты боишься за него больше, чем за собственную жизнь. Ты, отрицая всё и вся, наплевал на принципы и связал ваши души воедино. Ты хочешь видеть его, хочешь быть с ним. Готов рискнуть всем — без колебаний и сомнений. Сколько лет одиночества стоит за твоими плечами? Тридцать? Сорок?

— Я…

— Не смей продлевать эти годы пустоты, Лис. Я счастлив, что ты его встретил. Несмотря на то, что я по-прежнему люблю тебя — счастлив. Расскажи ему правду о смерти Ариадны, и я уверен: он выслушает и поймёт. Урсу убил не ты, Орель. Её погубил всего лишь твой яд и ненависть Ингрит. Если Эган действительно любит тебя хотя бы наполовину так же, как и я, он примет тебя. Если Эган любит… Твоя совесть станет чиста, и уже ничего не помешает вам быть вместе.

А потом впервые за долгие десятилетия Орель почувствовал, что его глаза стали влажными. Что в горле мучительно пересохло, а пальцы задрожали от чувства, о котором он уже давно забыл. Некромант позволил Ригану обнять себя со спины, вжаться лицом в тёмно-каштановые волосы, перехваченные чёрной шёлковой лентой, прижаться губами к затылку, что-то едва различимо прошептать. Они неспешно, почти в абсолютной тишине, допили вино и, обнявшись, разошлись по разным комнатам, однако ни Риган, ни Орель так и не сомкнули глаз до самого утра, когда малышка Филиппа, возбуждённая предстоящей поездкой, перебудила всё поместье и затеяла грандиознейшие сборы, вызвавшие массу улыбок и смеха.

Тогда, когда небо ещё не начало светлеть, а свечи в обросшем воском канделябре не угасли, Белькастро, не выдержав, поднялся с постели и, смахнув со стола аккуратно сложенные бумаги прямо на пол, положил перед собой чистый лист и чернильницу с остро отточенным пером.

Он знал, что больше не может ждать. Он до темноты перед глазами, до рокота в сердце хотел увидеться с Эганом вновь и, несмотря на одолевающие страхи и сомнения, наконец рассказать ему правду о смерти Ариадны Урсу, попросить прощение, а потом… Некромант не решался думать, будет ли «потом» после того, как Эган обо всём узнает. Но искренне надеялся, что проведёт не одну ночь в обществе бастарда Хольгера. Не один день. Месяц. Год.

Белькастро медленно выдохнул, щёлкнул пальцами и решительно взялся за перо, обмакивая его заострённый кончик в чернила. Едва начав писать, он тут же оставил небольшую кляксу. Нервно и грязно выругался. Смял бумагу, бросая через плечо в стену. Принялся за новую. И хотя он бессчётное количество раз зачёркивал слова, сбиваясь с мыслей и отчаянно подбирая слова, переписывать письмо он больше не стал.

«Эган,

с момента нашей первой встречи прошло немало дней, и я уверен искренне сожалею о том, что своим равнодушием былым равнодушием принёс тебе лишь страдания и боль. Говорят, что участь некроманта — смерть, разрушение и грязные деньги. Говорят, что никто из нашей братии не способен на человеческое, живое, и в этих словах есть доля правды. Рождаясь, некромант умирает, но сами Боги не позволили даровали мне способность чувствовать.

И я чувствую.

Я искренне сожалею о том, что ушёл сбежал в день последней встречи.

Искренне сожалею о том, что по-прежнему почти не могу тебя защитить, постоянно рискуя собственной жизнью.

Но я хочу видеть тебя рядом и слышать твой голос. Прикасаться к тебе и знать чувствовать твои касания в ответ.

Мне есть, что сказать тебе, Эган.

Возможно…

Если…

Через неделю, в ночь полной луны, я буду ждать тебя на Волчьем озере.

Надеюсь, что ты не откажешь мне в радости видеть тебя в качестве гостя моего поместья.

Орель Белькастро».

И после, когда на востоке едва-едва затеплилась мягкая и пока ещё слабая мутная заря, он, перечитав написанное в свете догорающих свечей, скрепил письмо собственной печатью и отправил птицу Ириде, приказав не мешкать ни пернатому гонцу, ни чародейке.

Он уже не удивлялся тому, что сердце стучало быстрее, чем, возможно, следовало бы.

Он действительно хотел, чтобы время промчалось как можно скорее, и через полторы недели на глади Волчьего к нему из тени ночных лесов вышел знакомый силуэт.

Комментарий к Глава четырнадцатая: «Прощание с замком Скурта»

*- в эпиграфе слова песни Тэм Гринхилл «Возвращение».

*Герольд — глашатай, церемониймейстер при дворах королей, распорядитель на торжествах, рыцарских турнирах.

*Кмет — я не решился использовать в контексте Вальса термин «крестьянин», поэтому обратился к польскому, сербскому (да и в целом весьма славянскому) средневековому «кмет». В Польше кметом называли зависимого крестьянина, в Сербии — уважаемого и почтенного селянина.

Извините за такой явный флафф в этой главе ><

А ещё я нарисовал к главе картинку: https://vk.com/public173244956?z=photo-173244956_456239389%2Falbum-173244956_259149457%2Frev

========== Глава пятнадцатая: «Снова о княжеской охоте и пророчествах Вихта» ==========

«Как я любил тебя?

Мне было больно,

Но эту боль я признавал

За справедливую расплату.

Как я любил тебя,

Пожалуй, бог не знал.

Пожалуй, бог не знал,

Что мои кости

Растрескивались по частям,

Дробились от безмолвной злости.

Как я любил тебя,

Пожалуй, бог не знал…» *

Лошади неслись, как безумные. Хрипя, взвизгивая, мотая породистыми головами, они безжалостно молотили сильными копытами безупречно-мерцающий снег, горящий янтарём в лучах сияющего рассвета. Псы остервенело лаяли и чёрными стрелами мчались по белой равнине, не зная усталости, всадники шпорили конские бока и голосили, вскидывая луки, но даже близко не попадая в оленя, летящего птицей вперёд. А Эган чувствовал, как его сердце ломает рёбра и норовит выскочить из груди, как из головы выдувает решительно все мысли кроме одной: Орель, его Орель, наконец-то ответил.

В ту ночь ему совершенно не спалось. Мучаясь мыслями о Катарине, покинувшей замок уже несколько дней назад, переживаниями за сбежавшего некроманта, за собственную жизнь, в конце концов, он не находил себе места. Сон всё никак не шёл, и лежать в постели стало совсем невыносимо. Далеко за полночь Эган, сдавшись и разбудив протестующе заскулившую Пургу, всё же поднялся с кровати и, заставив свечи вспыхнуть золотистым пламенем, разгоняющим мрак, расположился у стола. Он делал это, как чья-то безвольная марионетка, не в силах сопротивляться зову души: доставал пожелтевшие листы, кусочки угля, вёл рукой по бумаге, моментально угадывая человека, что складывался из плавных чёрных линий. Вот очертания больших зимних глаз, строго сведённых бровей, вот — выбивающиеся из низкого хвоста тёмные локоны, капельки жемчуга в ушах, аккуратная родинка над губой. Меха на плечах, шёлк рубашки, леса на смазанном фоне. Новый лист. Белая лошадь на стройных высоких ногах, долгогривая и с пышным хвостом до самых бабок, всадник в длинном плаще, сидящий сверху — осанисто и в то же время непринуждённо, с устремлённым в неведомую даль взглядом. Лист. Снежные благоухающие розы. Лист. Затерянное в лесах роскошное поместье, населённое десятками душ, измученных скукой и бесконечными мытарствами.

Лист.

Две слившихся почти воедино фигуры. Изображённый юноша скользит влажными губами по подбородку мужчины, прикрывшего зимние глаза. Он касается его волос, он прижимается всем телом, рвано выдыхает, наверняка почти дрожит от захлестнувших его чувств, принимает ответную ласку, и Эган, нанося последние штрихи, явственно ощущает, как сердце ускоряет темп, а к осунувшимся щекам приливает жгучая, словно само пламя, кровь. Он рисует эти сцены снова и снова: тела переплетаются в одно, соединяются в самых немыслимых позах, руки на груди, на бёдрах, остервенелые поцелуи, тягуче-томные взгляды, одна безумная, всеразрушающая страсть. И когда до рассвета остаётся всего пара часов, бастард бережно складывает рисунки, принимаясь стирать с рук въедливую черноту угля. В голове лишь одна мысль: поскорее забраться в постель и справиться с нарастающим возбуждением, от которого в висках стучит отбойным молотком, а пальцы ощутимо дрожат.

Но он не выдерживает. Не доходит до кровати.

Оттолкнув ногой Пургу, настойчиво требующую внимания и машущую пышным хвостом, Эган поднимает рубашку до груди, запускает руку под пояс лёгких штанов и прикасается к себе, шипя сквозь плотно сжатые зубы. Он самого себя не узнаёт, когда, думая лишь об одном человеке, о его лице, вьюжных глазах, изящной линии губ, прикоснувшихся к его виску совсем недавно, доводит себя до пика всего за пару минут. Слишком быстро. Слишком безумно и горячо, решительно неадекватно — а он уже чувствует, как по руке стекает вязкая белёсая сперма, наполняющая комнатку терпким запахом.

— Чёрт побери… — он рвано дышит, кусает и без того истерзанные губы, откидывается на спинку стула, рассматривая собственную ладонь. — До чего я дошёл, Рель? Что ты вообще творишь со мной?

Пурга лишь непонимающе скулит и вжимается холодным пятнистым носом в бедро хозяина. Эган, страдальчески вздохнув, кое-как стягивает с себя рубашку и оттирает руки, безбожно марая светлую ткань. А потом он подскакивает на месте и едва ли не падает со стула, когда слышит стук в дверь. «Что? В такой час? Какой только безумец мог…»

— Эган, открой, пожалуйста, — слышится тихий голос Ириды Блайс. — Я всё равно знаю, что ты не спишь.

Слова, сказанные некромантом всего за несколько мгновений до побега, звучат в голове оглушающее громко — настолько, что подкашиваются ноги, а сердце выпрыгивает из горла. «Я передам письмо с Иридой…» Бастард всё-таки опрокидывает стул, заставляя Пургу отшатнуться в сторону белым облаком, на ходу бросает рубашку за кровать, надеется, что его щёки горят уже не так сильно, но в последний момент осознаёт, что запах из комнаты никуда не делся, и чертыхается сквозь зубы. Однако не останавливается. Ему наплевать. Куница распахивает дверь и встречает Чайку Ириду совершенно безумным взглядом пылающих янтарно-карих глаз, а чародейка наконец ехидно улыбается и произносит:

— Да, это от него.

И, передав письмо в дрожащие руки, она исчезает, как прекрасное черноглазое видение, а Эган больше не засыпает. Даже сейчас, сидя верхом на коне и заставляя животное мчаться по равнине безумным вихрем, он думает лишь о строках написанного Орелем письма. Наклонные строчки пронзают его сердце и лишают душу покоя. Напрочь. Бесповоротно.

«Но я хочу видеть тебя рядом и слышать твой голос. Прикасаться к тебе и чувствовать твои касания в ответ. Мне есть, что сказать тебе, Эган…»

Олень мчится коричневой стрелой, вскидывает тонкие ноги, величественно несёт корону из роскошных рогов на умной изящной голове. Главный княжеский ловчий, ударяя чистокровного коня чёрной плетью, встаёт в седле и, вынимая из колчана стройную стрелу, спускает тетиву лука. Та со свистом рассекает воздух, проносится мимо оленя, лишь оставив на его боку тончайшую кровоточащую царапину, но даже этого хватает, чтобы вся охотничья свора впала в ликующее буйство, а псы сошли с ума от жажды горячей, исходящей на морозе паром свежей плоти.

Сам Киран вмешивается в дело и делает мощный выстрел, однако снова — мимо. Только озлобленный кобель с ощеренной пастью зарывается носом в снег и моментально стихает с торчащей из корпуса стрелой. Под ним расплывается лужица крови, моментально впитывающейся в снег. Полоса леса становится всё жирнее, крупнее, уже различимы ветви древних деревьев, растущих мрачной стеной от мёрзлой земли до самого неба, пылающего роскошным рассветом. И тогда Эган, подгоняя лошадь, тоже натягивает тетиву и делает выстрел. Олень, всхрапывая, падает через голову и больше не может продолжать бег.

Стрела поразила самое сердце.

Всё заканчивается, как листок бумаги, что сминается критичной рукой. Сумбурно, но безоговорочно. Охотники косятся на бастарда, не имея смелости похвалить, похлопать по плечу, но ему этого и не нужно. Эган лишь гладит уставшего коня и спокойно наблюдает за тем, как олень перестает дёргать ногами и пытаться поднять благородную морду к пылающему рассвету в последний раз. Восходящее солнце отражается в его стекленеющих глазах. Собаки бесятся. Главный княжеский ловчий мрачнее туч в сезон гроз.

На плечо бастарда всё-таки ложится рука, и он оборачивается — немного, не полностью, но этого достаточно для того, чтобы понять: за спиной стоит, возвышаясь, Киран Варезе, и в его глазах царит такой колкий лёд, такое отвращение, плохо скрываемое за вуалью безразличия, что холод взгляда добирается даже до души Эгана.

— Безупречный выстрел, — произносит он отрешённо, чуть сжимая плечо. Не больно — ощутимо и предупреждающе. — Как бы такой же шедевр не пронзил однажды твою грудь.

И хотя Эган внешне остался спокоен, он почувствовал, как внутри всё перевернулось, и ноги внезапно ослабли. Он лишь сильнее сжал гриву тяжело дышащего коня.

Не ответил.

Но принял к сведению и начал всерьёз думать о побеге из замка Скурта.

***

И даже несмотря на то, что утро было ранним, необыкновенно холодным и исключительно серым, народу на улицах великолепного Вальдэгора, имперской столицы, меньше никак не стало. Стоило ночному мраку лишь немного развеяться, как на площадь хлынули целые толпы. Застучали звонко молотки и топорики, торговые палатки и прилавки вырастали на месте из, казалось бы, немыслимых материалов, где-то кто-то что-то успел украсть, где-то — поймать хозяина лавочки на откровенном обмане. Одни рвали глотку и предлагали наисвежайшую рыбу, которой «всего-то» неделя, другие заставляли шёлковые платки скользить через тончайшие кольца из чистого золота. Третьи, нисколько не смущаясь, под видом драгоценных камней толкали в загребущие руки стекло, а четвёртые, гораздо более бессовестные, нежели третьи, продавали кошачьи шубки под видом кроличьих*.

Били мёрзлую землю выставленные на продажу кони, бродячие музыканты вовсю голосили пошлые песенки, разогревая неспящий народец. Бордель ещё не закрывался, хотя принимал посетителей уже не столь массово, сколько ночью, а трактиры снова наполнились людьми, желающими согреться чем-нибудь горячим, сытным и ароматным. Если как следует поискать, здесь найдётся всё на свете: и юные адепты, проворачивающие дешёвые фокусы с монетками и птицами, и именитые колдуны, выискивающие ингредиенты для будущих эликсиров. Вальдэгор предлагал искушённому в пристрастиях путнику все роскоши жизни: от книг в тяжёлых переплётах о дальних краях до шёлковых перчаток, зачарованных вшей и единорожьей крови.

Где-то пронзительно закричал ребёнок, поскользнувшийся на скользком камне и разбивший острую коленку в кровавую ссадину. Моментально поднялся шум, гомон, началась ещё более невыносимая и душная толкотня. Малыш ревел медведем-шатуном, хватаясь за шишку, заливался слезами, смешивающимися с пылью на покрасневшей мордашке, не обращал никакого внимания на успокаивающую его сестрёнку, однако внезапно замолчал, точно набрав в рот воды. Любой бы замолчал, увидев, как мимо, хмуря широкие тёмные брови, чеканно вышагивает облаченный в кровь и уголь настоящий исполин. Черноволосый, бледнокожий, словно замёрзший труп, осанистый и статный, он знал, куда шёл, а люди шарахались от одного его взгляда, как от моровой язвы.

О, смотреть в его глаза было попросту невозможно! Их полупрозрачный белый блеск, горящий леденящим пламенем даже при свете дня, заставлял сердце болезненно сжиматься, а ноги нести несчастного человечишку подальше от улицы, где проходил печально известный Блэйк Реввенкрофт — забытый всеми герой войны, исключительный лентяй, эгоистичный сумасброд и меланхоличный король зимы.

Блэйк заметил знакомый белоголовый силуэт почти сразу, как начал пробиваться к эшафоту сквозь разгулявшуюся толпу, но всё никак не мог его достигнуть, хотя уже почти касался напряжённой спины Хантора Вулфа своей затянутой в кожаную перчатку рукой. Он был искренне рад заметить среди сотен людей именно его, своего старого друга, а ещё чёрный верил, что случайности, определённо, вовсе не так случайны, как может казаться.

Уши пронзил душераздирающий вой. Кого-то уже начали четвертовать во славу императора и его бескрайних северных земель. Послышался стук топора привычно усердного палача, снова — вопль, ввинчивающийся в мозг, ликующие крики зевак, на которых брызнула горячая кровь преступника. Кто-то начал драку за отрубленную руку, свалившуюся со смертельного пьедестала вниз — на мёрзлую, избитую тысячами пар ног землю.

Наконец, Хантор остановился перед эшафотом там, где людей оказалось чуть меньше, чем у самого его подножия. Блэйк молча встал рядом и лишь чуть погодя мягко опустил большую ладонь на жёсткое плечо друга.

— Да провалиться мне на этом самом месте, Ифрит! — ахнул Вулф, безжалостно растаптывая критичное мнение окружающих и бросаясь на шею Реввенкрофта верещащей девчонкой. — Я не видел тебя больше года, старый ты проныра! Как ты, дорогой мой дружище? Выглядишь как всегда ужасающе прекрасно!

— По-прежнему бегаю от имперских приказов, наигранно радуюсь жизни и стараюсь не сойти с ума в сожительстве*, — криво усмехнулся Блэйк некрасивыми тонкими губами. — Жив, Могильщик. Как видишь — всё ещё жив назло Эридану. А ты какого здесь забыл? Обычно тебя можно встретить лишь в борделях да при дворе. Не помню, чтобы ты любил шляться в толпе в столь ранний час.

— Твоя правда, — кивнул Вулф, провожая взглядом скатывающуюся в корзину палача голову. — Дело — полнейшая дрянь, и я понятия не имею, как с этим справляться…

То, что начало происходить на эшафоте, несомненно, привлекло взгляды некроманта и чародея, оборвало их разговор. Расправившись с преступниками весьма действенным четвертованием, столичное правосудие решило потешить кровожадный народец грядущими свершениями. На дощатый пол вывели троих — особо провинившихся перед самой империей. Ни Блэйк, ни Хантор ни на мгновение не удивились, увидев первых двоих — жуткого вида вояк с косой саженью в плечах и страшными взглядами. Но когда на эшафот взошёл третий, Хантор почувствовал, как в его сердце что-то неумолимо кольнуло, и чувства сожаления, чёрной скорби напрочь завладели им.

— Ну и ну, — только и сказал Блэйк, увидев последнего из осуждённых. — Мне даже интересно, что же такое он провернул, раз оказался здесь как государственный преступник.

Но Хантор жестом попросил его замолчать. Глашатай принялся читать приговор и сроки исполнения.

Первые двое оказались сообщниками в своих чёрных делах. Нанявшись в добровольческую рать, мужчины, быстро добившись доверия среди командующих, сумели пробраться к штабу имперской армии и поднять жадную руку на бесценные тайные свитки, хранившие секреты расположения войск, их численности, деления на вооружённые отряды. Их погубила нелепая случайность — по воле случая главнокомандующий Калиб Гвисскар забыл на столе важное письмо, а когда вернулся, увидел роющихся в собственных бумагах вояк. И хотя Калиб отказывался понимать, как мимо стражи прошли эти два исполина и каким чудом смогли добраться до сведений, едва не передав их враждебному Югу, преступников самолично схватил, жестоко избил и под усиленным конвоем доставил прямиком в столицу. Теперь их ждали пытки, а потом и публичная казнь. Железная воля правосудия сулила им колесование на закате дня.

Третий же, совсем ещё мальчишка, действительно провернул настоящий фокус, и сущее чудо, что его вообще удалось поймать и не упустить до сего момента. Пятнадцатилетний Давен Терранова, даже на эшафоте не утративший желчности, скотства и нахальности, будучи последним голодранцем, сумел пробраться в покои имперского казначея и стащить все его драгоценности, весившие едва ли не больше, чем он сам — хрупкий, долговязый и ерепенистый, как желторотый скворец. Его схватили за несколько мгновений до перепродажи, несколько дней пытали, но не смогли выдавить и полслова. Теперь Давена ждал месяц заключения и повешение. Хантор тяжко вздохнул.

— Что тебя так терзает? — поднял бровь Блэйк, обратив внимание на метания друга. — В Вальдэгоре каждый день вешают подобных ему крысят, а ты убиваешься, будто мальчишку отрывают у тебя от самого сердца.

— Ты воспитал хотя бы одного адепта, Блэйк? — задал встречный вопрос Хантор.

— И сделаю всё возможное, чтобы избежать этой чудовищной участи.

— А Вихт напророчил мне ученика, — точно в пустоту сказал Вулф. — Ты же знаешь… Мы с Асельфом… Иногда проводим время вместе. По-разному проводим, но суть не в том. Он вещал о столь же юной судьбе, что найдёт меня в Вальдэгоре, Блэйк. А вдруг я смотрю сейчас на того, кто перевернёт мою жизнь с ног на голову и наконец вытащит из пропасти одиночества? Вдруг он тот самый? Вальдэгорский мальчишка, что подчинит себе смерть?

Реввенкрофт пригладил угольное полотно длинных волос пятернёй, проводил ледяным взглядом уводимых с эшафота приговорённых, встретил новую партию, ожидающую удавок на провинившиеся шеи. В голосе Хантора он слышал многое, но прежде всего — надежду. Большую и искреннюю надежду на то, что однажды в его руки, руки несостоявшегося императора, которому сам правящий Эридан II числился племянником, доверят ученика. Хантор любил очень многих мужчин и никогда не тратил времени на женщин. Блэйк знал, что его друг без малейших сомнений спускал баснословные суммы на любовников, одаривая их драгоценностями и поместьями, породистыми конями, однако в итоге всё равно оставался один. Измены калечили его парадоксально ранимое сердце, и больше всего на свете мэтр Вулф мечтал о том, кто останется с ним навсегда.

— Вальдэгорского мальчишку повесят на этом же месте через месяц, а может, даже скорее, если казначей как следует постарается, — как можно мягче произнёс чародей, приобнимая некроманта за плечи. — Ну, дружище, выше нос! Вихт редко что-то пророчит, а если уж на него «снизошло», жди своего преемника и не сомневайся в словах Заклинателя. Холера, ну и вид у тебя, Могильщик… Так что ты здесь в самом деле забыл?

Но Хантор не решился говорить в месте, где обязательно найдутся чьи-то слишком любопытные уши. Протиснувшись сквозь давящую толпу, они сделали свой выбор в пользу борделя и, бросив по тугому мешочку на стол стареющей, но не теряющей от этого развратной красоты «матери похоти», расположились в одной из самых дорогих комнат с вином и изысканными угощениями. Хотя Блэйк иногда думал о долге сожительства и любви, в его отношениях уже давно пошёл разлад, и он не без удовольствия нырнул в бурную реку плотских утех и бесконечного разнообразия пикантных измен. Настроение поразвлечься не оставило его и сегодня, а Хантор, пораздумав и переняв желания друга, попросил у хозяйки борделя предоставить ему сразу троих лучших юношей. Желательно — сразу обнажённых.

— Ты слышал о Драуграх? — сразу задал вопрос Вулф, встречаясь взглядом с Блэйком. — О некромантах Запада, ведущих с нами, северянами, тихую и опасную вражду вот уже несколько сотен лет?

Блэйк, отпив вина и оценив его как «весьма недурное», кивнул головой и поймал кончиками пальцев сочную вишню. Ягода, в отличие от карминно-красного напитка, оказалась на редкость паршивой.

— Я много чего слышал обо всём, что числится запретным — таков уж мой нездоровый интерес. Слышал я и о том, что именно они потирают руки по ваш знаменитый, могущественный и неповторимый артефакт в виде головы Короля-Некроманта, — продолжил Реввенкрофт. — Но неужели вся ваша безупречная братия с тобой, Белькастро, Бальхаундами, Кассиндерами, Клермонами и прочими уникумами не способна приструнить паршивцев? Неужели Вихт снова впал в ребячество и игнорирует ваши просьбы о помощи, когда сам знает всё и обо всём наперёд?

По лицу Хантора пробежали тени разочарований и горечи, он заметно нахмурил брови и не прикоснулся к вину. Блэйк понял, что вновь попал в самое яблочко, болезненно задев самые слабые точки некромантского Севера своими догадками. Понял он и то, что отчаявшийся Вулф окончательно перестал надеяться на милосердие Вихта и решил отправиться на поиски спасения самоотверженно, самолично. И, кажется, его визит в Вальдэгор не окажется напрасной тратой времени.

Блэйк криво усмехнулся, подлил вина, поднял бокалы за счастливое будущее друга. Тот, не выдержав, и сам растянул губы в улыбке, хотя пожалел о том, что не может попросить Реввенкрофта об утешительной ночи. Он попросту не поймёт, как не понял ещё много лет назад. Черноволосый чародей с ужасающим взглядом, некрасивыми губами и внушительнейшим ростом отдавал предпочтение лишь женщинам и изменять привычным принципам решительно не собирался.

— Да, я действительно ищу помощи, — наконец признался Хантор, выпив вина и почувствовав, как глубоко внутри разливалось живительное тепло, кружившее голову. — В наших рядах наверняка затесался шпион из Драугров, мы несём бесконечные потери, и я сам едва не стал жертвой этой чудовищной резни. Если бы не Вихт, то мы с тобой встретились бы разве что на моих похоронах. После встречи с Заклинателем живыми с поля боя не возвращаются, и пока я… пока я интересую его, мне ничего не угрожает, но остальные… Кантарелла, Орель — я считаю их своими друзьями и, видят Боги, Блэйк, я всей душой не хочу узнать об их смерти!

Реввенкрофт замолчал, поймал страшным взглядом несуществующую точку, надолго задумался — Хантор не отвлекал его и тактично выдерживал угнетающую тишину. Когда чародей начинал о чём-то размышлять, прерывать его занятие было себе дороже. До прихода куртизанок и куртизанов оставалось совсем немного, но, кажется, Блэйк не собирался тратить на думы всё то время, что неумолимо подходило к концу.

— Знаком с легендарной четвёркой? — наконец спросил Реввенкрофт.

— Лишь только слышал.

— Многое потерял, — заметил чародей. — Моррен Сорокопут и Изувер Гюнтер нашинкуют любого недруга так быстро, что не успеешь и глазом моргнуть, их названный сынок Чёрный Алекс в свои юные годы творит такое, что холодок бежит за ворот, но, несомненно, тот, кто из них вам действительно нужен, носит имя Безликий*.

— К чему ты…

— Безликий — настоящий гений. Поговаривают, будто ни Моррен, ни Гюнтер с Алексом до сих пор почти ничего о нём не знают. Он непревзойдённый саблист, но страшнее его клинков лишь его чутьё и безупречный ум. Безликий загнёт за свои услуги непомерную цену, но я настоятельно рекомендую не торговаться ни минуты и накинуть ему с лихвой: он не только скажет, насколько верны ваши опасения касательно предателя, но и предводителя Драугров найдёт играючи. Я за него ручаюсь, Могильщик. Слово убийцы.

Хантор, почти не веря услышанному, лишь крепко сжал предплечье друга и, без опасений заглянув в его полуночные глаза, почти беззвучно прошептал искреннюю благодарность. Запутанный донельзя клубок, кажется, начинал разматываться, мозаика — складываться, и дело оставалось за малым: ублажить капризную душеньку Вихта и попросить его выйти на Безликого, чтобы покончить с Драуграми раз и навсегда.

Когда им предложили изысканных женщин и утончённых юношей, время близилось к полудню. Когда они по достоинству оценили таланты этих развращённых особ, подкрадывался холодный вечер. Хантор, заплатив молодым людям сверх установленного, довольно покинул город, направившись прямиком к Вихту. Блэйк держал свой долгий путь к старому наставнику и верному другу.

А пятнадцатилетний мальчик, оказавшийся в темнице и вдруг спрятавший колючки, втайне от всех глаз Севера вытирал обжигающие кожу срывающиеся слёзы и всей душой сожалел о том, что не успел перепродать краденое, чтобы получить столь необходимые деньги и спасти жизнь старшего брата, ввязавшегося в сумасшедшие долги.

В тот день Давен потерял всё, что имел: жизнь брата, свободу и честь.

Давен не знал, что уже почти обрёл что-то гораздо большее в лице человека, чьё сердце дрогнуло у эшафота ранним морозным утром.

Комментарий к Глава пятнадцатая: «Снова о княжеской охоте и пророчествах Вихта»

* — в эпиграфе слова песни «Жестокость». Помни имя своё.

* — Кошачьи шубки действительно какое-то время продавали под видом кролика, и несведущему человеку трудно отличить эти два меха.

* — упоминаю о сожительстве Блэйка не просто так. Пояснение для тех, кто пришёл сюда с адептовских времён: мы находимся за 10 лет до первого Адепта, и поэтому Блэйку сейчас 97 лет. До скандального разрыва с Нерейд осталось всего два года. Посмотрите, как он отбрыкивается от ученика) Смешно, да?)

*Безликий тоже пришёл из адептовской линии. Если кто-то забыл и желал вспомнить, напоминаю: именно саблист стал инициатором чародейской резни и предстал в виде узурпатора Ингвара Виртанена.

Да, вот так вот Хантор Вулф и встретил впервые Давена Терранову)

========== Глава шестнадцатая: «Сыч и Ястреб» ==========

«Я стал кошмаром, сумрачным стражем

Людских страшных снов.

Тёмною силой обезображен,

Не трать лишних слов.

Боже, смотри, как меня убивает пожар нового дня!

Ты, отрекаясь, бежишь, проклиная,

Туда, к свету, прочь от меня…»*

— О, господин Белькастро, — прозвучал в зимней тишине сиплый мужской голос, — задерживаетесь, однако ж. Я жду уже не меньше часа.

— Условия здесь диктую я, — холодно бросил Лис, спрыгивая с коня в хрустящие ворохи ослепительного снега, искрящегося синевой в свете нарождающейся луны. — Половина суммы вперёд, и не вздумай обвести меня вокруг пальца.

— Да как я смею?

Орель был зол, как древнее чудовище на дне Седого моря, лижущего блёклыми волнами безжизненный пепел пустынного берега. Зол, словно не вовремя потревоженный мятежный дух, обречённый на вечные мытарства между землёй и небом. Некромант, в очередной раз удостоверившись в том, что на многие вёрсты вокруг нет ни единой души, порылся в седельной сумке и достал гранёный флакончик, в коем мерцала полупрозрачная жидкость. Некромант знал: одна капля его очередного творения способна убить за несколько часов даже самого крепкого и невосприимчивого к ядам человека.

Да, он был зол. Всё решительно катилось к чертям. Собрания в старинном мрачном замке всё больше походили на бродячий цирк, где всё начиналось с нарочитой помпезности и заканчивалось едва ли не открытой дракой. Его раздражали насмешливые взгляды Аделарда Кассиндера и менторский тон Илара Бальхаунда, находящегося в шаге от сокрушительного провала и потери головы Короля-Некроманта. Его выводили из себя обоюдные заигрывания жеманно ухмыляющегося Вихта и безнадёжно очарованного Хантора Вулфа, всё чаще являющегося на собрания с отметинами на шее и искусанными губами. Ещё сильнее его раздражал вызывающе громкий, невыносимо показушный, до последней капли крови прогнивший Энис Клермон, травивший небылицы направо и налево с чудовищной долей выворачивающей наизнанку фальши. Энис будоражил в нём неистовое желание встать с места, обнажить ромфею и отсечь черноволосую голову, заставляя фиолетовый огонь его взгляда потухнуть навсегда. Одним лишь своим существованием Ястреб доводил Лиса до белого каления, и хуже всего было то, что Белькастро так и не нашёл поистине достойного момента, чтобы его прикончить. Всё случилось семьдесят восемь лет назад…

Всё случилось так давно, но даже семьдесят восемь лет спустя Орель не смог простить Эниса, вонзившего в его спину устрашающих размеров нож чёрного предательства. Они знали друг друга с раннего детства, и история их жестокой вражды начиналась по-детски нелепо и глупо…

Орель не помнил своего настоящего имени, своих родителей и места, где родился, но день, когда Аделард и Лоретта стояли перед ним в гнетущем молчании, не забывал никогда. Торжествовала глубокая беспробудная ночь… Роскошный замок, освещаемый тысячами тысяч свечей, дорогие ковры, в которых тонули ступни, молчаливые слуги, испуганные взгляды, непреодолимое желание оказаться как можно дальше от этого мрачного, пугающего тяжёлой аурой смерти и мучений места. Совершенное одиночество, страх, а рядом — черноволосый большеглазый мальчик, что был старше всего на три года — ерепенистый, колючий и языкастый, словно маленький монстрёнок, готовый выдрать коготками сердце каждого, кто посмеет поднять на него злую руку. Белькастро едва ли мог отыскать в памяти то, как оказался в замке, да и не важно. Важно то, что Лоретта Беривой-Кассиндер почти сразу остановила на нём, молчаливом ребёнке, свой таинственный взгляд умных, зелёных, словно малахитовая сказка, глаз.

— Что думаешь, Лоретта? — спросил тогда Белый Дух, почёсывая перья сидевшего на плече ворона-альбиноса и поглядывая на мрачного Эниса.

— Думаю, что прежде оба мальчика должны показать, на что способны.

— Для меня выбор очевиден, но будь по-твоему, — равнодушно бросил некромант. Аделард провёл рукой по воздуху, что-то едва слышно прошептав, и заставил невесть откуда взявшееся тело взрослого мужчины с глухим грохотом рухнуть на пушистый ковёр. — Заставьте почившего пошевелиться, молодые люди. Заставьте его подняться, не прикоснувшись к мёртвой плоти. Покажите, на что способны.

Дважды повторять Энису не пришлось. Мальчик, нахально усмехнувшись и оттолкнув Ореля, выставил перед собой руки и в мгновение ока поднял новопреставленного на ноги, заставив обойти просторную комнату и выпить целый бокал вина, оставив на его прозрачных стенках кровавый отпечаток. Чего только не делал оживший труп, беспрекословно подчиняющийся воле девятилетнего мальчишки: метал серебряные столовые ножи в деревянные рамы старинных картин, тушил пальцами горящие свечи, пугал слуг, теряющих дар речи от созерцания столь ужасной картины. Маленький Ястреб развлекался бы так, пожалуй, до самого утра, однако, услышав сдержанное, но искреннее одобрение Аделарда, Энис свалил покойника к собственным ногам и бросил вызывающий взгляд на совсем ещё юного Белькастро.

— Твоя очередь, малыш, — улыбнулась Лоретта, и Клермон заносчиво фыркнул, сложив на тощей груди слабые ручонки.

Орель вёл себя совсем иначе. В каждом его импровизированном движении сквозила лёгкость и изящность, врождённая грация. Мальчик, разведя тоненькими белыми руками, осторожно поднял покойного и, заставив его плечи расправиться, сотворил всего пару лаконичных жестов. Невесомый взмах — в руках Лисёнка появляется белоснежная роза, и он вкладывает благоухающий цветок в пальцы марионетки. Невесомый взмах — и мёртвый делает несколько мягких шагов в сторону Лоретты, припадая на колено, протягивая розу женщине-некроманту и опуская голову в жесте глубочайшего почтения. Шестилетний мальчик находит в себе силы и на то, чтобы вновь поднять покойного в полный рост, отвести в сторону, заставить лечь — без грохота, треска костей и скрипа натянутых, словно тетива, заиндевелых мышц.

А потом у него случается приступ. Аллергия на магию стала тем, что мучило Белькастро с ранних лет и до сих пор. В ту ночь он едва не умер, раздирая короткими ногтями собственное горло, и нетрудно догадаться, чем бы кончился для него тот визит в замок, если бы не помощь безвозвратно очарованной Лоретты Беривой-Кассиндер. Именно она решила его судьбу, настояв, чтобы Аделард сделал свой выбор в пользу маленького Лиса. Именно она позаботилась о том, чтобы Эниса взял в адепты другой некромант — талантливый боец, отошедший от дел лишь в силу возраста.

Энису было мало.

Энису было чертовски мало…

Клермон и Белькастро пересекались редко. Юный Ястреб чудовищно завидовал Лисёнку, попавшему на обучение к двум легендарным искусникам, один из которых играючи повелевал мёртвыми душами, а другая составляла такие яды, что лишь крохотной капли хватило бы, чтобы уложить в сырую землю пару десятков лучших воинов императора. Они соперничали с самого детства, и если Орель старался быть безупречным учеником, выкладываясь на полную каждый день под руководством Аделарда и не смыкая глаз ночами, изучая смертоносные яды с Лореттой, Энис всего добился сам. Осознав, что от старика, пусть и некогда весьма уважаемого некроманта, помощи ждать не следует, Клермон потратил не один год на постижение самых глубоких тайн чародейского мастерства. Видясь, юные адепты сжигали друг друга уничтожающими взглядами. Ястреб выпускал когти и не сдерживался в выражениях. Лис — выводил из себя высокомерным молчанием.

Вся эта непримиримая, выходящая за все мыслимые рамки вражда длилась до тех пор, пока их не связала война — омытый солёной кровью, пропахший едким дымом, оглохший от лязга мечей пятьдесят пятый год.

Они встретились на поле боя возмужавшими, изумительно молодыми* — набравшимися прямо-таки чудовищной кондиции некромантами, успевшими прославиться на весь Север. Энис уже несколько лет как прослыл великолепным наёмным убийцей, Орель — исключительным изготовителем ядов, что играючи соперничали с зельями легендарной Лоретты в своей смертоносности и безотказности. Ученики были на шаг от того, чтобы превзойти собственных учителей, теперь их свела безумная агония кровавого сражения; Энис оказался непривычно галантен, чарующ и интересен, Орель — внезапно одинок после очередной размолвки с Риганом и…

И они провели ночь вместе. Одну, вторую, третью, какую-то там по счёту. Внезапно вся их многолетняя вражда показалась Лису невозможно глупой и бессмысленной. Его соперник всегда был весьма хорош собой, он оказался великолепен в постели, и хотя Энис действительно отдавал предпочтение женщинам, связь с Орелем, как казалось, его крайне забавляла и будоражила. Сам Белькастро и вовсе наслаждался каждой минутой, проведённой в богатом шатре с Ястребом, и, Боги, если бы он только знал, сколь остры были кинжалы, скрывающиеся за улыбками Клермона*, сколь опасен был яд его искушённых ласк и мягких прикосновений в таинственном полумраке и тишине ненадолго смолкающей битвы!

Ничто не вечно под луной*, не вечны были и их умопомрачительные ночи. Проснувшись после всего пары часов сна, Орель обнаружил Эниса уже готовым к сражению. Молодой некромант, полностью экипированный, вооружённый и непоколебимо уверенный в себе и собственных силах, с наигранной тоской в фиолетовых глазах посматривал на него и вымученно улыбался уголком рта. Лис поднялся. Задал всего один вопрос:

— Они прорвали линию укрепления?

— И за утро перебили две с половиной тысячи пехотинцев, — кивнул Энис. — Главнокомандующий дал приказ выпускать некромантов и поднимать в бой то, что от них осталось, мой безупречный друг. Наше время настало.

Орель, не колеблясь ни секунды, не споря, наскоро оделся. Он был готов ко всему, но не к тому, что в действительности ожидало его на выжженной поляне под почерневшим от пепла небом. Тогда он ничего не знал. Он почти безоговорочно верил Энису и, подойдя к нему вплотную перед уходом, обнял, опуская на плечи тёплые ладони. Клермон тихо усмехнулся, заглянул в его глаза, прижался к губам — уже в который раз, но гораздо мягче, чем прежде. Благоговейно. Безупречно. Обезоруживающе и предательски.

— Меня отправляют западнее с мэтром Аккардом, тебя — на северные пустыри. Береги себя, Орель, и будь осторожен. Не думаю, что недобитые южане могут тебе хоть как-то навредить, но всё-таки.

— И ты, — выдохнул Белькастро в татуированную грудь Клермона, — и ты не кидайся на копья. Вернись живым.

— Обещаю.

Сердце Эниса не дрогнуло ни на миг. Не проснулась в его душе человечность и тогда, когда Орель, оказавшись на выжженных пустырях в полном одиночестве, встретил не остатки умирающих ратников Юга, а два десятка разъярённых духов, контролируемых шестёркой искуснейших некромантов. Трудно сказать, что почувствовал в тот момент Белькастро. Отделить друг от друга смесь страха, боли, обиды и вскипевшей ярости, ни с чем не сравнимой ненависти не представлялось возможным, да и к чему? Орелю не пришлось долго думать, чтобы понять: Энис предал его и отправил на верную смерть, прежде всласть наигравшись с его сердцем и телом.

Исход был предопределён.

Ореля спасло лишь чудо — чудо с белой головой, мягким голосом и светлыми, как луна, глазами, явившееся, словно снег средь жаркого лета: изумительно красиво, но на грани вымысла. Хантор Вулф, некромант имперских кровей, искусник, стоящий на плече пятнадцатиметрового скелета, вырвал в то утро жизнь Лиса из рук южан и стал его другом на долгие годы вперёд, и пусть ударят того, кто скажет, будто они никогда не заходили дальше тёплого общения и совместного распития чудных вин… К концу боя подоспел и Риган Тэлерик, узнавший, что по чьей-то злой шутке Белькастро, его Белькастро, попал в самое пекло. С поля боя чародей забирал едва живого некроманта, задыхающегося от очередного приступа, но, главное, теперь он был рядом. Он не мог его бросить — несмотря ни на что.

— Подбираешь меня после Эниса? — натянуто улыбнулся смертельно бледный Орель, чувствующий, как из носа медленно вытекает кровь. — Спасаешь после того, как я был с другим? Неужели не чувствуешь отвращение? Лучше бы бросил меня там, Риган.

— Я никогда не смогу перестать любить тебя, — со спокойной решимостью ответил Тэлерик, вливая эликсиры в страшные раны, что спустя долгие десятилетия превратились в полосы шрамов на теле. — Так что сделай мне одолжение, не неси чепуху и постарайся не шевелиться. Я едва не потерял тебя. Я ужасно скучал, Орель.

Конечно же, Энис исчез. Исчез на долгие годы, зная, что его соперник ухитрился выжить в то утро, а когда появился снова, то лишь усмехнулся, увидев заклятого врага и едва не лишившись головы в день их роковой встречи. Их соперничество продолжалось. Их ненависть друг к другу граничила с безумием.

Всё это добивало Ореля по сей день и, казалось, он хмелел от одной лишь мысли о том, как убивает старого предателя, едва не забравшего его жизнь. А ещё до полнолуния, до столь долгожданной встречи с Эганом, оставалось три ночи. Целых три ночи — невыносимо долгих и мучительных…

— Господин Белькастро, вы вообще в этом мире? — заказчик щёлкнул пальцами в воздухе и вырвал некроманта из плотной, словно колдовской туман, пелены воспоминаний. — Вы точно сам не свой! Вот же, возьмите деньги. Как и договаривались, двести на руки вперёд, двести — после смерти ублюдка.

Орель, забрав тугой мешочек, бросил в руки мужчины флакончик с ядом и, не сказав ни слова, развернулся, сел на коня и исчез в ночи. Ему было решительно плевать, кто умрёт от смеси слюны мантикоры, сока белладонны, церберы, багульника и чемерицы, слёз глубоководных нимф и крови чёрного пса. Ему было безразлично почти всё на свете, кроме предстоящей встречи и тяжёлого разговора о смерти Ариадны Урсу.

Сплавив склянку яда, Белькастро держал путь на некромантский совет, но, лишь тронув бока Призрака, он увидел спешно исчезающую тень…

— Да чёрта с два ты сбежишь, — прошипел Лис и пустил коня в головокружительный галоп по снегу.

Он был действительно очень зол.

Зол настолько, что неистово хотел чужой крови.

***

Но его погоня не увенчалась успехом. Посланник Драугров (Орель не сомневался, что это был именно он) скрылся раньше, чем Лису удалось его настичь, безжалостно подгоняя коня и готовясь стереть некроманта в порошок несколькими сокрушительными, жестокими ударами. Теперь же ему ничего не оставалось, кроме как осадить Призрака и прыгнуть вниз, ведя тяжело дышащее животное под уздцы. От врага остался лишь глубокий след на снегу, сломанная ветка и…

— Так значит, Вихт не ошибался, — произнёс ошеломлённо Белькастро, снимая несколько ниток с пихтового сучка. — Значит, всё-таки шпион… Свой среди чужих. Чужой среди своих. Проклятье…

Он знал, что это за нити. Знал, что только на Севере из них ткут безбожно дорогие ткани, которые могли позволить себе лишь очень и очень состоятельные люди. На обломке дерева и стружка содранной кожи нашлась, да только крови, свежей тёплой крови живого некроманта, не оказалось. Всё складывалось в ужасающую картинку, и Орель, принюхавшись к безоговорочно мёртвой плоти, в сердцах выругался. Драугры действительно оказались гораздо ближе, чем хотелось бы просчитавшимся северянам.

Поначалу ему думалось, что он уже когда-то видел эту тень; теперь же в этом не осталось никаких сомнений. Хотя уже не важно, кому она принадлежит, найти шпиона не составит ни малейшего труда. Драугры с самого начала убили кого-то из северян и завладели его телом, полностью скрыв магический фон, зловоние смерти и медленного разложения. Все эти долгие недели на совете заседал оживший, управляемый кем-то труп, и Орель усмехнулся, мысленно аплодируя тому искуснику, что провернул этот фокус и смог обвести вокруг пальца не только величественных некромантов Севера, но и самого Илара Бальхаунда. А трюк был так по-детски наивен и прост…

Не медля, Лис вновь прыгнул на коня, тронул его бока, поспешил к замку. До начала собрания оставалось совсем немного времени, но сейчас его опоздание уже никому не сможет навредить. В эту ночь они станут на шаг, уверенный и прочный, ближе к победе над Западом, протянувшим руку к их бесценному сокровищу…

… Когда двери в залу распахнулись, на Ореля устремили взгляды десятки обеспокоенных, не на шутку встревоженных глаз. Видимо, северяне снова несли потери и уже готовились к тому, что Драугры окончательно сорвутся с цепи и нападут прямо в замке, вырезая их, как скот на провонявшей кровью бойне. Не было страха лишь в глазах усмехающегося, вечно безмятежного Вихта, холодного, как лёд, Аделарда Кассиндера, Эниса и… Безликого. Легенда действительно почтила их своим визитом, и трудно сказать, что почувствовал Лис, встретившись взглядом с самым загадочным и противоречивым из четвёрки убийц, чья сущность стала почти сказочной ещё при жизни. Безликим пугали по ночам непослушных детей. О нём рассказывали лишь вкрадчивым шёпотом. И он действительно пугал. Пугал до дрожи — мрачный безымянный саблист в скрывающей лицо маске.

— Ты опоздал, — прохрипел Илар Бальхаунд.

— Это не многое меняет, господин, — уклончиво ответил Орель и прошагал вглубь помещения, однако не поспешил занимать своё место.

Напротив, он прошёл прямиком к Безликому и, не побоявшись взглянуть в его чёрные, как оникс, глаза, протянул тёмные шёлковые нити, снятые с пихтового сука. Некроманты чуть слышно зашептались, Вихт, спрыгнув со стола и просеменив меж спящих волков, не без любопытства подобрался ближе, рассматривая паутинку ткани в руке убийцы. Энис вызывающе хмыкнул, сложив на татуированной груди сильные руки, Аделард помрачнел сильнее прежнего, но, видимо, должное ученику-предателю всё-таки отдавал.

— Ты не раз говорил о шпионе, Вихт, но, кажется, этой ночью он наконец будет схвачен, — чистый голос Ореля отражался от холодных стен, вселял в некромантские души надежду на то, что победа всё ещё может остаться за ними. — Драугры заточили душу одного из своей братии в тело северянина, и прямо сейчас он сидит среди нас. Тот, чья одежда окажется повреждённой, и есть шпион.

— О, мой дорогой друг, блестяще! — хлопнул в ладоши Вихт, мечтательно улыбнувшись. — Илар, старый ты пройдоха, а я ведь говорил тебе, что вы, северяне, ещё подаёте надежды! Поучиться бы тебе у этого мальчика, Бальхаунд!

— Кончай, Заклинатель, — фыркнул Илар.

— О, об этом позднее, — плотоядно ухмыльнулся Вихт, поймав взгляд Хантора Вулфа. — Ну, Безликий, теперь дело лишь за тобой. Сможешь выпытать у паршивца, где спрятались наши бесценные друзья с Запада?

Безликий не ответил. Он вообще крайне редко отвечал, но всегда и без исключений делал то, за что ему щедро платили. По настоятельной рекомендации Блэйка Реввенкрофта мрачные некроманты Севера действительно отдали наёмнику фантастическую сумму и теперь могли почти не беспокоиться за свои жизни, когда Драугры совершили такой ужасающий просчёт. И хотя впереди северян ждало многое, они всё с большей уверенностью думали о грядущем сражении…

Шпиона схватили в ту же ночь. Он оказался мелкой сошкой, но именно столь скромное положение позволяло ему на протяжении долгого времени оставаться незамеченным и передавать Драуграм всю информацию, которой владели северяне. Благодаря тихому мальчишке Запад был всегда на несколько шагов впереди, но теперь их шансы уравнялись, и некроманты провожали взглядом пленника, уводимого самим Безликими и Иларом на жестокий и основательный допрос.

Внезапно Орель почувствовал мучительную слабость. Головная боль вновь начинала его беспокоить, но не настолько, чтобы пить эликсир и мечтать о быстрой смерти. Оставив некромантский ропот за спиной и ни с кем не попрощавшись, он спешно покинул древний замок, чтобы поправить конскую упряжь и вновь сесть в седло. Он задержался всего на мгновение. На краткое, но такое ёмкое мгновение, когда услышал сзади знакомый оклик.

— Блестящая работа, мэтр Белькастро, — усмехнулся Энис, остановившись в дверях. — Даже я не сделал бы лучше! Не желаешь задержаться и отметить бутылочкой роскошного вина? Угощаю по старой дружбе.

— Ещё одно слово — и ты покойник, — спокойно оповестил его Орель, трогая конские бока и чувствуя, как слабость становится невыносимой. — До скорой встречи, Энис.

Когда он добрался до поместья, тьму от рассвета отделяли считанные минуты. На востоке уже нежно млел розовый свет, обещавший окрасить кобальт колючего снега в пылающее золото, а вороны, просидевшие на заиндевелых чёрных ветках всю ночь, лениво просыпались, сверкая жуковыми глазами и недовольно топорща роскошные перья. Въехав во двор поместья, Орель уже едва держался, решительно не понимая, что происходит с его и без того по-чародейски странным организмом, но куда больше его ошарашило то, что он увидел прямо на пороге дома. Он почти не поверил. Кое-как сполз с седла и замер на месте, сомневаясь в здравии собственного рассудка.

А в чёрных глазах помрачневшей, как кладбищенская ночь, Ириды было столько безудержной ярости, что становилось не по себе…

Чародейка настигла его в несколько быстрых нервных шагов и отвесила такую пощёчину, что Орель едва устоял на ногах, по-настоящему осознав значение выражения «из глаз посыпались искры». Он отказывался понимать, что происходит. Он не понял бы даже при всём своём желании.

— Что ты натворил? — закричала Ирида, схватив его за ворот и притянув к себе почти вплотную, заглядывая в самую душу. — Я спрашиваю, что ты натворил, чёртов нелюдь?

— Вернулся к себе домой и собирался поспать, — раздражённо прошипел Орель, потирая горящую огнём кожу. — Знай своё место, женщина. Какого рожна ты здесь забыла в такую рань?

— Чем ты только думал, когда продавал яд, Белькастро? — точно не слышала Блайс, продолжая выплёвывать громкие слова, и в уголках её обезумевших глаз собрались слёзы. — О, нет, ты вообще не думал! Да и зачем! Давай, проходи, располагайся, отдыхай — сколько угодно! Хоть до вечера валяйся, бездушный ты ублюдок!

— Ирида… — прошептал некромант, начиная осознавать всё то, что выкрикивала в его лицо чародейка. — Подожди, Ирида, не говори… Только не говори мне, что… Нет, нет…

Блайс, не сдержав бегущих по щекам слёз, горьких и отчаянных, грязно выругалась и ударила кулачками в грудь некроманта. Тот, перехватив её руки, заставил замолчать, успокоиться, посмотреть в глаза. Заговорить снова.

— Яд, который ты продал сегодня ночью… — чародейка всхлипнула и, отведя мокрый взгляд, вжалась лицом в плечо Белькастро, едва держась на подкашивающихся от ужаса и отчаяния ногах. — Этот яд был предназначен Эгану… Он… он уже умирает…

И в тот момент Орель почувствовал, как от его лица лишь за долю мгновения отхлынула разом вся кровь.

Сердце некроманта, доселе мёртвое и холодное, болезненно сжалось от искреннего и неподдельного ужаса.

Комментарий к Глава шестнадцатая: «Сыч и Ястреб»

* — в эпиграфе слова песни «Прочь!», «Чёрный кузнец».

* Я написал, что Энис и Орель встретились «изумительно молодыми», и это действительно в некромантских рамках так. В 1255 году им было 62 и 59 соответственно, а это не так много, учитывая, что сейчас Релю 137, а Энису 140 лет.

* «Если бы он только знал, сколь остры были кинжалы, скрывающиеся за улыбками Клермона» — почти дословное цитирование книги «Луна предателя» из цикла «Ночные странники» Линн Флевеллинг. Оттуда же я позаимствовал имя Илар, которое носил бывший любовник Серегила и в одном лице та самая сволота, которую мне очень долго хотелось прибить. Серию очень советую всем, кто любит фэнтези с лёгким вкусом гЭйщины.

* «Ничто не вечно под луной» — Шекспир, конечно же.

Примечули аффтара: я понимаю, на какой жести остановил эту главу, поэтому опубликую продолжение уже к концу недели.

========== Глава семнадцатая: «Наперегонки со смертью» ==========

«Бесконечный споp с судьбой

За нарушенный обет.

Смерть крадётся за тобой,

Чтоб забрать тебя к себе.

Но конца пути нет,

Но жива любовь

И горячая кровь…

И конца пути ей нет…»

Во всей империи трудно было отыскать лошадь, способную перегнать резвого, словно ветер, сверхъестественно выносливого Призрака, но даже его совершенно сумасшедшая скачка казалась Орелю невыносимо долгой и мучительной.

Он не помнил, когда столь безумно боялся за чью-то жизнь, в то время как уже давно перестал беспокоиться даже о своей. Не помнил, когда ещё готов был бросить всё и сорваться ради другого человека хоть на край света — только бы обмануть коварную, изощрённую в своих чёрных делах смерть. Подгоняя коня жёсткими ударами хлыста, мчась в холодных зимних сумерках раннего утра серебристой стрелой, до последнего сражаясь с одолевающей слабостью и нарастающей головной болью, некромант наконец безоговорочно понял: за жизнь Эгана он готов был без раздумий отдать всё, что имел*.

Нет, на этот раз Орель не рисковал собственной головой. Эгана действительно убивал сильнейший яд, ему оставалось жить уже не больше часа, и время бастарда стремительно таяло, как снег под весенним солнцем — уже не вернуть. Но ни одно снадобье, будь то сложный состав, чистая слюна василиска или единорожья кровь, не способно убить того, кто принимал яды почти всю свою жизнь и умел с ними бороться. Укусы змей и пауков, отравленные вина, подаваемые к отравленной пище, опасный танец на грани жизни и смерти, сумасшедший бред агонии каждый раз, когда Лоретта подходила к делу с особым старанием — теперь и собственная отрава не способна была лишить его жизни… Однако Орель неумолимо терял силы, и страшно было подумать о том, что сделала с Эганом чудовищная смесь слюны мантикоры, сока белладонны, церберы, багульника и чемерицы, слёз глубоководных нимф и крови чёрного пса. Яд парализовал его через несколько минут после того, как парень принял всего пару капель, а теперь… Белькастро по-настоящему боялся.

Призрак мчал по снегу и тяжело хрипел.

Первый луч восходящего солнца, слабый, робкий, едва тёплый, скользнул по белому, словно полотно, лицу некроманта, и снежный конь, что казалось уже невозможным, поскакал ещё быстрее. Чёрный силуэт замка рода Скурта уже рос на горизонте мрачным изваянием, а в душе Белькастро творилась такая вакханалия, что он усомнился в чистоте собственного рассудка, но всё же не остановился ни на миг. Его сердце стучало, словно сумасшедшее, отчаянно билось о рёбра, густо обливалось кровью. Его руки ощутимо дрожали, и вихрилась перед глазами дурная муть.

Он не выдержал. Он понимал, что ставки слишком высоки, и времени больше нет. Призрак, взвизгнув от неожиданности, перешёл с галопа на крупную рысь, тяжело хрипя и озлобленно вскидывая голову, затем побрёл почти шагом, не чувствуя веса всадника, а облако чёрной колдовской пыли уже почти настигло тёмные шпили старого замка, проносясь мимо клюющей носом стражи, обнявшейся с вогнанными в промёрзшую землю алебардами…

Тень шла на запах, на отчётливый запах приближающейся смерти, тянущей к угасающей жизни иссохшую руку, на дурманящий аромат сковывающих тело страха и отчаяния, на лёгкий шлейф первой струйки крови, вытекшей из приоткрытых пересохших губ.

Всё это было, словно в тумане. Замковый двор и заиндевелая, разбитая конскими копытами и грубыми сапогами заснеженная земля. Ведущий к ледяным стенам мост, брошенный надо рвом с замёрзшей водой, и устланная гниющей соломой пустая площадь под открытым небом, где красовался изжаленный тренировочными стрелами мешок. Солнце не показалось из-за горизонта даже наполовину, сонная прислуга только-только бралась за дело, а Белькастро уже плыл над старыми ступенями, изъеденными временем и плесенью — прямо к двери Куницы в одинокой башенке. Он прошёл через её трещины, словно остро отточенный клинок сквозь живую изнеженную плоть. Он выпрямился в полный рост у постели Эгана, и Пурга, прижимавшаяся мордой к безвольно повисшей руке, жалостливо заскулила, поднимая на явившегося некроманта чёрный мокрый взгляд.

— Проклятье, Эган… — прошептал Белькастро, опускаясь на край постели и прощупывая на шее едва различимый пульс, — только продержись ещё немного…

Но Куница почти не дышал.

На его столе, в чём и не сомневался Лис, одиноко стоял тяжёлый опустошённый кубок с несколькими каплями красного вина на самом дне. Чудо, что парень вообще смог добраться до кровати, а не свалился на пол сразу после нескольких глотков, однако это мало чего меняло — Эган был бледен, как гашёная известь. Хотя его глаза сомкнула боль, слёзы всё ещё стекали из покрасневших уголков по вискам, впитываясь в подушку… Трещинки на сухих губах заполнила кровь, проступающие на руках вены почернели. Парень был холоден, как покойник, и Орель ужаснулся этому, едва прикоснувшись к телу, а ведь годы назад на его лице не дрогнул бы и мускул: сколько таких ребят умерло от его ядов в страшных мучениях, умерло прямо на глазах с хлещущей изо рта кровавой пеной?

Некромант знал, что нужно делать. Знал, что сегодня юный Куница не лишится жизни и вернётся с опасного края на ровную дорогу пусть и непростой, но жизни. Орель, не думая ни секунды, разорвал связь между собой и бастардом, и лишь тонкая струйка дыма от сгоревшего пёрышка поднялась в застоявшийся, пропахший агонией воздух. В его руке блеснул стилет.

Первые капли крови из рассечённой почти до кости ладони Лиса совались на посиневшие губы, впитались, словно талая вода в пересушенную землю, сорвали низкий тихий стон боли. Пурга, окончательно потеряв покой, скулила и кружилась по комнате волчком. Некромант бесконечно читал сложные заклинания, жёг травы, лил эликсиры, прощупывал пульс. Он смахивал испарину с трупной кожи парня, он не обращал уже никакого внимания на то, что огненная кровь из пореза пачкала и его самого, и постель, и Эгана — к чёрту эти мелочи, когда жизнь, вдруг ставшая невыразимо ценной, висит на волоске…

Всё заканчивалось. Солнце величаво встало, опалив яркими лучами чистое безоблачное небо над укрытым снегами Севером, старый замок, ветхие дома и оживляющиеся площади, узкие улочки. Дыхание Эгана постепенно выравнивалось, и лишь скатилась по щеке последняя капля противоядия, что вернуло его, жертву всеразрушающей ненависти Кирана, к жизни.

Орель держал его за руку, наблюдал, терпеливо ждал. Прислушивался к звукам. Он понимал, что совсем скоро кто-нибудь обязательно явится, чтобы проверить, как сработал яд, но искренне надеялся, что парень очнётся раньше появления визитёра, и его надежды, кроткие и нежно лелеемые, вскоре оправдались. Лис почувствовал, как его руку сжали в ответ, поймал мутный, до смерти измотанный взгляд янтарно-карих глаз, забыл, как дышать. Всем телом замер.

— Рель?..

— Побереги силы, — тихо произнёс Белькастро, ощутив наконец, что вся калечащая, выворачивающая наизнанку боль оказалась позади. — Ты и без того едва не лишился жизни.

Пурга, услышав голос хозяина, радостно завиляла пышным хвостом, запрыгнула в постель и, лизнув Эгана в щёку, пристроилась рядом, вытягиваясь почти на всю длину кровати. Орель почувствовал, что и сам не отказался бы прилечь — силы окончательно оставили его, и голову разрывало от боли. Нехотя выпустив руку парня, он принялся перетягивать собственную кровоточащую рану, а закончив, жадно приложился к эликсиру, пытаясь прервать изнуряющие мучения. Хотя он был вынужден терпеть боль почти всю свою жизнь, привыкнуть к этой бесконечной пытке ему так и не удалось. Подобное невозможно принять как должное. Подобное будет калечить до самой смерти.

— Рель? — позвал Куница.

— Что такое?

— Прости, что так вышло. Я обещал тебе, что не буду нарываться, а ты снова спасаешь мою шкуру, — Эган был слаб, как слепой щенок, однако нашёл в себе силы, чтобы сесть в кровати, чувствуя, как от изнеможения темнеет перед глазами. — Я… я не хотел, чтобы всё так получилось. Не хотел, чтобы ты резал себя и доводил до такого состояния, чтобы срывался ради меня чёрт знает откуда и чёрт знает куда. Если можешь — прости меня. Пожалуйста…

— Бестолочь.

Больше никакие сомнения не терзали сердце Ореля. Ему было категорически плевать на все те принципы, по которым он жил долгие десятилетия, проведённые в одиночестве и перемежённые лишь бесконечными, ничего не значащими связями с мальчишками, кои приходили и уходили так же бессмысленно и бесследно, как и неприкаянные души, витающие в стенах его поместья. Подавшись вперёд, он крепко обнял бастарда, ощущая грудью его гулкое живое сердцебиение, касаясь пальцами выбившихся из короткого низкого хвостика волос. Всё это было правильно. Было так бесценно, так необходимо здесь и сейчас — на рассвете, рядом с самым нужным и важным человеком. В этот момент некромант впервые за долгие годы чувствовал себя по-настоящему счастливым, ведь Эган, безоговорочно его Эган, мягко обнимал его плечи. От парня восхитительно пахло сеном, собакой и терпким вином. Чернилами и зимними кислыми яблоками.

— Как ты смог? — прошептал Скурта. — Как у тебя получилось вернуть меня к жизни?

— Плох тот некромант, что не умеет бороться со смертью, ровно как и паршив тот изготовитель ядов, который не может составить противоядие к собственной работе.

— Так это…

— Да. Этот яд был перекуплен из моих рук, и как только я найду поставщика, в империи станет на одного покойника больше, — Орель отстранился, вновь поймал взгляд парня, однако сколько бы ни силился, не смог его понять. — Сейчас я прошу тебя лишь о прощении, Эган. Вот, прими это.

Некромант, порывшись в кармане, протянул на перетянутой ладони сверкающий, словно луна, идеальной формы камешек, отражающий мягкий утренний свет. Куница, на мгновение задумавшись, накрыл его рукой. Сжал. Почувствовал, что ткань повязки стала мокрой от сочившейся крови.

— Опускай его в кубок, прежде чем выпить вино, — гораздо тише и глуше сказал некромант, приблизившись к бледному лицу бастарда. — Если… если камень потемнеет, значит, тебя снова пытаются отравить…

— Да…

— … Когда он придёт удостовериться в том, что ты мёртв, скажи, что ничего не почувствовал в вине. Он ещё не раз рискнёт тебя убить, Эган, поэтому прошу: пожалуйста, будь осторожен. Хотя бы ради меня… Чёрт возьми, извини, я…

Белькастро больше не мог бежать от себя. Больше не мог думать, разумно всё это или нет. Он по-прежнему не знал, как бастард примет смерть собственной матери, боялся, что эта правда, это страшное признание, разведёт их по разные стороны навсегда, но будущее лишь только предстояло, а настоящее происходило здесь и сейчас. Не отпуская руки, приблизившись так, что тёплое дыхание уже можно было ощутить кожей, он почти поцеловал его, как вдруг почувствовал палец на собственных губах.

— Он уже идёт, Рель, — шепнул Куница, крепче сжав его руку и заглянув в серебро зимних глаз. — Тебе нужно бежать.

— Набирайся сил, Эган. Восстанавливайся и сразу приезжай ко мне.

— Но как я…

— Это уже моя забота. Пожалуйста, береги себя. Я буду тебя ждать.

Серебряный Лис, открыв окно, исчез всего за мгновение до того, как старая дверь распахнулась, и в ней, встретившись взглядом с живым Куницей, замер один из стражников Кирана. Не сказав ни слова, но фантастически изменившись в лице, он развернулся и спешно удалился под озлобленный рык ощерившейся Пурги, оставив парня в невозможной рассветной тишине — слабого, измотанного до предела, однако будто сияющего изнутри. Теперь он не сомневался в том, что нужен Орелю. Что впервые за долгие годы унижений, всеобщей ненависти и бесконечной борьбы за само существование он встретил того, кому абсолютно наплевать на клеймо бастарда и предрассудки.

И хотя ему казалось, что небо будет оставаться безоблачным ещё очень и очень долго, тучи предстоящих бед появились на нём уже на следующий день, когда Ирида принесла вести о втором придворном чародее Кирана Варезе.

Так на закате дня в замке Скурта появился не кто иной, как Энис Клермон, и Эгану хватило одного лишь взгляда на него, чтобы понять: Чёрный Ястреб не сделает его жизнь проще.

***

…А потом человека, подлившего яд в вино Куницы, нашли на рассвете с перерезанным от уха до уха горлом…

Три дня прошли для Эгана, словно в тумане, и почти всё это время он не вставал с кровати, часто проваливаясь в глубокий сон без сновидений. Больше ни одна живая душа не тревожила его покой, ни один любопытный стражник не заглянул в его комнату, чтобы поддеть злым словом, не заявил о себе куда-то исчезнувший Киран Варезе. Даже Ирида, так часто наносившая ему неожиданные визиты, не почтила его своим присутствием, но, надо сказать, бастард не слишком беспокоился по этому поводу, с благодарностью принимая одиночество и бесценную тишину.

Пурга чутко стерегла его сон, растягиваясь на постели белым облаком, способным ощерить алую пасть в россыпи жёлтых клыков, некромантский камень не превращался из белого в чёрный, а зимнее солнце светило необычайно ярко, бросая сияющие отсветы на тусклые стены комнаты. Куница приходил в себя не так быстро, как желал, однако и хуже ему не становилось, напротив: со временем слабость терзала всё меньше, а позднее вернулся и аппетит. Всё шло своим чередом. Орель был далеко и в то же мгновение невыразимо близко — отголоском прикосновений на коже, теплом на губах, ароматом шалфея и пихты… Будто бы и не покидал его. Будто бы белый сыч не исчезал в рассветных лучах, рассекая крыльями морозный воздух.

— Ох, Рель… — часто вздыхал парень, мечтательно прикрывая глаза и сжимая край одеяла. — Мой серебряный Рель…

Близился полдень.

В дверь не постучали. В дверь нагло вломились, заставив Пургу подскочить на кровати и с рыком оскалиться, а Эгана — схватиться за нож. В комнату, сверкая зеленью взбешенных глаз, ввалился рыжий плут, и не нужно долго думать, чтобы понять: этот неисправимый повеса затаил на внезапно исчезнувшего друга страшную обиду.

— И какого хрена ты тут развалился, княжонок? — рявкнул Меченый Гектор, сопя, как разъярённый бык. — Я который день за тобой бегаю, как ошалелый, а ты, между прочим, ни черта не тянешь на пышногрудую красотку, которая этого достойна!

— Слушай, дружище, тут такое дело… — промямлил Куница, примирительно поднимая руки и натянуто улыбаясь, — понимаешь, длинная история…

— Ну и паршивый же ты пёс, Скурта! Так бы и прибил тебя, как блоху! И что мне с тобой делать прикажешь? В ноги кидаться и скулить о том, как я скучал? Ай… Да чтоб тебя…

Настигнув Куницу всего в пару широких быстрых шагов, Гектор, выругавшись, обнял друга и снисходительно потрепал его волосы, напомнив, что всё-таки он та ещё головная боль. Успокоившаяся Пурга радостно лизнула руку Меченого, доброжелательно гавкнула, завиляла роскошным хвостом. Парень, моментально оттаяв и усмехнувшись, достал из кармана фляжку и передал её в руки бастарда, скидывая сапоги и удобнее усаживаясь рядом. Лучи полуденного солнца превращали рыжину его волос в пламя лесного пожара. Рядом с ним Скурта чувствовал, как силы наконец возвращаются.

— И как ты пробрался сюда мимо стражи? — недоумевая, спросил Куница, откупоривая фляжку и не без наслаждения вдыхая алкогольно-яблочный аромат напитка.

— Точно так же, как и умыкнул пару бутылочек этого роскошного сидра из погреба Кирана, — хохотнул Гектор. — Не задавай глупых вопросов, а лучше выпей-ка хорошенько, братец, и расскажи, что у тебя приключилось? Судя по тому, как сияет твоя морда, своего фокусника ты всё-таки встретил.

— Встретил, — с теплотой произнёс Эган и приложился к сидру, чувствуя на языке горчинку и хмель сочных, выцелованных осенним солнцем яблок. — И знаешь что, Гектор?

— Ну?

— Я действительно люблю его.

Он рассказал. Рассказал обо всём, что случилось несколько дней назад и приковало его впоследствии к постели, едва не лишив жизни. В тот вечер Киран, вопреки старым привычкам, не явился к столу, Ингрит была приятно молчалива, а Арман — приятно болтлив. Ужин подавали на редкость великолепный, от аромата растомленного в вине и травах мяса захватывало дух, и рот мгновенно наполнялся слюной; в глазах пестрило от разнообразия исходящих паром блюд. К тому же, именно в тот день Эган получил первую весточку от обосновавшейся в замке Флориана Катарины — исписанный скачущими в разные стороны буквами клочок жёлтой бумаги, в тайне от всех душ привязанный к лапке нахохлившейся птицы и отправленный сюда, на Грюнденбержские земли.

«Вдали от родных земель дни тянутся неизмеримо долго, но знай, что у меня всё хорошо, и Флориан оказался ко мне очень добр. Однажды я обязательно вернусь, и сейчас прошу лишь об одном: донеси эти слова и до Циары. Я очень скучаю».

Он не мог не выполнить просьбу любимой сестры и нашёл юную фрейлину сразу же, как прочитал записку. Та сидела у окна, укутавшись в рыжий лисий мех, и вышивала — смуглая немая красавица с нечитаемым взглядом абсолютно чёрных глаз. Её судьба была трагична: Юг оставался последним местом, где всё ещё существовало рабство, и именно в этих жарких, выжженных солнцем землях довелось родиться Циаре Тервель. Хотя первые десять лет её жизни почти ничего не омрачало, а служба её семьи у знатного господина была похожа на сказку, всё изменилось, когда добрый хозяин умер и передал всё свое наследство жестокому, как зверь, сыну-изуверу, что превратил жизнь Циары и её родителей в бесконечный кошмар. Побои, унижения, появившиеся клейма на коже — то лишь малая часть всего, что пережила девочка под крышей поместья нового господина.

Они бежали. Разумеется, Тервель не могли больше выносить всех тех страшных мучений, что обрушились на их головы настоящим проклятием, и трудно сказать, что было лучше: продолжать цепляться за жизнь в издевательствах или умереть. Циара единственная, кому позволили выжить в день, когда на телах бежавших заметили рабские метки. Её родителей выловили в трюме корабля, обезглавили и сбросили в море, а саму её, попытавшуюся сбежать в Восточную империю, перебросили на Север, прежде вырвав язык. Её ждала чёрная судьба в борделе, обслуживающем местную солдатню. Циару спас Хольгер Скурта, увидев измождённую, умирающую девочку в руках матросни в старом порту Седого моря.

Время позволило кровоточащим ранам затянуться, а воспоминаниям подёрнуться густым туманом. Служба в замке Скурта оказалась куда лучше всего, что ей удалось пережить, добродушный князь с большим сердцем и широкой душой не причинил ей никакого вреда, окружил заботой. И хотя на мрачном нелюдимом Севере было совсем иначе, нежели на жарком Юге, никогда не видевшим снега, холод белых пустырей и скорбь извечно серого неба Циаре скрасила Катарина. Поначалу внимание девочки лишь пугало её. Тервель боялась, что всё это — всего лишь шутка, всего лишь желание обмануть и причинить боль, но первое же прикосновение сухих губ Рины к её губам — и мягко, и робко, и страшно, украдкой в ночи — развеяло все сомнения, одолевавшие душу южанки.

Они были вместе совсем недолго, прежде чем Рина покинула замок.

Циара верила, что княжна вернётся, вернётся несмотря ни на что, а она будет ждать до тех пор, пока подпирающие небо горы не сотрутся в порошок.

Да, взгляд Циары был отрешённым, безжизненным и нечитаемым. Но он изменился, когда Эган вытащил из кармана записку и вложил её в маленькую смуглую ручку девушки. Развернувшись, он хотел было уйти, оставив фрейлину наедине с собой, но вдруг остановился, чувствуя, как его потянули за одежду.

Тервель прижалась мокрой от слёз щекой к его ладони и поблагодарила от всей души так, как могла — бесповоротно растаявшим взглядом.

Ужин, несколько часов стрельбы из лука на морозе, муштра обезображенного шрамами капитана стражи по имени Имран… Всё шло своим чередом, и ничто не предвещало беды.

Куница вернулся к себе лишь глубокой лунной ночью и не нашёл ничего лучше, чем выпить вина. Он попросту не заметил, что его початую бутыль кто-то подменил ещё на закате солнца. Не заметил, что она стояла в другом месте, а когда приложился к вину и понял, что таким вкус виноградной роскоши быть не может, стало уже слишком поздно. Он лишь нашёл в себе силы на то, чтобы добраться до постели и рухнуть в неё, словно срезанный железным серпом колос спелого ячменя, а потом — словно в тумане. Страшные видения, ужасающая боль, вкус крови на губах, агония последних минут жизни и ОН — явившийся в последний момент Серебряный Лис, вновь вырвавший его из холодных объятий смерти.

Его мягкие прикосновения. Его тихий вкрадчивый голос, в котором слышались отчётливо беспокойство и страх. Его безупречный аромат и ощутимый всем естеством вкус губ — не распробованный, но сводящий с ума даже мыслями о нём.

Белькастро исчез, но у Эгана не было сомнений в том, что их встреча состоится уже очень скоро, и всякий раз, когда он думал об этом, его тело горело в огне, а перед глазами плыла будоражащая муть. От одного образа Ореля, всплывающего в сознании, у бастарда поджимались пальцы ног, а по коже бежали мурашки. От одного лишь его имени во рту мучительно пересыхало.

— Ну и ну, брат, — присвистнул Гектор. — Давай в следующий раз без вот этих подробностей, идёт? От одной мысли о том, как ты чуть ли не лижешься с ним, меня начинает подташнивать, знаешь ли. Походу, умом ты из-за него и правда тронулся, но тебе не кажется всё это странным?

— То, что я тронулся из-за него умом? — поднял бровь Эган. — О, дружище, любой бы попрощался с головой!

— Я о яде, болван!

— А что яд?

Гектор посмотрел на него почти с сожалением. Хлебнув из фляжки и покачав головой, парень нахмурил огненные брови, потёр зажившее клеймо и задумался: насколько вообще нужно любить человека, чтобы не видеть дальше собственного носа? Он ошибался. Куница всё понимал. Всё видел.

— Слушай, я думал об этом, — наконец сдался бастард и горько вздохнул. — Десять лет назад мама точно так же выпила вина, но в отличие от меня к жизни не вернулась. Говорят, на Севере много некромантов. Немало среди них найдётся и тех, кто умеет изготавливать яды. Более того, Гектор, он даже не пытался скрыть того, что я едва не умер от его состава, но…

Меченый не перебивал. Слушал. Вновь поднял на самого близкого, горячо любимого друга посерьёзневший взгляд извечно лукавых зелёных глаз.

— Но я всё ещё надеюсь, что он не причастен к её смерти, а если это и так, я… Я не знаю всей правды. Это было давно. Я хочу ему верить, Гектор…

Они просидели ещё долго, и вскоре скорбь вновь покинула сердце бастарда. Казалось, с каждой минутой, проведённой рядом с другом, Кунице становилось легче, а силы наполняли тело, заставляли кровь закипать, бурлить в жилах огнём жизни и молодости. Минул солнечный полдень, пламенное светило принялось медленно опускаться к линии на западе, а когда приблизился вечер, и друзья собрались выбраться до ближайшего трактира, когда уже покинули замковый двор, выйдя к площади с поспешно собирающимися лавочниками — услышали оживлённый гомон.

— Это что ещё за дрянь? — фыркнул Меченый. — Убили кого-то или ворёнка за шиворот цапнули?

— Не ворчи, — отмахнулся Куница. — Пошли-ка, посмотрим, что за ворят там убивают.

Когда же они пробились сквозь оживлённую толпу стражников, последних покупателей, зевак, раскрасневшихся на морозе детишек и ветхих стариков, Эган не поверил собственным глазам и замер на месте, не в силах пошевелиться. Гектор, ошеломлённый не меньше, чем друг, пришёл в себя гораздо раньше и, не скрывая восторга, перехватил лишённого всадника жеребца под уздцы, прикоснулся к породистому носу, провёл рукой по вздрогнувшей шее. Животное было безупречно. Безупречно настолько, что казалось сказкой, ожившей среди серой пустеющей площади в снегу.

Караковый, лоснящийся шёлком, изумительно сложенный жеребец был самым красивым из всех коней, что доводилось видеть Мечерному Картёжнику. Высокий в стройных ногах, с угольным хвостом до бабок, с такой же угольной вычесанной гривой, лежащей на крепкой шее роскошным полотном, он плясал на месте, как морское чудовище, и, казалось, в своей пляске почти не касался заснеженной земли аккуратными копытами. Богатая сбруя горела серебром. Кроваво-красный вальтрап* лежал под великолепным седлом из чёрной кожи, где и нашлась короткая записка. Гектор не церемонился. Он без раздумий развернул бумагу, прошёлся по тексту и, усмехнувшись, протянул записку Эгану:

— Кажется, твой хвалёный возлюбленный смыслит в том, как красть мужские сердца.

А бастард едва чувств не лишился, прочитав всего пару слов. Слов, заставивших его сердце бешено застучать в груди.

«Мараг* привезёт тебя в поместье, едва ты пожелаешь этого. Я не могу назвать цены, способной искупить всю боль, что я причинил тебе в ту ночь, поэтому прошу, Эган, не откажись от моего подарка.

Я буду ждать тебя.

Господарь Перекрёстков, Орель Белькастро.

Рель».

— Долго ещё будешь так стоять? — ехидно усмехнулся Гектор, подводя гарцующего, всхрапывающего жеребца к бастарду. — Давай. Он ждёт тебя.

— А как же…

— К чёрту этот трактир, дружище. К чёрту всё. Будь сегодня с ним.

И Эган, не сдержав улыбки, приложил ладонь к бархатным ноздрям Марага, принимая из рук Гектора поводья. А после — лишь свист морозного ветра в ушах и опускающиеся на сонный Север бескровные сумерки…

Комментарий к Глава семнадцатая: «Наперегонки со смертью»

* — в эпиграфе слова из песни Тэм Гринхилл «Бесконечный спор с судьбой».

* «…Он готов был без раздумий отдать всё, что имел» — перефраз строчки песни Мельницы «Изольда»: «Отдашь ли ты всё, что имел, за её любовь, мой серебряный?».

*Вальтрап — ткань, подкладываемая под седло на спину лошади. Он же чепрак, по́тник.

*Мараг — снова отсылочка к циклу «Ночные странники» Линн Флевеллинг. Марагом звали одного из псов Серегила Корита. Второй носил имя Зир, и я уже использовал его ранее.

Чувствуете повышение градуса?)

========== Глава восемнадцатая: «Мой серебряный» ==========

«Берегами дальних морей,

Бесконечными дождями в алых шелках-парусах,

Беспощадными врагами в жарких боях за любовь,

За её любовь, мой серебряный.

За морями ты сыщешь её, за холодными волнами.

Небо темнеет от стрел за холодными глазами.

Отдашь ли ты всё, что имел, за её любовь,

Мой серебряный?»

Казалось, Вихт задремал, и в абсолютной глуши, что накрыла некромантский замок, лишь едва-едва слышалось его поверхностное дыхание.

Его каштановые волосы, обыкновенно заплетённые в по-девичьи длинную косу, были распущены и лежали на светлой подушке тёмными шелковистыми змеями, а одежда, роскошный малахит и мрачный уголь, валялась на полу в полном беспорядке, мешаясь с одеждой некроманта. Яркие отметины и налитые кровью полосы от ногтей на белой коже, мерное, лишь недавно восстановившееся дыхание, прикрывающие обнажённое тело соболиные меха. В комнате — терпкий аромат вина, благовоний и дух приближающейся к концу ночи, рассеивающейся, словно волшебный сон. Изумительную тишину замка не нарушали даже вездесущие мыши. Хантор придвинулся ближе, вжимаясь лицом в вихтовы волосы и прикасаясь к прохладной коже.

— Ты думаешь так громко и отчаянно, как будто кто-то кричит «пожар», — тихо усмехнулся Заклинатель Духов, поворачиваясь к некроманту лицом. — Перестань ходить вокруг да около, мой дорогой друг. Ты же знаешь, что можешь спрашивать меня о чём угодно.

— Ты ведь помнишь, как говорил о вальдэгорском мальчике? — тут же задал вопрос Вулф.

— Я помню, как твой прадед впервые свалился с пони и выбил себе передний молочный зуб, оставаясь щербатым до одиннадцати лет, — с насмешкой кивнул Вихт. — Разумеется, я не забыл.

Хантор отвёл взгляд, снова вспоминая столичный эшафот и совсем ещё юного парнишку, что слушал свой приговор вместе с двумя головорезами с косой саженью в плечах и налитыми кровью глазами. Каким он был, этот ребёнок, играючи обокравший самого имперского казначея? Этот не потерявший сволочной перчинки во взгляде темноволосый тощий голодранец, стойко переживший первые пытки в вальдэгорской темнице? А может быть, городское правосудие отказалось от месяца заключения с последующим повешением, и он уже мёртв? Может, его жизнь, только-только начавшаяся, оборвалась так рано, и в мёрзлой земле уже лежит юное тело… Слишком много вопросов. Слишком много мыслей, что разрывают голову роем диких пчёл.

— Что если я поступил неправильно? Тот мальчишка… он был не таким, как все. Подобные ему ребята идут на эшафот в слезах и с дрожью в коленях, а он точно смеялся в лицо самой смерти и предлагал ей поиграть… Я думаю об этом с того самого дня и никак не могу найти покоя. Я… я устал быть один, Вихт, однако уверен: своё спасение мне удастся найти лишь в том юноше из пророчества. В том вальдэгорском узнике.

— О, так моя скромная компания тебя уже не удовлетворяет? — Асельф говорил без обиды в голосе, но и сарказма в его словах уже не слышалось. Хотя, по большому счёту, ему было безразлично, с кем спать, без сомнений, Хантора он выделял на фоне прочих мужчин и отдавал ему безоговорочное предпочтение. У него были причины. Дело не только в имперской крови и безупречной внешности.

Вулф ничего не ответил. Перевалившись на спину, он стал рассматривать тёмный потолок, становящийся всё более светлым с каждой минутой. Близились мрачные утренние сумерки. Заклинатель, тихо выдохнув и потерев саднящие виски, опустил голову на голую грудь некроманта и принялся пропускать его белые волосы сквозь пальцы — как шёлковые ленты. Всё решительно портилось и шло коту под хвост. Они оба чувствовали это даже кожей.

— Ты слишком много думаешь, мой безупречный, тебе не кажется? Сам Блэйк сказал тебе о том, что подобных ему крысят вешают в Вальдэгоре каждый день, я ведь правильно расслышал его слова?

Хантор вдруг напрягся всем телом, нервно сжал край мехового покрывала. Неужели он всё видел и был рядом в тот момент? Неужели слышал их разговоры и чувствовал всё то, что он испытывал по отношению к старому другу? Выходит…

— Так ты был уверен, что я не присматривал за тобой? — поднял бровь Заклинатель Духов. — Не видел, как ты глядел на Ифрита? Неужели ты настолько отчаялся в своём одиночестве, что готов был броситься в ноги зверю Реввенкрофту, который содрал бы с тебя живьём кожу за подобные фортели? Неужели твоё сердце болит настолько, что ты думаешь о том малолетнем оборванце?

— Вихт, послушай, я…

— Я почти ничего не чувствую, Вулф, — прервал его тысячелетний юноша. — Не чувствую боли, разочарования, страха, холода и тоски. Но я не понимаю, почему ты провоцируешь и меня, и судьбу. Это калечит моё старое сердце, Могильщик. Ты единственный, кому я пророчил чёрным по белому, ясно, как погожий день, без присказок и театральной мишуры. Но тебе по-прежнему мало.

— Асельф, пожалуйста… — Хантор попробовал взять его за руку, но Вихт уже поднялся с кровати, натягивая на тело одежду. Было непривычно видеть его таким — лишённым саркастических замечаний, хмурым, словно небо перед грозой, потерянным.

— Я дал тебе то, чего не давал никому, — встретился с ним взглядом Заклинатель, и некромант почувствовал животный страх перед тысячелетним юношей. — Я дал тебе самого себя. И знаешь, что? Я рад, что тот вальдэгорский юнец будет разбивать твоё сердце раз за разом.

Тогда ещё Хантор ничего не знал. Почти не верил пророческим словам или же попросту отказывался верить в них… Он не ведал, что в одну звёздную ночь действительно встретит своего ученика, что тот вытрясет из него всю душу и заставит его, более чем столетнего некроманта, не раз рыдать в подушку, словно малолетнюю девчонку. Не знал искусник монарших кровей, сколько боли его ждёт впереди, прежде чем тот мальчик вырастет в мужчину, готового отдать за него все богатства мира. И хотя Вихт действительно прорицал без кружева загадок редко, на этот раз не сдержался.

— Ты будешь любить его, Вулф. Будешь любить его так, как не любил никого, а он не перестанет вытирать о тебя ноги, изменять и лгать. Я вижу кровь на твоих запястьях и чувствую её запах. Вижу боль. А теперь… — Вихт защёлкнул на сапоге последнюю пряжку и, выпрямившись, отбросил волосы на спину, — прощай. Мы ещё не раз увидимся с тобой, Хантор, и первая встреча наступит уже очень и очень скоро. Ты найдёшь мальчика. О его приходе тебе расскажут мёртвые. Но если ещё хотя бы раз прикоснёшься ко мне, это будет последним, что ты сделаешь в жизни. Всего доброго.

И Заклинатель Духов исчез, как прекрасная картинка.

Исчез, оставив в душе Вулфа лишь черноту, страх, отчаяние и ненависть к самому себе, блестящую на светлых глазах солью навернувшихся слёз.

— Что я наделал…

***

Когда Мараг остановился перед самим поместьем, мотая породистой головой и обметая изумительным хвостом стройные ноги, в сердце Эгана постучались сомнения. Он почти не верил тому, что спустя неполные три месяца их бесконечной северной зимы, спустя кровоточащие, чёрные, полные горя недели погони за тенью некроманта вновь оказался здесь, перед этими самыми стенами, что когда-то показались ему ветхой покосившейся хибарой. Среди тёмного древнего леса здание возвышалось двухэтажной мрачной сказкой, наполненной призраками и человеческими останками, но теперь его не пугало это. Единственным, что заставляло Эгана чувствовать, как сжимается сердце и холодеет душа, был сам хозяин поместья, и трудно сказать, какие эмоции в действительности испытывал в тот момент спешивающийся с коня Куница.

Близился вечер. Солнце медленно опускалось к полосе горизонта на западе и заставляло высокие деревья полыхать в пожаре огненного света, обжигающего кожу зимним холодом. Птицы, щебетавшие в ветвях весь день, постепенно смолкали, и лишь чопорные вороны, занявшие крыши поместья, тихо хрипели, переминаясь с лапы на лапу и топорща угольные перья. В остальном — невероятная, всепоглощающая, сковывающая само нутро глушь. И аромат снежных роз, безупречное благоухание, наполняющее морозный воздух отзвуками летних звёздных ночей…

Он спрыгнул в снег, оправляя тёмный короткий кафтан на меху, перекинул поводья через голову коня, замер на месте, не решаясь идти вперёд — ворота были закрыты на замок, а во дворе поместья не сыскалось ни единой души — живой или мёртвой. Мараг, фыркнув и плотно прижав уши, подтолкнул нового хозяина мордой в спину, заставляя идти вперёд. Куница нахмурился:

— Какого чёрта, а? Прикажешь лезть через ограду, чтобы он принял меня за вора снова? Что за своенравная ты скотина!

Но лезть через ограду не пришлось. Эган вздрогнул, услышав звук медленно открывающейся двери, а потом увидел его — Серебряного Лиса, появившегося на пороге поместья и щёлкнувшего пальцами. По этому щелчку оковы упали в снег с приглушённым лязгом, заставившим воронов встрепенуться; ворота плавно раскрылись, оставляя на белом заиндевелом покрывале ровный след. Лис прошёл вперёд, остановился в нескольких шагах от бастарда. Всё это было похоже на сон.

— Здравствуй, Эган. Я рад видеть тебя здесь.

— Рель…

Белькастро был как будто немного другим. Будто былой лёд и извечная отстранённость необратимо покидали его, оставляя в точёных чертах лишь смутные тени некромантской сущности. Белая, как саван, кожа, огромные серые глаза, горящие усталостью и в то же время искренним теплом. Пепельный перламутр серёг, слабо поблёскивающих в ушах аккуратными капельками, роскошь каштановых волнистых волос, заплетённых в низкий хвост, и, видят Боги, Эган отдал бы жизнь за блажь распустить их, утонуть лицом в их шелковистой тяжести. Платина колец на тонких пальцах, длинный, в пол, серый кафтан, шитый серебряными лилиями, подбитый горностаевым мехом и перехваченный поясом из чёрного бархата в талии — едва ли не такой же тонкой, как у девушки. Он казался призраком на фоне снежного полотна. Призраком, который сделал первый шаг и, поймав янтарно-карий взгляд Куницы, обнял его за плечи.

— Пойдём. Мороз крепчает.

— А как же…

— О Мараге позаботится Ханс. Ну, вперёд, — отстранился Лис и опустил ладонь на спину бастарда. — Я слишком долго ждал тебя.

В поместье царил былой полумрак, и в сгущающихся сумерках опускающегося на Север вечера свечи, казалось, горели с каждым мгновением всё беспокойнее и ярче. Эган не чувствовал страха перед тем, что видел. Рядом с Орелем его не пугали ни призраки, то и дело беззвучно просачивающиеся сквозь холодные стены, ни загадочные тени на потолках, интригующие воображение, ни бесконечные пляски коварно скалящихся скелетов с печальными новопреставленными, вытканные на тёмных гобеленах. Канделябры с костями, человеческие черепа на тяжёлых полках, дорогие фолианты, окованные золотом и драгоценными камнями, панорамные окна, наглухо задёрнутые шторами цвета струпьев бычьей крови, портреты давно уже мёртвых людей — всё это выдавало некромантскую сущность, но уже не нагоняло страха. Рядом с Белькастро Эган не побоялся бы войти и в полыхающий дом.

— Этот человек… — Куница вдруг остановился напротив пары портретов, отличающихся особым богатством и масштабами. — Я никогда не видел его, но изображение кажется мне знакомым.

С полотна на него смотрели двое. Мужчина и женщина. У женщины, облачённой в малахит и хризопраз*, были яркие рыжие волосы и не менее яркие глаза цвета дягиля*, а тонкую белую шею украшала тоненькая нефритовая змейка, вытянувшая алый раздвоенный язычок. Мужчина же, заставивший Эгана остановиться перед затянутым в тяжёлую раму полотном, пугал всей своей сущностью, в частности — леденящим душу взглядом чёрных безжизненных глаз. На его плече сидел белоснежный красноглазый ворон, зло нахохлившийся и опасно приоткрывший клюв. И хотя портреты были разными, как чёрное и белое, казалось, в них всё же есть нечто общее.

— Он был бы счастлив знать, что даже его изображение ввергает людей в немой ужас, — натянуто улыбнулся Орель, заметив, как изменилось выражение лица бастарда. — Поговаривают, уже много лет неспящих детей пугают Белым Духом, пожирающим невинные души, и если это правда, то и тебя кормили этой сказкой, не так чтобы далёкой от истины. Аделард Кассиндер и Лоретта — одни из самых почитаемых среди некромантов-северян, и именно им я обязан тем, кем являюсь сейчас. Лоретта Беривой-Кассиндер готовит лучшие яды в империи, и горе тому, кто получит хотя бы каплю её снадобья на язык, а Белый Дух по сей день крадёт души точно так же, как и легендарный Вихт.

— Я всегда думал, что Вихт — всего лишь сказка. Ещё более невозможная, чем Белый Дух и его ворон, приносящий ночные кошмары на собственных крыльях.

— Будь Вихт всего лишь сказкой, Северу спалось бы куда спокойнее, — ответил Орель и щелчком пальцев раскрыл дверь. Ароматы, наполнявшие комнату, дурманили разум.

Куница лишь на несколько мгновений увидел девушку, прислуживающую у стола, но этого хватило, чтобы понять: в прошлый раз он встретил другую. Вместо обезображенной ужасающим шрамом служанки последнюю свечу, вставленную в искусно выполненный канделябр, зажигала приятная лицом особа с отчётливым ехидством в глазах. Стоило дверям раскрыться, как она спешно удалилась, ничего не сказав хозяину, но оценивающе взглянув на бастарда и открыто усмехнувшись. Орель никак не отреагировал на это, а вот Киран наверняка вышвырнул бы её на улицу за подобные вольности. Каков он в самом деле, этот молчаливый некромант? Что вообще творится в его душе и есть ли в ней место милосердию, человечности?

Но с ним оказалось просто. Просто, как с Гектором, Катариной, как с Иридой Блайс. На поместье уже опустилась глубокая ночь, коты, растянувшиеся у камина, сладко дремали, тихо посапывая, а Белькастро разливал вино и говорил. Говорил, кажется, больше, чем за всё время, что бастард его знал — и это согревало его душу сильнее, чем восхитительный напиток, оставляющий терпкое послевкусие и приятно кружащий голову, подрумянивающий щёки. Он впитывал каждое его слово — о том, что он не помнит ни собственного имени, ни настоящей семьи, о том, как он был похоронен заживо, но солнце нового дня встретил, переродившись в совсем иную сущность. О юношеских годах, сгорбленных слепнущим мучеником над пыльными свитками и тяжёлыми книгами, о вкусе яда на языке, о боли, мыслях о смерти, приходивших в голову каждую бессонную ночь. О наказаниях Аделарда и войне, опалённой чародейским пламенем, пропахшей жжёной плотью и солью слёз, о том, что когда всё было кончено, с талой водой из холмов, где боле не росла трава, вытекала едкая кровь*. Он не таил ничего. Ни истории встречи и жизни с Риганом, ни предательства Эниса, переросшего во вражду на долгие годы. Орель был раскрытой книгой. Казалось, он держал в себе это уже много лет, и бремя невысказанного сдавливало его грудь неподъёмным валуном.

— Энис опасен, — наконец сказал Лис, отпив вина и заглянув в янтарно-карие глаза Куницы. — Опасен в своей непредсказуемости и елейности слов. Ублюдок всадит нож в спину с улыбкой на лице, так что будь с ним осторожен.

— Ты всегда говоришь мне быть осторожным, — усмехнулся Куница, чувствуя, как от выпитого внутри разливается жар, а ноги медленно немеют.

— У меня есть на это и право, и причины.

Эган смутился. Без сомнений, он любил его и готов был кричать об этом на весь мир, но каждое слово, наполненное хотя бы отзвуком взаимности, крупицей истины, заставляло его сердце биться чаще. Он боялся разрушить то, что создавалось таким трудом. Его пугали даже мысли о том, что эта идиллия, хрупкая, словно нежные крылья бабочки, может разрушиться.

— Рель, я… — Куница отвёл взгляд. Тепло, согревающее кровь, превратилось в лесной пожар. Он всё ещё боялся. — Та служанка. Со шрамом. Что с ней?

— О, уже подумал о том, что это моих рук дело? — поднял бровь Белькастро.

— Нет, — честно солгал Эган. Некромант сделал вид, что не заметил.

— Сейчас её здесь нет так же, как и малышки Филиппы. Я понимаю твои опасения и страхи, Эган. Любой бы усомнился в самой моей сущности. За сто тридцать семь лет я совершил много чёрных дел, но, поверь, среди некромантов я белая ворона.

Чума потянулась, зевнула. Очередной призрак проплыл по комнате, оставив на холодной стене ещё более холодный след. Время давно перевалило за полночь, но, Боги, как этого было мало!

— Антея Рандан была любовницей местного барона и ближайшей служанкой его благоверной супруги. Кажется, они действительно любили друг друга, раз Антея понесла от достопочтенного вельможи ребёнка, но страшен гнев женщины, узнавшей об измене, и я искренне не желаю тебе познать его. Обезумевшая от ярости баронесса, пронюхавшая о вероломстве муженька, плеснула кипятком в лицо Рандан, а потом вышвырнула её умирать прямо на мороз. Разве что псов не спустила.

— А потом?

— Потом? — Орель ненадолго задумался, заглянул в опустевший бокал, налил ещё. — Я проезжал мимо и увидел её, умирающую от холода и ожогов, лежащей у дороги прямо в снегу. Я не чудовище, Эган. Я умею сочувствовать и протягивать руку помощи. Вернуть ей красоту было не в моих силах, но я дал ей всё, что мог. Крышу над головой. Тепло. Будущее для дочери. Я не могу иметь детей, как и любой некромант, чародей, друид, но, видимо, что-то взыграло. Филиппу я люблю до безрассудства. Теперь она учится магии у Ригана, и, видят Боги, лучшего для неё трудно было найти.

— И даже отдав так много, ты остаёшься один, — почти неслышно прошептал Куница, однако Белькастро услышал. Поднял взгляд. Отставил наполненный вином бокал.

— Но ты сейчас здесь. Я могу спросить тебя?

— Ты можешь не спрашивать разрешения.

— Тогда, в ту ночь, когда ты умирал от яда… Если бы стражники не пришли удостовериться в твоей смерти, ты бы оттолкнул меня?

Эган чувствовал, что догорает, и лижущий тело огонь безумного влечения к некроманту уже превратил белые кости в рассыпающуюся чёрную золу. Он взял его за руку, и хотя ему казалось, что она должна быть холодной, та оказалась тёплой и мягкой. Мягче был даже серый взгляд, поначалу видевшийся талым весенним льдом. Всё было иначе.

— Я гнался за тобой эти месяцы не за тем, чтобы отталкивать, Рель.

Некромант высвободил руку, вышел из-за стола. Он сделал всего пару шагов и замер перед бастардом, чувствуя, как туман в голове становится всё более плотным. В его сознании осталась лишь одна-единственная мысль, и он больше не хотел сопротивляться ей, искать оправдания, бояться, что и в этот раз им кто-то помешает. В свете каминного огня, потрескивающего поленьями, сыплющего яркими искрами, карий омут бастардовых глаз казался лишь темнее, но янтарный оттенок начинал играть новыми красками и походил на сияние драконьего взгляда. Орель опустил руки на его шею, ощущая бьющуюся в артерии жизнь, склонился ниже. От запаха вина, кожи, морозного ветра и чернил на кончике пера голова шла кругом. Он спросил в последний раз:

— Ты понимаешь, чего хочешь? На что подписываешься, связывая со мной свою жизнь? Ты многое не знаешь обо мне. Не знаешь, сколько крови на моих руках. За мной ходит смерть, Эган. Яд…

— Да плевать мне на это, Рель.

И он коснулся его губ, ощущая, как внутри всё переворачивается. Ему действительно было плевать — плевать на всё. На то, что его смерти хотел и Киран, и Энис, на то, что он уже много раз едва не погиб, и его жизнь, наполненная бесконечным чувством неразделённой любви, на месяцы превратилась в истинный кошмар. Но теперь, прямо сейчас, в этот самый момент, который будет сниться Эгану ещё много-много ночей, всё было по-другому. Страхи, сомнения, боль — они исчезли, как осенний туман в золотистой роще на самой заре. Бесследно. Он вдыхал его аромат — вино, шалфей и пихту. Он прикасался к его волосам — струящемуся сквозь пальцы каштановому шёлку. Целовал его, ощущая терпкий вкус, целовал глубоко, долго, мучительно медленно, растворяясь в нахлынувших неподъёмной волной чувствах. Безрассудно, безумно, волшебно*.

Рель прижимался к нему почти всем телом, сидя на коленях; он слышал, как ошалело стучат их сердца, пробивая грудь, как в венах бурлит раскалившаяся до невозможного кровь. Он чувствовал скольжение языка, осторожные укусы, то, как его губы сжимали, отпускали, вылизывали, оставляя мокрый след, как целовали вновь, как пальцы путались в волосах, как развязали чёрную ленту, распуская каштановое полотно. От прикосновения губ к шее его сердце пропустило удар. От руки, переместившейся на бедро, оно забилось вновь, и он совершенно терялся в ощущениях, будто всё происходило в первый раз. Волнующе и безумно. Пальцы Эгана расстегнули первые две пуговицы на его рубашке, почти невесомо коснулись груди. Он смотрел в глаза некроманта взглядом, который спрашивал. И просил.

Сейчас Орель готов был позволить ему всё на свете. Одно лишь слово — он даст добро. Он не мог держать себя в руках, не мог унять мелкую дрожь во всём теле. Ощущения близости пьянили куда сильнее вина, и Лис вновь прижался к губам бастарда, развязывая петли рубашки на его груди, но…

Но мысль о смерти Ариадны ударила в голову, словно оглушительный раскат грома. Он почувствовал, как в его груди что-то сжалось, как перед глазами моментально почернело.

— Рель, чёрт возьми, у тебя кровь!

— Ах, да… Пустяки… Это… это бывает, прости. Мне нужно отойти… проклятье… — Орель был не в себе. Его шатало на подкашивающихся ногах, а кровь лилась из носа на грудь, капала на пол, въедалась в камень жирными пятнами. Эган было протянул ему руку, но некромант отрицательно качнул головой, прижимая к лицу ткань. — …Фабьен проводит тебя до спальни. Не беспокойся… это нормально… чёрт, гори оно всё… где же флакон…

Опешивший Эган сидел на месте, сжимая в пальцах чёрную ленту, и смотрел вослед исчезнувшему некроманту пустым взглядом до тех пор, пока служанка не появилась в дверях и не попросила идти следом. На все вопросы касательно Ореля она была не в силах дать ответы. «Так бывает», — лишь говорила она и отводила взгляд.

«С ним всё в полном порядке…»

Они так и не уснули до самого утра.

Эган — от сводящего с ума страха и всё ещё пьянящего ощущения губ некроманта на своих губах.

Лис — от всепожирающей ненависти к самому себе за правду, которую он вновь не смог сказать.

Но рассвет столкнул их вновь — в минуты, когда дорога звала в обратный путь, Мараг беспокойно рыл изящным копытом снег, а Белькастро больше не мог избегать разговора. Это должно было случиться, и лишь Богам известно, что страшнее: правда, сказанная самим некромантом, или лживые сплетни, услышанные по горькой случайности…

— С тобой точно всё в порядке? — спросил Эган, запрыгнув в седло. — Выглядишь, честно говоря, неважно.

— У меня аллергия на магию, а в последнее время приходится обращаться к ней всё чаще, — ответил Лис не без доли лжи. — Видимо, новый побочный эффект… Пустяки.

— Как знаешь… Что же, думаю, мне пора. Спасибо, Рель. Спасибо за всё.

— Стой.

Орель перехватил поводья Марага, нервно и рвано выдохнул, взял бастарда за руку, узнавая на запястье собственную чёрную ленту. В его глазах отчётливо читался страх, и Эган, кажется, начинал понимать, к чему идёт дело. Отчасти он ждал. Отчасти — боялся не меньше. И когда некромант начал говорить, его опасения обрели жизнь. Ударили в самое сердце. Едва не выбили из седла.

— Я больше не могу скрывать, Эган. Чёрт возьми, не могу! Десять лет назад… десять лет назад твоя мать выпила яд, который я изготовил собственными руками.

— Рель…

— Дай мне закончить. Прошу, выслушай. Десять лет назад Ингрит обратилась ко мне за помощью и оплатила очень дорогой заказ. Я не думал. Не думал, так же, как и всегда. Моё дело — некромантия и яды, Эган. Будь у меня возможность, я бы продал его снова, я не знал, что встречу тебя спустя эти годы, что позволю подойти ближе, что буду чувствовать… Не спать ночами, беспокоясь за твою жизнь, считать часы до встречи, хотеть… Быть готовым бросить к твоим ногам весь мир!.. У меня никогда не было семьи, но, клянусь, я бы отдал всё, чтобы вернуть тебе мать. Не яд убивает человека. Человека убивает тот, кто льёт его в вино. Это то, что я должен был тебе сказать, — прошептал Лис, прижимаясь губами к руке бастарда. — Это то, о чём я писал тебе, но не мог решиться. Если ты захочешь моей смерти, я… я пойму. У тебя есть на это право.

Эган поменялся в лице. Побледнел. Осторожно высвободил руку. Взглянув в глаза некроманта, он понял, что ни секунды не сомневается в его словах и безоговорочно верит. Он догадывался и раньше, но теперь, услышав всё это именно от него… Куница не знал, как реагировать. Он едва держал себя в руках.

— Спасибо за правду, Орель. Я… Мне нужно побыть одному. Прощай.

И вскоре Мараг скрылся на горизонте, лишь оставив на снегу глубокий след, а Лис чувствовал, как к горлу подступает ком. Он не думал ни о чём. Совершенно спокойно развернулся, прошёл в поместье, направился к себе и…

И зеркало, занимавшее почти всю стену, с оглушительным звоном разбилось, разлетевшись от удара канделябра на тысячи бритвенных осколков, а Орель, с хрустом сжавший стекло голыми руками, простонал от боли — не физической. Душевной.

Он заперся в комнате и больше не издал ни единого звука.

Он не выходил несколько долгих, безумно длинных дней, беззвучно роняя слёзы, что сжигали кожу дотла впервые за многие десятки прожитых лет.

Комментарий к Глава восемнадцатая: «Мой серебряный»

* — в эпиграфе строки песни Мельницы «Изольда», которые во многом повлияли на саму задумку Вальса.

*Хризопраз — полудрагоценный поделочный камень. Я использовал его здесь для контраста: рядом с насыщенным малахитом хризопраз выглядит очень приглушённым, светло-зелёным.

*Дягиль — растение яркого зелёного цвета. Много лет назад вычитал сравнение оттенка глаз с дягилем в романе «Анжелика» авторов Анн и Серж Голон: D

*Я неспроста написал о том, что после войны по весне вместе с талой водой из холмов текла кровь. В это не так просто поверить, но я читал в нескольких хороших статьях о подобном. В первые годы после Сталинградской битвы из холма, носящего сегодня название Мамаев курган, действительно весной текла кровь, смешанная с талым снегом.

*Безрассудно, безумно, волшебно — цитирование.

«…Нелепо, смешно, безрассудно, безумно, волшебно.

Ни толку, ни проку, ни в лад, ни впопад совершенно…» — слова песни волшебника из х/ф «Обыкновенное чудо». Очень люблю эти строки.

========== Глава девятнадцатая: «Дорогами мёртвых» ==========

«Когда приходит время спать, я прячу под подушкой руки.

Мне просто остаётся ждать и озябшие пальцы дыханьем греть.

Я знаю — некуда бежать; не скрыться, не спастись от муки.

Холодная моя кровать — это место, откуда я должен смотреть…

Смотреть на белые лица, на хрупкий иней на ресницах,

Не думать, не шевелиться; не верить, не сожалеть!

…

Каждую ночь я вижу мёртвых людей!»*

Вулф редко вспоминал о прошлом.

Нет, он никогда не горевал о том, что был лишён права на императорский престол и корону, над ним не довлели сожаления, что он, получив однажды смертный приговор, навсегда был оторван от сомнительного счастья быть обязанным взять в жёны изысканной красоты особу монарших кровей и оставить после себя кучу наследников. Мало счастья Хантор видел и в том, чтобы после прожитых в войнах и внутриполитических распрях летах и зимах умереть от подагры* лет в сорок пять и с того света наблюдать за бойней десятка сыновей, рвущих друг другу глотки за блажь сидеть на отцовском троне. Вулф и без титула был сказочно богат, а будучи чародеем, не знал болезней и едва тянул на тридцать в свои сто двадцать семь. Он редко вспоминал… Ему было физически больно возвращаться сквозь скоротечно ушедшие годы к тем дням, когда его наставник, Рэгинн Лаэрт Лоэнгрин, был жив. Был рядом.

Всё шло по кругу.

Они были похожи как две капли воды абсолютно во всём.

Глаза цвета бледного зимнего неба в ясное морозное утро и светлые, почти белые, волосы. Благородная кровь в жилах, природная грация и непоколебимое обожание к мужчинам. Некромантия, запах разложения и череда бесконечных неудач, а главное — Вихт.

Когда Рэгинн услышал предсказание Вихта, ему было всего сорок лет — абсолютное ничто по некромантским меркам, чудесным образом сочетающееся с великолепными способностями и фантастическим талантом. Поражая своим исключительным мастерством вкупе с истинно имперской внешностью, несостоявшийся наследник престола Восточной империи быстро получил расположение Заклинателя Духов точно так же, как и должен был получить его спустя долгие десятилетия сам Хантор Вулф. Милость и интерес Вихта стремительно переросли в частые встречи под полной луной, встречи — в бесконечные ночи, проведённые вдвоём, а после…

…Через много-много лет, захлёбываясь собственной кровью, превращающей белизну волос в алое полотно и пузырящейся на губах, прикасаясь скользкими, обагрёнными руками к лицу обезумевшего от горя ученика, Рэгинн поведал Хантору о том, что однажды именно Вихт напророчил их встречу, о которой расскажут мёртвые. В одну из зимних ночей тысячелетний юноша, взяв его за руку и заглянув с мягкой усмешкой в светлые глаза, говорил о вальдэгорском наследнике, вокруг шеи которого уже обвивается верёвка. Рассказывал о грядущем долгом наставничестве, о буре противоречивых чувств и том, что однажды он ещё вернётся, чтобы заговорить снова. Однако уже не с ним.

Касаясь собственного лица словно во сне, Хантор почувствовал, как ему становится трудно дышать, а воспоминания впиваются под ногти острыми иглами, проворачиваясь в мясе мучительно медленно. Он, шумно сглотнув, накрыл глаза ладонью, отгоняя прошлое и мысли о том, что однажды, когда он сам окажется на окровавленной земле разорванным на куски, правда о пророчестве Вихта станет его последними словами, сказанными ученику. Или же…

Да кем он в самом деле был? Что таил в себе помимо боевой мощи тысячелетний Асельф? Почему порой играл на человеческих чувствах, прорицая плавящими мозг витиеватыми загадками, а порой излагал будущее без вычурного кружева тайны? Почему именно Рэгинн, а потом он сам? Не кто-то другой…

«Что, если тот вальдэгорский выходец давно уже мёртв, и я обречён на нечто более страшное, чем наставничество и адептовский нрав? Вдруг меня ждёт та же участь, что настигла Вас, господин?..»

Хантор неслышно выругался, перевёл взгляд на растянувшегося сверху мальчишку. Мальчишка оказался крайне хорош.

Вальдэгорские бордели всегда изобиловали несказанной роскошью, предлагая любому желающему самые искушённые удовольствия за достойную плату, но этот юный инкуб* оказался выше всех похвал. Шестнадцатилетний, черноволосый, синеглазый и белокожий, словно призрак аристократа, он вообще не знал никаких границ, но ведал истинный толк в том, что есть такое исступлённое наслаждение. Хантор ни секунды не пожалел о том, что наплевал на всю терзающую его сердце боль и, сев на коня, рванул в столицу глушить горе расставания с Вихтом. Не пожалел, что пил, не просыхая, несколько дней подряд, а потом отдал за воронёнка сумму, от которой голова шла кругом. Имперская кровь часто играла в нём новыми оттенками, требуя поистине венценосной роскоши и красоты, а отказывать себе некромант категорически не желал, отдавая дань собственному происхождению и разборчивому вкусу.

Теперь Вулф, чувствуя отзвуки похмелья в затуманенной голове, отголоски воспоминаний, разливающихся на языке горечью, и пальцем пошевелить не мог после пары часов, что провёл с парнем. Он и сейчас едва дышал, придавленный приятной тяжестью изнеженного, но в то же время сильного тела, чувствуя, как приятно касаются его груди рассыпающиеся угольные волосы синеглазого бесёнка, выводящего по его коже неведомые узоры кончиком пальца. Хантор пытался поговорить с ним, но мальчишка не знал ни слова ни на наречии северян, ни на восточном диалекте. Впрочем, быть может, так даже лучше. Не растрясёт душу нечаянной фразой, как это сделал он сам, совершив фатальную ошибку в отношении Заклинателя Духов.

В отличие от наставника, он не любил Вихта. Он прекрасно понимал, что даже самые сильные и искренние чувства по отношению к нему никогда не станут взаимными, однако если лежащий на нём мальчишка оказался крайне хорош, Асельф был безупречен. Ему никогда не было так волшебно, как с ним, лишь даже мысли о том, что он делит постель с живой легендой, сводили с ума, а теперь всё было кончено, и сущее чудо, что он сам вообще до сих пор дышит, наполняя свои лёгкие свежим морозным воздухом. Мальчишка, бросив ленивый елейный взгляд на окно, за которым сгустилась беспробудная тьма, мокро поцеловал некроманта в губы, улыбаясь, а вскоре поднялся с постели и, наконец, ушёл, тихо прикрыв за собой дверь. В почти полной тишине, накрывшей Вулфа так неожиданно и плотно, чувства, прежде притупившиеся, обострились до предела, и теперь он ощущал каждой клеткой своего тела то, что прежде топил в вине.

Не расставание с Вихтом так калечило его душу. Он просто устал.

Всем естеством устал искать свою тихую гавань и готов был вот-вот сдастся, чтобы, наплевав на всё, броситься в шторм бесконечных связей так, как делал знакомый ему Белькастро. Чтобы забыться раз и навсегда, отказываясь даже от мыслей о том, что нужный и важный человек однажды всё-таки найдётся. Оставшись в одиночестве, он как никогда остро чувствовал всё это и готов был проронить слёзы отчаяния и тихой, пожирающей без остатка боли, готов был пойти на совершенное безумие, сделать нечто невообразимое и…

… И он вздрогнул от холода, что внезапно провёл невидимым языком по его обнажённой коже, заставляя забыть на мгновение, как дышать. Почуяв в комнате новый запах, Вулф различил его сразу же — он узнал бы его из тысячи, не задумываясь. В нос ударил шлейф истлевших гробовых досок и промёрзшей земли жальника*, потёртого гранита надгробия, кое-ласкала сухая чёрная полынь, и вековых костей, рассыпающихся на сколах желтеющим прахом. Отчётливый аромат смерти. Смерти, вернувшейся к подобию жизни по воле самих Богов.

Призрак появился перед ним словно по щелчку пальцев: ещё минуту назад в комнате стояла лишь естественная до неестественности тишина и тень одиночества, а теперь на некроманта, поднявшегося в кровати, смотрела с немым укором мрачная фигура. Дух мёртвого мужчины сжимал в истлевшей руке мёрзлый ком, оставляющий на полу след — мелкую тёмную крошку на натёртых до блеска досках. Некромант, отбросив с себя край вытканного золотом покрывала, поднялся с постели и босыми ногами прошагал к призраку, протягивая руку и принимая кладбищенскую землю. Он знал, что не только горе приносит такой подарок в подлунные дома северян. Земля с погоста, если как следует прислушаться, шептала больше, чем мог сказать сам беспокойный дух, а слушать и слышать Вулф умел, как никто другой.

Он чувствовал страх. Чувствовал животный ужас человека, живьём похороненного под этой самой кладбищенской землёй. Соль слёз была едкой, как слюна дипсы*, даже от отголоска его крика решительно закладывало уши, вихрилась перед глазами тьма заключения в непроницаемой клетке из гробовых досок, а холод… леденящий тело и душу холод пускал по коже мурашки и приподнимал волоски на руках.

В тот самый момент, когда его глаза встретились со взглядом мёртвого, он понял всё. Мгновенно осознал то, почему видит силуэт в плену гроба под тяжёлым слоем земли, и то, почему чувствует страх всем своим нутром, буквально слышит крик, встречает в комнате вестника, ощущает холод, боль, ужас, панику…

«Ты поймёшь, что это именно он тогда, когда об этом тебе скажут мёртвые…» И мёртвые, исполняя пророчество Вихта, заговорили снова, как и много лет назад взывали к Рэгинну. Взглядом. Запахом. Ощущениями. Они звали прямо за собой.

Он одевался, как сумасшедший, изменяя излюбленной опрятности и дотошности в расправлении каждой складки рубашки. Он влетал в вещи, кое-как застёгивая пуговицы и дрожащими руками щёлкая ремнём. В голове отбойным молотом стучала боль; творилась такая вакханалия, что становилось по-человечески страшно, а перед глазами выстилался вязкий, как патока, горький мрак, сдавливающий горло и сушащий губы. Когда Вулф, бросив на хозяйский столик увесистый мешочек, запрыгнул на коня, в нём уже не осталось почти ничего человеческого. Он чуял страх и смерть, как тощие волки чуют горячую, исходящую паром на морозе густеющую кровь, затвердевающую на ощеренной морде алыми иглами угасшей жизни. Конь нёс его безумно быстро, удаляя от столичных площадей, и лишь вжимались в стены домов случайные гуляки и прокажённые нищие, бросаясь подальше от звонких копыт.

Дух вёл его, безошибочно кружа меж узких улочек, сменивших широкие заснеженные дороги. Хантор чувствовал, как сердце выпрыгивает из груди. Морозный ветер кусал его скулы, сжавшиеся в тонкую напряжённую полоску губы, срывал слёзы, замерзающие прямо в полёте. Узкие улочки перетекли ручьями в пустыри, пустыри — в убогие, покосившиеся от времени, пропахшие скотом и коптящими печами предместья, предместья — в одну-единственную тропу, исхоженную лишь парой-тройкой путников.

Тропу, ведущую прямо на старое кладбище.

А он не слышал и не видел ничего, кроме звука обломавшихся до мяса ногтей, всё слабее и слабее царапающих крышку гроба. Не ощущал ничего, кроме того, как последние крупинки жизни ссыпались сверху вниз в песочных часах, отмеряющих время того, кто звал, кричал, умолял и задыхался в тесноте деревянного плена. Чем ближе он подбирался к безымянной могиле, лишённой даже надгробия, тем сильнее обострялись чувства некроманта, что казалось уже почти невозможным, но это происходило — здесь и сейчас. И потом он стал терять след… Сбиваться с пути и всё напряжённее прислушиваться к стихающим звукам, доносившимся будто из-под толщи чёрной ледяной воды. Хантор знал, что упускает его и рискует утратить всё, к чему шёл так долго.

Он боялся этого сильнее, чем можно было только вообразить.

Всего одно мгновение.

Земля взорвалась, взлетая в небо тяжёлыми комками мёрзлой земли, разошлась, как плохо стянутая рана — кровоточаще и болезненно. Всего одно мгновение… Казалось, время замерло, перестало существовать; лишь высокая фигура некроманта слетела с седла и прыгнула в могильную яму, вымарывая шитый серебром плащ и белоснежные перчатки. Крышка гроба, сопротивляясь сильным рукам, всё же со скрипом вырываемых гвоздей поддалась, в нос ударил резкий, ржаво вяжущий на языке запах крови, а потом он увидел его.

Того самого мальчишку, что стоял совсем ещё недавно на эшафоте и слушал приговор с вызовом в ерепенистом взгляде. Теперь же на его впалых щеках, жирно вымазанных в пыли, светлели дорожки холодных, как лёд, слёз. Он был едва жив, и Хантор почти не поверил, когда почувствовал кожей его слабое дыхание, вырывающееся с чуть различимым хрипом из потрескавшихся в кровь губ. Юноша не умирал в истинном смысле слова. Юноша пережил ритуальную смерть, и Вулф, узнавая в нём самого себя, когда-то оставшегося в полном одиночестве и чудом выжившего с петлёй на шее, укутывал тело в светлый, подбитый мехами плащ, решительно не чувствуя ни холода, ни головной боли, ни горечи, которую испытывал совсем недавно. В своих руках он держал чужую жизнь — ту, что намеревался сделать своей собственной, одной на двоих. Впервые за многие годы в его душе теплилось что-то совсем иное, чем прежде.

— А вот и твой вальдэгорский мальчик, — прозвучал над его головой насмешливый, знакомый до боли голос. — Чудный ребёнок. Такое было трудно пережить.

На мгновение подняв голову к небу, Хантор встретился взглядом с сидевшим на крыше покосившегося склепа Вихтом. Тот, привычно качая ногами в воздухе, непринуждённо улыбался, теребя в руке кончик длинной каштановой косы. Его огромные волки, Оробас и Кобальт, лениво лежали прямо на снегу, со скучающим видом наблюдая за тем, как некромант выбирается из могилы с мальчишкой на руках. Луна превращала белизну снега в цвет голубого льна, цветущего под летним солнцем.

— Но ведь приговор… — непонимающе начал Хантор, — в приговоре говорилось, что у него есть месяц и лишь тогда…

— О, этот мальчик перешёл дорогу не тем людям, — заметил Вихт и легко прыгнул в снег, мягко приземляясь. — Пару дней назад за его душонку подсуетился сам император, приказав закопать этого воронёнка живьём — тихо и быстро.

— И ты всё это знал!

— Не устраивай драму, мой дорогой, побереги нервы для своего сокровища.

Они смотрели друг на друга какое-то время, ничего не говоря. Потом же Хантор, горько выдохнув, всё же отвёл взгляд и взобрался на коня, придерживая отключившегося юношу перед собой. Он уже готов был тронуть лошадиные бока и отправиться обратно в Вальдэгор, к ближайшему постоялому двору, как вдруг почувствовал прикосновение затянутой в перчатку ладони к собственному бедру. Вулф ощутил лёгкую дрожь. Не от мороза. От руки Заклинателя.

— Уйдёшь, ничего не сказав? Едва ли теперь у нас найдётся время на то, чтобы проводить ночи вместе.

— В прошлый раз ты горячо обещал меня прикончить, — напомнил Вулф. — Я пока не лишился рассудка и не желаю играть с огнём, Асельф. Я планирую ещё немного пожить.

— Не вздумай мне отказывать. И тем более лгать самому себе, Хантор. Ты хочешь этого. Я — тоже.

— Даже после тех твоих слов? — искренне удивился некромант.

— Тем более после тех моих слов.

Наклонившись, Хантор Вулф прижался к его тёплым губам, узнавая их мягкое ощущение и вкус. Он не спутал бы их никогда и ни с чем. Может быть, некромант и не любил Вихта в действительности так, как мог любить — отчаянно, безнадёжно, горько, до головокружения — но он по-настоящему им восхищался и безмерно уважал. Ценил. Испытывал трепет в его присутствии. Вихт, ненадолго отстранившись и с лёгкой усмешкой заглянув в светлые глаза, поцеловал его в последний раз — глубоко и мокро. А затем, услышав тихое «спасибо», исчез так же внезапно, как и всегда.

Точно его и не было.

Рано утром, едва солнце показалось на горизонте, зачарованная птица бесшумно вспорхнула из раскрытого окна. Желтоглазая птаха стремилась из просыпающегося Вальдэгора прямо в некромантский замок, сжимая в лапках письмо с одной лишь единственной просьбой. Хантор Вулф надеялся получить разрешение у Илара Бальхаунда на наставничество юного некроманта, а если бы тот и отказал… Вулфу было однозначно плевать. Плевать точно так же, как когда-то было Рэгинну, выносящему на руках почти бездыханное тело с отметиной тугой петли на шее.

Почти невесомо прикасаясь к тёмным волосам спящего юноши, он понимал, что пойдёт ради него на всё, чего бы это ему ни стоило. Он ждал его так долго, что уже не намеревался отпускать. Отказывался думать об этом, даже зная, что каждое произнесённое Вихтом слово обретёт форму и превратится в горькую, выворачивающую наизнанку жизнь.

Парень нахмурил во сне брови, тихо вздохнул, вновь провалился в глубокий, почти мёртвый сон. Вулф осторожно накрыл его тёплую руку.

— И что нас только с тобой ждёт, Давен?..

***

Стрела, выпущенная Эганом, безупречно поразила мишень.

Звонко просвистев в морозном воздухе, она с характерным стуком вонзилась прямо в центр, глубоко войдя в потрескавшееся от мороза, потемневшее от погоды и времени дерево. Куница, выдохнув, вытянул вторую стрелу из колчана, набросил на тетиву и выстрелил снова. Наконечник вонзился всего в половине дюйма от предыдущего, и хотя даже лучшие бойцы в свите Кирана о таком могли только мечтать, легче ему никак не становилось.

Всё окончательно пошло под откос.

С недавних пор в замке на равных правах с Кираном стал хозяйничать Энис — языкастый некромант, прикрывшийся маской мрачного придворного чародея и поражающий хищной, опасной, как полночь, красотой. Черноволосый, с глазами цвета фиолетовых разрядов молнии, белокожий и осанистый, он, выряжаясь в аметист и уголь, выглядел богаче князя. Нося распахнутую рубашку, Ястреб демонстрировал мудрёную тёмную вязь татуировки на бледной груди и изящную мускулатуру, и, видя его, женщины теряли голову несмотря на весь страх, испытываемый перед Клермоном. Мужчины, отплёвываясь ему вслед, не находили в себе храбрости сказать в лицо хотя бы слово. Даже Эган отдавал себе отчёт в том, что избегал этого человека.

Казалось, Энис о чём-то знал и не упускал возможности столкнуться с бастардом лицом к лицу. Он спешил за стол к ужину, но, почти не притрагиваясь к еде, посматривал на Эгана из-под чёрных ресниц. Утром, когда княжеская охота начиналась с первыми проблесками холодного зимнего солнца, он уже не спал и провожал взглядом уезжающих всадников, никогда не принимая участие в регентовых забавах. Стоило Эгану присоединиться к молодым воинам, обучаемым Имраном, как Чёрный Ястреб появлялся в тренирующихся рядах, отрабатывая и без того безупречные выпады с клинком в руках, и когда Скурта ловил на себе насмешливый, надменный, ненавидящий взор, он чувствовал, как по его спине бегут мурашки.

Поражая одну цель за другой, Куница признавался себе в том, что всей душой не желает увидеть Эниса снова. Выпустив очередную стрелу в деревянную мишень, он, обернувшись через плечо, облегчённо выдохнул.

Никого.

Вечер постепенно накрывал двор родового замка, укутывая его в янтарно-алое покрывало пылающего на горизонте заката.

«Я больше не могу скрывать, Эган. Чёрт возьми, не могу! Десять лет назад… десять лет назад твоя мать выпила яд, который я изготовил собственными руками…»

Конечно же, он догадывался. Догадывался ещё с тех пор, как сам едва не погиб от яда и был спасён некромантской кровью, оставляющей во рту сырое едкое послевкусие. Ни Киран, ни Ингрит никогда не воспринимали Эгана всерьёз, Катарина искренне считала его пустоголовым идиотом, способным лишь таскаться за мужчинами и хлестать вездесущий яблочный сидр. Даже Имран, помнящий его едва ли не с самого рождения, острым умом парня не наделял, видя в нём лишь талант прирождённого бойца, однако бастард был гораздо смышлёнее, чем мог кто-либо подумать. Долгое время ведя жизнь повесы, проводя бессчётное количество часов с оружием в руках, он сумел искусно отвести от себя большую часть внимания, и, может, он уступал в хитрости младшему брату Арману, регенту, Лису, но сложить воедино факты, тревожащие душу, он был более чем способен.

Некроманты марали руки не только в крови. Мрачные искусники зашибали деньги на всём, чём только возможно, а уж искусство изготовления ядов и вовсе могло озолотить любого из их загадочной братии. Тяжёлое отравление вином с подмешанной в нём отравой, чудесное и почти мгновенное исцеление, тайна смерти Ариадны, будто бы спрятанная за семью печатями — Эган не ошибся в своих страшных предположениях. Он думал, что готов услышать от некроманта правду о кончине матери. Он глубоко заблуждался и понял это, когда, развернув коня и пустив его в галоп по заснеженным лесам, почувствовал, как обливается кровью сердце, полное ярости, обиды и боли.

Очередная стрела безупречно поразила мишень. Эган напряжённо думал.

А что, если Орель действительно сожалеет? Что в его глазах, совершенно потерянных, зимних, морозных глазах, полных какой-то нечеловеческой тоски, не было и тени лжи? Он столько раз протягивал ему руку помощи и ничего не просил взамен. Он столько раз спасал его от смерти, в то время как играючи мог лишить его жизни, просто не появившись в нужный момент.

— Ты мог сказать об этом так давно, но скрывал правду о матери до последнего, — прошептал Эган, прицеливаясь и спуская тетиву. — Но если бы ты признался мне в этом в самом начале… смог бы я отпустить тебя живым?

Очевидно, нет. Он просто-напросто не поверил бы ни единому его слову, а теперь всё было совсем иначе. Ведя борьбу за место под солнцем, Орель не мог знать, для кого составляет сложный, не оставляющий шанса на выживание яд, и абсолютно любой мог оказаться на месте Ариадны, однако судьба сложилась именно так — горько, страшно и без возможности вернуться назад. Белькастро был честен, когда говорил, что он, не зная о существовании Эгана и том, как пересекутся их дороги, продавал бы яд снова и снова. Лис не лгал, когда клялся, что отдал бы всё за возможность повернуть время вспять и отказаться от заказа.

А теперь у Эгана почти никого не осталось. Регент и мачеха ненавидели его всеми силами души, Катарина, лишь изредка присылавшая весточку, теперь была непостижимо далеко. Гектор снова пошёл вразнос, гуляя направо и налево, Арман свои похождения прекращать и вовсе не собирался, молчаливый Имран был как всегда чертовски занят, а Орель…

Эган чертыхнулся, вскинул лук, выстрелил. Наконечник с упоением вошёл в грудь раскричавшегося ворона, стихшего в тот же момент и с гулким стуком рухнувшего в ноги бастарда. Вырвав стрелу из убитой птицы и стерев с неё кровь, Куница выбрал новую мишень и вновь поразил её в самое сердце. Дерево треснуло с тихим хрустом, расколовшись от удара металлического острия.

Орель был единственным, к кому ещё можно идти. К кому идти хотелось. Если бы не их последнее прощание, он наверняка покинул бы замок уже навсегда, наплевав на всё, за что цеплялся так долго, а теперь…

— Но почему я не хочу дать ему тот чёртов шанс, когда он был готов ради меня на всё, даже на смерть? — вдруг осознал Эган. — О чём я вообще думал, когда бросил его, ничего не объяснив? Совсем не так давно я чувствовал, как во мне обрывается жизнь, стоило ему молча уйти, а теперь делаю всё то же самое, ища себе оправдание… Он ведь не знал… подумать не мог о том, во что выльется проданная склянка, он всего лишь пытался выжить в мире, где за золотую монету люди грызут друг друга живьём… Если бы Рель желал моей смерти, то бросил бы меня умирать на морозе. Если бы он хотя бы на мгновение захотел со мной покончить, я был бы безоговорочно мёртв.

Всё становилось на свои места. Нет, осознание того, что Орель ни в чём не виноват, не могло отмотать время почти на одиннадцать лет назад и вернуть Ариадну к жизни, однако теперь Куница ни мгновения не сомневался в честности Белькастро. Он не пытался им воспользоваться и обвести вокруг пальца. Он так много раз вытягивал его из беспросветной тьмы, ничего не прося взамен. А тогда, в поместье, когда фантомные ощущения его губ, превращающие сны в безумие, стали реальностью, искренность Лиса стала читаться, как раскрытая книга — чёрным по белому.

— Я чертовски виноват перед тобой, Рель… — чуть слышно прошептал Куница, натягивая тетиву. — Но пойми, прошу… Я должен был понять всё это сам.

Стрела, просвистев в морозных сгущающихся сумерках, попала точно в центр, расщепив собой предыдущую ровно пополам и поставив окончательную точку в размышлениях бастарда обо всём, что случилось почти неделю назад. Теперь он уже не представлял жизни без Серебряного Лиса. Он понимал, что некромант больше не станет сбегать и ответит ему взаимностью на каждый полутон чувств.

Стрела ещё не перестала дрожать, как сзади послышались аплодисменты, и Эган, вздрогнув, замер всем телом, словно каменное изваяние. Кто-то приближался. Кто-то, усмехнувшись прямо за спиной, прижался почти вплотную и обнял за плечи, обжигая шею горячим, пропахшим терпким вином дыханием.

— Ты безупречно поражаешь цель, потому что отчётливо видишь перед собой мишень, — зашелестел ханжески-ласковый, вкрадчивый шёпот ухмыляющегося Эниса, — однако помни, мой юный дружок, глядя лишь вперёд, ты рискуешь пропустить нож, который вонзится в твою спину очень и очень скоро.

Эган попытался выхватить кинжал, но стоило ему лишь взяться за рукоять, как Чёрный Ястреб, звонко рассмеявшись, рассыпался тёмным облаком и в то же мгновение исчез. Лишь эхо его голоса звучало в голове ещё некоторое время, и покалывало кожу от неприятной эманации, исходящей от Эниса неприятной волной, впивающейся в каждую клеточку тела будто бы крохотными иглами.

А потом Эган, прокравшись в конюшни мимо задремавшей в сумерках стражи, оседлал Марага. И лишь безудержная тень слившегося с лошадью всадника промчалась сквозь замковый двор, направляясь к возвышающимся громадной стеной северным лесам, что скрывали в своём лоне некромантское поместье.

Комментарий к Глава девятнадцатая: «Дорогами мёртвых»

АХТУНГ, НЕ БЕЧЕНО! Вычитывал сам, так что все ссаные тряпки кидать только в меня!

* — в эпиграфе слова песни «Каждую ночь», Северный флот.

* Подагра — заболевание суставов. Известна как «болезнь королей».

* Инкуб — в средневековой традиции развратный демон, являющийся в человеко-козлином мужском амплуа к женщинам с искренним желанием заглянуть, а что там у них между ног интересного.

* Жальник — такой специфический термин иногда используют для обозначения места погребения.

* Дипса — «есть сие змея не в пример другим малая, но зело ядовитая. Ежели укусит, человек прежде нежели укус почует, а на лице усопшего заместо боли и тревоги удивление только великое и печаль отражаются… ” — по бестиарию Анджея Сапковского.

Глава промежуточная, тяжко выстраданная. Ну… ждите нцу, господарищи)

========== Глава двадцатая: «Умершим душам — живые сердца» ==========

«Ты — моя вода,

Живая или мёртвая,

Прозрачная, холодная

И горькая вода…

Ты — моя весна,

Открытая, беспечная,

Святая, бесконечная,

Далёкая весна…»*

Время тянулось мучительно медленно.

Это было выше его сил.

Холодное зимнее солнце полыхало на небе весь бесконечно длинный день, однако вечером, в последний раз опалив Север безжизненным льдистым светом, оно бесследно пропало за линией горизонта на западе, захлебнувшись в надвигающейся хмари.

Морозный воздух мелко дрожал, над макушками упирающихся в небо деревьев промчались первые порывы ветра, а вместе с ними — кавалькады обезумевших в непогоду духов, гремящих истлевшими доспехами и проржавевшими клинками. Орель, почти не дыша, лежал в постели и безразлично смотрел в тёмный потолок запертой изнутри комнаты, но даже находясь в полной, абсолютной отрешённости он слышал многое, и, казалось, лишь только звуки и боль, саднящая в порезанной осколками зеркала руке, подсказывали ему, что он по-прежнему жив. Белькастро слышал, как в стенах шуршали серобокие юркие мыши, поблёскивающие чёрными глазками-бусинками, как крыша поместья почти неразличимо потрескивала старым деревом, и звонко искрил, едва-едва горя, истративший все прежние силы рыжий огонь. Иногда до его слуха доносились шаги прислуги, раздававшиеся снизу, иногда — полный опасений голос Фабьен, в очередной раз уговаривавшей его выйти из комнаты и хотя бы немного поесть. При свете дня он различал ворчание старого конюха, разгребающего под окнами снег, и беспокойное протяжное ржание Призрака. С наступлением темноты его накрывала почти мёртвая глушь онемевших ночей, однако сегодня подлунный мрак перешёптывался с ним: в окна с дребезжащим звоном врезались мириады острых, словно бритвы, льдинок, принесённых густыми тяжёлыми тучами, что закрыли собой небо.

Камины не справлялись, и поместье становилось холодным, как остывший труп. От липких ощущений по коже порой пробегали мурашки и поднимались тонкие волоски. Через какое-то время в его комнате окончательно угасло давно уже погибающее пламя, вылизавшее дочерна пихтовые поленья, однако Орелю было решительно плевать. Плевать на всё.

Его не беспокоило то, что он, проигнорировав письмо Бальхаунда, пропустил собрание в некромантском замке и даже не удосужился отправить ответное послание с хоть какими-то объяснениями. Он уже не помнил, когда в последний раз прикасался к еде — лишь бутылки с терпким, горчащим на языке вином постепенно пустели: подчас от сухости во рту он не мог сглотнуть и лишь тогда делал несколько крупных, навевающих тошноту глотков. Орель почти не вставал, не менял одежду, не омывал тело, не вёл черепаховым гребнем по волосам, некогда роскошно тяжёлым и выхоленным, а теперь спутавшимся и ставшим грязными — ему действительно было безразлично. Даже головная боль, сдавившая виски и опустившаяся каплями свинца в затылке, не заставляла его встать. Он был уверен, что потерял Эгана навсегда.

И какого чёрта он вообще привязался к мальчишке? Он — один из самых именитых некромантов Севера, непревзойдённый ученик королевы смертоносных ядов, герой пропахшей железом и кровью войны и человек, подчинивший себе пятьдесят мёртвых душ, ещё будучи ребёнком? Почему из всей роскоши, из всех тех изнеженных мальчиков, выряженных в шелка, золото и камни, невозможно искушённых в ласках, он выбрал именно его, бастарда с ветром в голове?

Орель знал ответы на собственные вопросы. Знал ещё тогда, когда стягивал его раны, вымарывая руки в обжигающей кожу крови, и преследовал его тенью высоко летящей птицы морозными ночами. В отличие от безымянных мальчишек, боящихся неугодно посмотреть в его сторону, Эгану было без разницы, как он его примет. Его совсем не беспокоило ремесло Ореля, более чем вековой возраст, тлетворный душок, шлейфом тянущийся за ним, и безжизненный холод зимних глаз. Куница не боялся смотреть смерти в лицо, он, невзирая на бесконечные предупреждения, совершенно безрассудно бросался на копья раз за разом, отстаивая собственное место под солнцем, защищая близких ему людей, он не думал, не набрасывал варианты, он лишь бесконечно прогрызал себе дорогу к жизни — сомнительной, полной унижений, но всё-таки жизни. Оставшись в одиночестве, он не опустил руки. Влюбившись в самого неподходящего мужчину на всём Севере, не сдался и пошёл следом. Сверхъестественное упорство, абсолютная непробиваемость, храбрость, доходящая до сущего идиотизма, и бесконечная, переходящая все возможные грани любовь, горящая всепожирающим огнём в янтарно-карих глазах, сначала заставили сердце Ореля дать трещину, а потом осыпаться чёрным пеплом и возродиться снова — точно птица феникс.

И хотя Лис почти забыл, что значит любить, Эган напомнил ему. Во всех красках. Напомнил, что такое исступлённая дрожь по телу от одних мыслей о нужном, важном, жизненно необходимом человеке, что такое вихрящаяся перед глазами муть и сердце, звенящее под рубашкой, минуты, отсчитываемые до момента встречи, сухость во рту и жгуты, завязывающиеся в животе, словно холодные змеи. Вся широчайшая гамма чувств взыграла в душе Ореля после стольких лет случайных связей и чёрного одиночества, он почти сказал всё то, что так хотел сказать, а теперь озвученная правда о смерти друидки провела ножом по горлу и пустила кровь. Осталось лишь дождаться, когда последние её капли, алые и сочные, будто битые переспевшие вишни, вытекут на каменный пол, впитываясь в трещинки и оставляя после себя лишь едкий запах. И тогда всё будет кончено. Раз и навсегда.

Сжирая самого себя, нарезая собственную душу на кровоточащие лоскуты, Орель хотел только дождаться исхода и, наконец, закрыть эту книгу, разбередившую его сердце. Затянувшийся сумасшедший вальс на выбеленных костях, эта безумная пляска на остро отточенных гранях жизни и смерти, подходил к концу, и затихала некогда оглушительная музыка, затрагивавшая дрожащие струны ощущений. Белькастро был уверен, что ему больше не на что надеяться — ошарашенный горькой истиной Эган исчез, чтобы не вернуться.

Белькастро ошибался.

Музыка начинала играть снова, кости уже были разложены под ногами, и вальс, эта умопомрачительная мрачная сказка под северным небом, продолжался.

От внезапно раздавшегося в дверь стука Орель не вздрогнул. Он даже не пошевелился, не нашёл в себе силы раскрыть глаза — лишь продолжал лежать на кровати и слушать, как в окно тысячами острых игл врезаются льдинки, морозные стрекозы зимних воющих бурь. Если эта чёртова Фабьен снова попытается засунуть нос не в своё дело и начнёт лезть с уговорами, он точно вышвырнет её из поместья. Если Фабьен в очередной раз начнёт умоляющим голосом блеять что-то о ценности жизни, то…

— Пошла вон, — прохрипел Белькастро, нашаривая рукой бутылку вина.

— Орель, пожалуйста, вставайте! — в её голосе не было никакой услужливости, не слышалось и тени мольбы. В её словах отчётливо сквозило что-то принципиально иное.

— Я же сказал…

— Бастард Хольгера вернулся! Он… он хотел вас видеть.

Откуда Лис нашёл тогда силы на то, чтобы встать — известно лишь одним Богам, но он смог подняться и, хватаясь за стены, выйти из комнаты в лабиринт холодных коридоров. Когда же он увидел Эгана, все его страхи обрели жизнь.

Скурта сжимал в руке загнанный в лаковые ножны клинок.

***

Скурта сжимал в руке загнанный в лаковые ножны клинок.

Орель не знал, что сказать.

Они так и замерли по разные концы комнаты, не сводя друг с друга усталых глаз и не произнося ни единого слова: едва держащийся на ногах Белькастро, опирающийся слабой рукой на край стола, и оцепеневший в дверях Эган, покрытый снегом, с поалевшими от мороза скулами, совершенно потерянный и ужаснувшийся тому, что увидел прямо перед собой. То, что осталось от Лиса, было лишь тенью его былого могущества. Измождённый, смертельно бледный, со страшными кругами под глазами и завёрнутый в помятую рубашку, словно в саван, некромант, казалось, был на грани. Входя в поместье, Эган хотел сказать сразу тысячи слов, однако призрак, явившийся перед ним во плоти, лишил его дара речи. От напряжения в воздухе мелко искрило — так, что по спине шарил мокрыми ладонями липкий холод.

Орель сбросил тяжёлые оковы оцепенения первым.

Пошатываясь на слабых ногах, некромант прошёл через всю комнату и остановился лишь в шаге от Эгана, чтобы, заглянув в глаза напоследок, опуститься перед ним на колени, склоняя голову.

— Убей… — тихо, с безоговорочным смирением произнёс некромант, замерев всем телом. — Если хочешь… убей. Я не буду сопротивляться.

— О чём ты?

— Ты пришёл сюда за местью и имеешь на неё полное право. Так что, пожалуйста, если можешь, закончи всё быстрее и…

И договорить ему не дали. С нескрываемой злостью швырнув загнанный в ножны клинок на стол, Эган, опустившись рядом и взяв Ореля за руки, помог ему подняться. Он смотрел в его глаза, стараясь уловить в них хотя бы толику шутки, но нашёл лишь отчаяние и кромешный мрак. Почти полную пустоту. Страх. Кунице казалось, что ещё мгновение, и Белькастро окончательно потеряет рассудок, а потому, неверяще покачав головой, он крепко обнял его, гладя грязные спутавшиеся волосы.

— Я не желаю больше этого слышать, Рель, — сказал он, перебирая пальцами потяжелевшие пряди. — Я не держу на тебя никакого зла и не собираюсь тратить наше с тобой время на кровь и грызню за то, что случилось много лет назад. Единственная причина, по которой ты увидел меня вооружённым в собственном доме — Энис, так что… Забудь обо всём. Я чертовски по тебе скучал.

В этот самый момент Эган почувствовал, как Орель расслабляется всем своим телом. Мог бы — услышал бы и звук рухнувшего с его плеч камня, разлетевшегося по полу тысячами острых осколков, режущих ноги, словно речной ракушечник. Натянутая струна ослабла, весь этот сгусток напряжения вдруг превратился в нечто мягкое, потяжелевшее, буквально повисшее на его плечах и вжавшееся холодным лицом в горячую шею. Вздрогнув от этого яркого контраста, бастард лишь ненадолго отстранился, чтобы ровно через мгновение прикоснуться к щеке некроманта прохладными пальцами и легко прижаться к губам.

— Я… не в лучшем виде, — натянуто улыбнувшись, заметил Орель, заправив за ухо грязную прядь. — Может, было бы неплохо всё же искупаться?

И дважды ему повторять не пришлось.

В одном из многочисленных лабиринтов вытянутого поместья, в самых глубинных его закоулках, действительно нашлась крутая, винтом уходящая вниз дубовая лестница, и Эгану пришлось держать плохо стоявшего на ногах Белькастро под руку, когда они спускались. Он почти сразу различил тяжёлый, мягко удушающий аромат остывающей воды, мокрого камня, едва подёрнутого плесенью потолка, роняющего с острым звоном крупные чистые капли. В густоте дурманящей голову влаги отчётливо ощущались оттенки горькой полыни, вяжущей на языке хвои и выгоревшего на летнем солнце бессмертника, но сильнее, чем это умопомрачительное сочетание, его заставляло медленно тлеть само нахождение Ореля рядом — живого, по-человечески слабого и абсолютно беззащитного, открытого, как хорошо знакомая книга с истрёпанными страницами.

Звук мерно падающих в бассейн капель отражался от мокрых стен. Прохлада прикасалась липкими ладонями к лицу и шее, выдыхая зябкую влагу прямо в губы. Белькастро, сбросив короткие сапоги, уже принялся дрожащими пальцами расшнуровывать рубашку, как Куница, нахмурив брови, огласил простую истину:

— Я ни за какое золото мира не залезу в холодную воду.

Орель, прервавшись, мягко улыбнулся. Ему было почти смешно, смешно и больно от того, что всю свою жизнь Эган был вынужден скрывать саму свою сущность, опасаясь гнева всего княжеского замка. Даже подавляя магию, что плескалась в теле безграничным океаном, он сумасшедше эманировал, и от мелкой дрожи, сотрясающей воздух в его присутствии, давило на виски, и шевелились на затылке волосы. Имея поистине выдающиеся силы, парень не мог и подумать, что способен на гораздо большее, нежели приглушение ноющей боли и создание волшебных огоньков. Перед ним открывались двери, ведущие в огромный новый мир.

— Если не желаешь опускаться в холодную воду, сделай её горячей с помощью магии, — тихо посоветовал некромант. — Здесь нет ни Кирана, ни Ингрит, ни Эниса. Здесь ты можешь быть самим собой, Эган.

Всего лишь один интуитивный жест пальцами, и в воздухе резко запахло тёплым летним дождём, мерцающим бриллиантовой россыпью в изумрудной зелени сочных трав. По воде прошла мелкая рябь, кожу приятно покалывало сотнями тончайших игл. Вскоре к потолку стал подниматься лёгкий, вихрящийся мягкими клубами пар, и Орель, ощутив усилившуюся эманацию, покачнулся.

Скурта был быстрее.

Оказавшись в сильных руках, осторожно обнимающих его со спины, Лис вдруг понял, что готов падать в них снова и снова — с Эганом он не чувствовал и тени недоверия и страха.

— Ты точно в порядке? — обеспокоенно спросил бастард, помогая некроманту избавиться от рубашки.

— Теперь — в полном, — ответил Белькастро, щёлкая застёжкой ремня на поясе парня. Тот, едва уловимо изменившись в лице, перешагнул через одежду и расправил плечи.

Куница не мог и предположить, сколько затянувшихся шрамов, полосующих тело некроманта, скрывали дорогие одежды, искусно расшитые серебром. Бледные, неровные, тянущиеся по рёбрам рубцы некогда расходились рваными ранами и кровоточили огнём, самой жизнью. К ним было страшно даже протягивать пальцы — казалось, от одного лишь прикосновения боль вернётся, заставляя чувствовать, как перед глазами стремительно сгущается мрак, а ноги теряют устойчивость. Рель взгляд поймал. Понял. Сбросив с себя остатки одежды, он лишь повернулся полубоком и, отбросив на одно плечо распущенные волосы, продемонстрировал уродующие острые крылья лопаток ожоги, стянувшиеся много лет назад. «Аделард», — отстранённо произнёс он и опустился в воду, погружаясь сразу с головой. А Эган не знал, что сказать. Через что вообще прошёл за долгие годы жизни Серебряный Лис?

Он не мог быть таким же спокойным. Не мог оставаться равнодушным к боли ушедшей, рвущей тело на сотни маленьких, истекающих горячей кровью кусочков, и к боли настоящей, что стояла в серых потухших глазах. Стоило некроманту вновь подняться на поверхность, приглаживая тяжёлые мокрые волосы, Эган приблизился и перехватил его запястье, прикладывая руку к собственной груди. Орель отчётливо ощущал, как бьётся сердце бастарда — бьётся спокойно, уверенно и мерно, качая по венам пахнущую ржавым металлом жизнь.

— Что ты пытаешься сделать? — замерев, спросил некромант, поймав себя на том, что почти не дышит и думает слишком громко.

— Пытаюсь исправить то, во что ты превратил себя по моей вине, Рель, — безошибочно поймал его мысли бастард. — Ради меня ты шёл на это много раз, рискуя собственной жизнью, и я не останусь в долгу. Сделаю почти невозможное но, клянусь Богами, я верну тебя к жизни, чего бы это мне ни стоило.

Это действительно было почти невозможно. Абсолютно безрассудно, внезапно, по-юношески бесшабашно, но… но это обретало жизнь с каждым мгновением, и Орель, почувствовав первую тёплую волну, прошедшую через всё его тело, глухо простонал сквозь до боли сжатые зубы, уткнувшись лицом в плечо Куницы. Прохладные руки Эгана вдруг стали невыносимо горячими, его сердце, ранее сдержанное и ровно бьющееся, теперь колотилось перепуганной птицей в грудной клетке. Силы возвращались в тело некроманта, наполняя каждую его крупицу, заставляя кровь бурлить сумасшедшим зельем, приливать к щекам, разогревать ослабшие, заиндевелые мышцы. Голову кружило так, что Белькастро почти ничего не видел перед собой. Оставалось лишь сильнее зажмуриваться и крепче вжиматься в плечо, но он чувствовал, ощущал, слышал. Слышал, как первые капли крови сорвались с бледного подбородка бастарда и утонули в воде, окрашивая её в бледно-розовый, становящийся всё более насыщенным с каждой новой квинтэссенцией жизни, упавшей вниз.

Когда всё закончилось, Эган дышал тяжело, хрипло и рвано. Кровь никак не останавливалась, парень безуспешно запрокидывал голову назад, но от того лишь захлёбывался и вновь наклонялся над водой, а капли часто-часто и звонко шлёпались о её поверхность, растворяясь в тяжёлой массе алеющим ореолом. Ощутив в себе былую силу, увидев, что даже резаная рука вновь стала прежней, Орель, лишь ненамного отстранившись, прикоснулся к побледневшему лицу кончиками пальцев, что-то едва слышно прошептал, что-то — лишь подумал, а кровотечение прекратилось так же внезапно, как и началось. Только багровый след чернел на белом лице, сползая тёмными сворачивающимися дорожками от носа до подбородка — прямо через сухие, чуть треснувшие на лютующем морозе губы.

Белькастро не удержался.

От одной мысли о трещинках, заполненных кровью, от её тяжёлого запаха, обволакивающего, словно густой алый туман, он будто потерял связь с внешним миром и уж точно — лишился покоя. При всём желании Лис не вспомнил бы собственное имя, а теперь, сжимая плечи бастарда, вылизывая жгуче-горькие губы до последней капли, растворяющейся на языке терпкой ржавчиной, он и вовсе потерялся в пространстве и времени. Это было похоже на сущее безумие: некромант цеплялся за бастарда так, будто он был последней ниточкой, удерживающей его от падения в бездонную пропасть на острые чёрные скалы. Звуки плещущейся воды и оскальзывающихся губ, срывающееся дыхание и полубредовый шёпот сливались в единый гул, закладывающий уши, они постоянно рисковали рухнуть под исходящую паром толщу, рухнуть прямо вдвоём, с головой, и бастард, удерживающий их обоих лишь одной рукой, не мог продолжать до бесконечности. Орель понимал. Слизывая оставшуюся кровь с подбородка, прижимаясь животом к животу Эгана, он сущим чудом смог оторваться и поймать почерневший, абсолютно невменяемый взгляд.

— Ты сможешь идти? — выдохнул некромант, прикасаясь прохладными мокрыми ладонями к горячей груди. Бастард, будто не сразу разобрав слова, всё же медленно кивнул. — Тогда пойдём в спальню. Я не готов к тому, чтобы свернуть здесь шею.

Трудно сказать, как им удалось добраться до кровати, да это и неважно. Мокрые следы двух пар ног остались на каменном полу подвалов, на витиеватой лестнице, поскрипывающей досками под их тяжестью, в длинных, погружённых в мрак коридорах. Вода лилась с липнущих к спине и шее волос Ореля, с отросших прядей Эгана; желание, почти что животное, до безрассудства распалённое, накрывало их прямо в лабиринте поместья, и им ничего не оставалось, кроме как вжимать друг друга в стены, чтобы оставить на коже багровеющий и наливающийся кровью след.

Дверь протяжно взвизгнула старыми петлями, и Чума с Шутом, вальяжно растянувшиеся посреди комнаты, прыснули в стороны, вздыбливая шерсть, а меховое покрывало, лежавшее поверх постели, почти сразу стало влажным. Эган, зажмурившись, глухо простонал. Ему казалось, что от такой гаммы ощущений люди должны умирать.

Пурга звенела о стёкла льдом.

Он чувствовал прохладные, мягкие губы, жёстко отпечатавшие огненное клеймо на напряжённом горле и в ямочке между отчётливо выступающими ключицами. Чувствовал, как эти самые губы почти невесомо прижимались к влажной груди, и от этого по коже бежали мурашки. Каждый раз, когда мокрые тяжёлые пряди Ореля касались его самыми кончиками, по телу витал обостряющий ощущения холодок, но стоило им упасть клубком остывших змей на плечо, грудь, как от макушки до пальцев ног проходила вышибающая из тела душу волна жгучего, пронизывающего тока.

Поцелуй за поцелуем по телу вниз: от линии ключиц по впалой груди к поджавшемуся животу, к поджарым бёдрам. Иногда, обжигая дыханием прохладную кожу, Орель оставлял расцветающие приглушённой болью укусы, и тогда шипение сквозь сжатые зубы превращалось в громкие вздохи, срывающиеся с пересохших, ставших липкими губ Эгана. Невозможный контраст ощущений заставлял бастарда теряться в самом себе и уже не различать, сам ли он прикасается к себе, или пальцы Реля ведут по внутренней стороне бедра, а язык оставляет леденеющий в холодной комнате мокрый след на затвердевшем соске.

Сколько мужчин у него было? Скурта не помнил. Не помнил, но знал наверняка: ещё никогда он не переживал хоть что-то отдалённо напоминающее прикосновения некроманта и отпечатки его губ, полыхающие на холодной влажной коже лесным пожаром. Орель вёл языком по животу, и перед глазами плясали чёрные мушки. Орель кусал выпирающую тазовую кость — внутри всё переворачивалось с ног на голову. Эган не знал, куда деть себя, когда почувствовал прохладу рук, сжимающих бёдра. Он не понимал, жив ли, когда мокрые губы Белкастро вскользь прошлись от основания члена вверх и сомкнулись на липкой головке, а копна влажных волос упала на его живот и грудь.

Чувствуя скольжение языка и тёплую слюну, тянущуюся по тонкой, бархатистой и полупрозрачной коже, чувствуя пальцы, плавно двигающиеся в каком-то сумасшедше замедленном, почти ритуальном темпе, ощущая узкое ребристое горло, вбирающее его до основания, Эган пугался собственного голоса, изменившегося до неузнаваемости. Он хрипло, гортанно, низко повторял имя некроманта, словно многоступенчатое сложное заклинание, зажмуривался и растирал влажные тяжёлые волосы по собственной груди. Он находился на тончайшей грани между рассудком и безрассудством, когда сжимал пряди сильнее и тянул их на себя, теряясь от давления глотки на почти саднящий от напряжения член.

— Боги, Рель, я сейчас!..

Орель, отстранившись в последний момент, почувствовал, как лицо обожгло белёсыми густыми каплями, медленно стекающими по коже и срывающимися на постель жирными кляксами. Но он ничего не сказал. Не поменялся в лице. Отбросив копну распущенных, крупно вьющихся и почти высохших волос на спину, он лишь провёл по своему лицу и коснулся густо вымазанными в сперме пальцами губ бастарда. Эган поймал его тёмно-серный взгляд. Перехватил некроманта за запястье, притягивая вплотную, и послушно вылизал пальцы, проведя между ними напоследок языком так, что у Белькастро в животе точно зашевелились скользкие змеи. Змеи едва не разодрали его на кровавые ошмётки, когда парень сорвал губами с лица всё до последней капли и, завалив под себя некроманта, впился в горло, разрывая его ласковым зверем.

Орель одержимо драл короткими ногтями спину бастарда и придушенно всхлипывал, чувствуя, как от ощущений перед глазами плывёт от наворачивающихся слёз. Он, не сдерживаясь ни на йоту, простонал его имя, когда пальцы бастарда сжали его член и провели снизу вверх, растирая по головке выступившие капли.

Он щёлкнул в воздухе, закусил губы. Перехватив руку Куницы, Орель вложил в неё склянку из мутного стекла, а потом, уже слыша звенящий в сознании парня вопрос, тихо, хрипло ответил:

— Я давно хотел этого. Ты хотел этого ещё раньше, чем я, так что не тяни время, Эган. Прошу — не тяни.

А больше Эган и не мог. Он, будучи человеком, прошедшим воду и огонь, был способен на многое, но не на то, чтобы продержаться ещё хотя бы минуту — каждое мгновение забивало его ногами до смерти. Откупорив склянку дрожащими пальцами, почувствовав на них холод скользкой, почти ничем не пахнущей дряни — да и плевать, что за состав вложил в его руки некромант — он лишь легко развёл ноги Лиса и, надавив на вход, осторожно скользнул внутрь, чувствуя гладкие стенки. Один палец, второй; даже тремя — он всё ещё держал себя под контролем, но едва ли не скулил, когда в то же время выцеловывал поджавшийся живот и кусал кожу, а укусы мгновенно наливались кровью и расцветали алым, переходящим в синеву.

Он вошёл быстро, но плавно. Он почти сразу нашёл нужный угол и поймал темп, заставляющий Ореля грызть губы и внутреннюю сторону щёк в кровь только для того, чтобы не кричать до хрипоты. Бастард прикасался пальцами, языком, губами к каждой полоске шрама, к каждому бугристому бледному рубцу, ещё более бледному, чем сама известковая кожа, а некромант чувствовал, что жив. Впервые за долгие годы — жив, и от гаммы эмоций, разгоняющих кровь по телу, у него звенело в голове. Высохшие после бассейна тела снова стали влажными — не от воды, от выступившего пота. Холодный воздух комнаты вдруг показался раскалённым, словно дрожащее марево огня, что колыхало горизонт в жаркий полдень, а сердце стучало так быстро, что казалось невозможным. Орель сжимал пальцами отросшие, почти чёрные волосы Эгана и кусал его плечо, не зная, куда себя деть. Эган вбивался чаще, резче и глубже. Выражение «искры из глаз» стало для него явью.

Пурга звенела о стёкла льдом.

Они оба понимали, что на грани. Что продолжать всё это хочется до ноющей во всём теле боли, но не на всё найдутся силы.

Бастард плавно вышел, подхватил его за руку, притянул спиной к себе, снова скользнув членом меж ягодиц — Белькастро выгнуло дугой, но он сдержался, глухо и низко простонал, начал двигаться. Его волосы, растрёпанные, взлохмаченные, щекотали грудь парня, в них хотелось вжаться лицом, тонуть, раствориться в их тёмном безумии, и Эган вжимался, тонул, растворялся, снова нагоняя прежний темп и чувствуя, что их время на исходе. Он умирал, когда Лис запрокидывал голову на его плечо и рвано дышал. Лис, ощущая, как сильные пальцы сжимают его горло, начинал мелко дрожать.

Коричневая, почти идеально круглая родинка на лопатке некроманта сводила бастарда с ума безупречностью формы и ярким контрастом на фоне белой кожи. Прижимаясь к ней губами, двигая рукой по члену Ореля вниз и вверх, попадая в бешеный ритм, от которого в голове творилась сущая вакханалия, он ощутил, как по телу — от ног и до корней волос — начинала бить сумасшедшая, простреливающая позвоночник судорога. Он не понял, кто из них закричал первым. Кто кончил раньше, кто позже, а может, и вовсе в один момент — плевал он на это трижды много раз. Эган лишь удерживал выгибающегося, крупно дрожащего Белькастро, уже не видя перед собой ни света, ни тьмы, ни их оттенков.

А потом — беспробудная, тяжёлая, всепоглощающая глушь, сквозь многотонную толщу которой ощущения стали медленно, постепенно, но всё же возвращаться. Они лежали рядом — вымокшие, как мыши под дождём, мелко вздрагивающие, со срывающимся хриплым дыханием, блестящие от спермы и пота. Они молчали, не находя в себе сил на то, чтобы сказать хотя бы пару слов.

Но силы вернулись, и, вновь наполнив тела, бросили их друг к другу снова, прося, требуя, умоляя повторить.

Раз за разом.

Эган заснул на груди некроманта лишь тогда, когда пурга, секущая окна ледяными иглами, лишилась голоса и стихла. Заснул, поверхностно дыша, когда чёрная ночь развеялась, и на востоке замлели грязные, мутные, пасмурные зимние сумерки, перекрасившие небо из обсидиана сначала в кобальт, а потом в раскрошенный, растёртый в блёклую серость графит. Орель, обещавший себе не сомкнуть глаз, потерял связь с реальностью почти в тот же момент, что и бастард.

И сон, накрывший их обоих, впервые за долгое время был лишённым кровавых картинок, кусающих за шею страхов и ужаса перед наступлением нового дня, разгорающегося тёмным безжизненным пламенем на заснеженном горизонте.

Комментарий к Глава двадцатая: «Умершим душам — живые сердца»

* — в эпиграфе слова песни «Ты», Обе-рек. Спасибо за неё котану, ибо без этой песни мне бы не удалось поймать нужную волну :3

Пы.Сы. Люблю и ненавижу нцу.

========== Глава двадцать первая: «Король-Некромант» ==========

«…След, дьявольский след

Серой петлёй лёг на снегу,

Стаи идут, и на пути

Кровью своей чертят нам знак.

Бешеным рёвом они вызывают на бой!

Мы им ответим, но волчьим покажется вой ответа…»*

Сотни огоньков парили высоко под потолком, и пугающие тени плясали на ледяных каменных стенах. Тишина в некромантском замке царила почти гробовая — даже мыши не скреблись в тёмных уголках, добывая бесценные крошки. Мрачная братия послушно явилась в эту ночь на собрание по привычному зову Илара; теперь она, располагаясь вдоль длинного, занимающего всю залу стола, что-то выжидала в напряжённом, сводящем с ума молчании. То самое «что-то», вопреки ожиданиям и надеждам, всё никак не хотело наступать. Некроманты начинали нервничать. Это было заметно с первого скользкого взгляда по их посеревшим лицам.

Пожалуй, лишь Хантор Вулф выглядел спокойным, как никогда раньше. Казалось, он, адепт чёрной магии и запрещённых чар, наперекор всему светился изнутри, словно блаженный пророк с ничего не видящими, но светлыми глазами. Впервые за долгое время он был восхитительно собран и свеж. Постоянно возвращаясь мыслями к Давену, к своему Давену Терранове, пришедшему в себя после череды чудовищных потрясений, Вулф смаковал вкус выдержанного вина, сидя за столом с другими некромантами. Он терпеливо ждал прихода Безликого с новыми известиями о Драуграх, изредка переговариваясь полушёпотом с собратьями по пропахшему трупами ремеслу, и непринуждённо улыбался.

Энис Клермон мог лишь позавидовать его спокойствию.

Несмотря на извечный гонор и напыщенную стать, Энис метался. Он всем своим нутром чувствовал кровь приближающегося сражения, отчётливо чуял её в затхлом застоявшемся воздухе замка, но ещё больше, чем грядущая перепалка с Драуграми, о которой он думал всё чаще, его выводил из себя холодный, как лёд, совершенно непроницаемый и хищный взгляд Ореля, задерживавшийся на нём куда больше прежнего. Чёрный Ястреб знал, что Белькастро, откладывавший месть долгие годы, сорвётся с цепи и ощерит пасть, если пронюхает об угрозах в сторону хольгеровского бастарда. Чёрный Ястреб видел, что старый Лис уже обо всём наслышан и всерьёз готовится взяться за дело. Завершать начатое он умел, как никто другой — только дайте повод. Количество крови на его руках от очередного покойника изменится слабо.

За бесконечными желчными шутками, ехидными взглядами, небрежными жестами и странными смешками Эниса прятался банальный человеческий страх. И хотя Клермон знал, что он по-настоящему силён, что мало в чём уступал своему сопернику, Белькастро, обучаясь у Аделарда, а потом спасаясь от него бегством, выучил гораздо больше смертельно опасных фокусов, и сталкиваться с ними не желал ни один более-менее здравомыслящий человек. Орель лишь казался образцом для подражания — этим безучастным, безупречно сдержанным, молчаливым и спокойным некромантом. Энис не забыл, что увидел на поле боя в далёком тысяча двести пятьдесят пятом, когда в дело ввязался Лис.

На выбитой конскими копытами земле он не пересёкся с Белькастро; тот, вспорхнув белым сычом, взмыл в чёрное от дыма небо и исчез в его удушающем мраке, однако десятки тел остались неподвижными — десятки изуродованных, переломанных, как куклы, тел, вымаранных в крови и рубленых, как куски парного мяса. Любой другой, увидев то кладбище ещё не остывших трупов, ужаснулся бы и не поверил в силы одного-единственного человека, устроившего настоящую резню. Клермону было известно о силах Ореля и том, что по первому зову к его ногам преклонят головы пятьдесят мёртвых душ. Боги, его стоило опасаться даже в ближнем бою, а уж если он примется за яды…

…Огоньки, парившие под потолком, вздрогнули от юркнувшего в замок сквозняка, с тихим свистом промчавшегося над головами некромантов и облапавшего липкими руками шеи некоторых из них. Клермон и Белькастро встретились взглядами. Сцепились. Льдисто-фиолетовый, словно молния, и по-зимнему серый, холодно-мглистый, пасмурный. Орель был слишком уверен в себе, чтобы отводить глаза и делать вид, что ничего не было, а Энис — слишком циничен и горд. Они так и прожигали друг друга, и от напряжения, повисшего в воздухе между ними, на руках поднимались волоски, а по венам пробегал лёгкий ток. Казалось, это могло длиться вечно, как вдруг некроманты одновременно повернулись к центру залы, почти незаметно дёрнувшись.

От того, как посреди залы открылся сияющий малахитом и углем портал, стены замка ощутимо дрогнули. Белоснежные волки, прыгнув на каменный пол прямо из воздуха, потянулись огромными меховыми тушами, приторно-скучно зевнув. За ними, звонко стукнув каблучками сапог и концом огромного, увенчанного шипами посоха, приземлился и ехидно улыбающийся, извечно загадочный и языкастый Вихт.

Впервые за долгое время он явился не в шитых камнями и золотом тряпках, обтягивающих его хрупкую маленькую фигуру. На нём не нашлось и украшений — туго заплетённую косу стягивала простая чёрная ленточка. Вихт даже не решился отдать дань излюбленной привычке; он не стал бесцеремонно влезать на стол, чтобы, нагло свалив половину блюд и кубков, сидеть на его краю рядом с Иларом и беззаботно катать чертей ногами, тихо мурлыча себе под острый нос. Заклинатель Духов, потрепав уши Оробаса и Кобальта, обезоруживающе улыбнулся и поприветствовал залу взмахом узкой, затянутой в перчатку ладони.

— О всемогущие Боги, Бальхаунд, старый ты пёс, с какого чёрта я не вижу радость на твоей морщинистой мордашке? — рассмеялся Вихт, подходя к верховному и хлопая его по плечу. — Впрочем, пусть так, не смею просить от тебя невозможного. Кажется, я даже чувствую душок страха, исходящий от твоей многоуважаемой персоны. И что это такое, позволь узнать? — спросил он, окинув взглядом утонувшую в полумраке залу.

— Может быть, очередное собрание? — прошипел Илар, сверкнув оставшимся глазом.

— Шутишь, — кивнул тысячелетний юноша. — В твоём незавидном положении это чертовски похвально. Так выходит, ты всё же решил тогда сделать всё сам? Выйти на честное сражение и не устраивать бойню под звёздным небушком, выкашивая ребят, как эпидемия чёрной оспы?

Кантарелла Бальхаунд фон Блант, чистой воды черноглазая сука-ведьма и по совместительству благоверная супруга Илара, не выдержала первой. Подскочив на месте так, что её длинные угольные волосы рассыпались по плечам, а сидевший на шее лохматый паук поджал все восемь лапок сразу и свалился прямиком в захватывающий дух вырез на груди, она взвизгнула ввинчивающимся в мозг рваным фальцетом:

— Чума, подагра и сифилис, что тут вообще происходит?! Что ты решил сделать сам, Илар?! Объяснись немедленно!

— Спокойнее, миледи, спокойнее, — прощебетал Вихт, теребя кончик косы и улыбаясь.

— Расскажи, Асельф, — мягко попросил Хантор, повернувшись и слегка нахмурившись. — Всё, к чему имеет отношение мэтр Илар, касается и нас тоже.

И Асельф рассказал. Рассказал всё, что задумал Илар, лишь только узнав о том, что Безликий вышел на призрачный след Драугров, вторгшихся на заповедные земли бескрайнего, бесплодного, похороненного в снегах Севера.

Блэйк Реввенкрофт не обманывал. Безликий знал своё дело и, если забирал достойную оплату, мог сделать то, что другим казалось попросту невозможным. Получив от некромантов головокружительную сумму, сверкающую даже под тусклым зимним солнцем ярче пожара, он взялся за работу со всей свойственной ему тщательностью. Драугры были обречены на поражение в тот самый момент, когда легендарный охотник за головами вышел из тени и учуял их слабый, отдающий душком нечестной игры запах. Он сразу понял, что в некромантский замок регулярно приходит чужак, чтобы запоминать каждое сказанное Иларом слово и нашёптывать услышанное своим господам. Понял, что северяне ищут не там и не тех, не замечая предательства прямо под носом. Безликий знал Север так же хорошо, как и то, что солнце поднимается на востоке, а опускается на западе, а потому, раскинув как следует мозгами и просчитав все варианты, быстро выбрал из всех дорог одну — единственную, верную, ведущую в логово Драугров. Ни один следопыт мира не различил бы её на белом, как саван, снегу, однако для живой легенды дорожка чернела так же ярко, как и выведенные на чистой бумаге руны. Он пошёл по нечаянным следам уверенно и незаметно для всех живых душ этого света. Прочесав Грюнденбержские чащобы, утонувшие в снегу, угробив лошадь и едва не замёрзнув в одну из чудовищных, лютующих ночей, Безликий вышел на бескрайние Серые Равнины, раскинувшиеся между Горелесьем и Западными Топями. И бежать Драуграм было уже некуда. Поздно. Бессмысленно.

Они не знали, что их запах стал различим сквозь звенящую пургу, а дни торжества оказались сочтены.

В тот же день, едва заметив заснеженные могильные холмики древнего жальника, Безликий сорвался в обратный путь, ведущий прямиком в некромантский замок, тянущийся острыми шпилями к мрачному ледяному небу. Казалось, Илар уже чувствовал его скорый визит: стоило охотнику войти в плен холодных стен, он тут же встретился с тяжёлым взглядом одного-единственного глаза, поблёскивающего решимостью и мудростью на изрубленном морщинами лице Бальхаунда. Кантарелла ничего не знала о том, что Драугры замерли в двух шагах от опасной ловушки, норовя окончательно свалиться в подготовленную волчью яму*. Она не ведала о встрече супруга с Безликим и Вихтом, об их разговоре и том, какое решение было принято в ту самую ночь, опустившуюся на Север непроницаемым чёрным бархатом.

— Они могущественны, Илар, — честно сказал тогда легендарный охотник за головами. — Не имею ничего общего с некромантией и, по правде говоря, меня тошнит от ваших разборок, но они прочно стоят на ногах. Драугры прячутся на равнинном погосте и пожирают души в немыслимых количествах. Вы можете проиграть. Голова Короля-Некроманта не всесильна.

— Он говорит непреложную истину, дорогой друг, — прошелестел невесть откуда взявшийся Вихт, явившийся в долю мгновения верхом на Оробасе. Некромант заметно напрягся от его неожиданного визита. Безликий лишь почувствовал, как по коже пробежал неприятный холодок вечности и практически безграничного могущества этого чародея, давно утратившего человеческую сущность.

— И что прикажешь делать, Асельф? — сбросив маску уверенности, хрипло спросил Бальхаунд. — Что я могу, я, четырёхсотлетний старик?..

В кои-то веки Вихт не шутил и не подтрунивал над некромантом. Спрыгнув с волка и потрепав его густую жёсткую шерсть, он почти беззвучно прошагал по зале и остановился по правое плечо Илара, сжимавшего подлокотники так, что белели пальцы. Заклинатель Духов, усмехнувшись, накрыл его предплечье и провёл рукой в воздухе, что-то тихо прошептав. Напрягшиеся волки, некромант и Безликий смотрели на то, как прямо перед ними в пустоте стали разворачиваться картинки, сменяя друг друга, тая и осыпаясь мелким пеплом на холодный каменный пол.

На белоснежном поле, повисшем в сыром воздухе замка отчётливой проекцией, мелькали тени. Там, меж могильных холмиков, за стенами мороза, снегов, лесов и дальних вёрст, то появлялись, то исчезали десятки чужаков — вооружённых, опасных, пожирающих души. Если как следует присмотреться, можно было увидеть, как среди теней бродил, ссутулившись, силуэт, и даже его изображение эманировало так, что по телу бежали мурашки. Если ещё и немного подумать, можно понять — это сам верховный явил свой чёрный лик фантастического могущества.

Проекция растворилась в воздухе. Вихт криво улыбнулся уголком рта. Безликий, казалось, вообще не реагировал на происходящее, а волки тревожно пронюхивали воздух, вздыбливая шерсть и щуря огромные сияющие глаза.

— Я показал тебе всё, что мог, дорогой друг, — мягко произнёс Асельф, заправляя за ухо случайно выбившуюся прядь волос. — Количественно силы почти равны, но наши бесценные искусники решили немного схитрить и успели присвоить себе немало неприкаянных душ. Конечно, ты можешь поднять северян под истлевшее знамя смерти и отправить их на бой. Мэтр Вулф, языкастый Энис, Аделард, Орель, Казимир… силы найдутся. Но честно ли это, Илар? Подумай над тем, чтобы выйти один на один. Как в старые добрые времена. У верховного Драугра есть сотни душ. Голова Короля-Некроманта, которая подпитывала тебя десятилетиями, мало в чём уступает горстке новопреставленных. Выбор лишь за тобой.

В ту ночь Илар больше не смог уснуть.

В ту ночь он принял окончательное решение.

Час пробил. Вихт, видя решимость, поблёскивающую в единственном глазу Бальхаунда, усмехнулся и на стол всё же прыгнул, ногой сметая с его поверхности блюда и подбрасывая в руке посох. От грохота серебра зазвенело в ушах. Кое-кто пропустил смешок. Заклинателю достаточно было одного кивка Илара, чтобы понять всё то, что он хотел сказать. Он слышал все мысли, что бились в черепной коробке старого некроманта, поднявшегося в кресле, щелкнувшего пальцами и принявшего в руки голову Короля-Нероманта — древний череп, утяжелённый короной и золотом. Кантарелла, подскочив на месте, громко ахнула. Бальхаунд, бросив на ведьму лишь один короткий взгляд, заставил её сесть на прежнее место.

— Мои бесценные друзья! — громко произнёс Вихт, стукнув посохом о стол. — Безликий закончил своё дело, и теперь Драугры угодили в наши сети. Вдохните поглубже, милсдари и милсдарыни, наберите в грудь пьянящего воздуха будущего триумфа и приготовьтесь же увидеть бой лучших некромантов могущественного Севера и таинственного Запада! Час истины настал! Серые равнины — ждут! И хотя мне глубоко наплевать на все ваши детские ссоры, я, так и быть, окажу вам по доброте душевной небольшую услугу. Постарайтесь сдержать сей чудный ужин в желудке. Будет немного трясти.

Вихт, выкрикнув заклинание, ударил посохом в последний раз, и стены замка дрогнули, будто приняв многотонный таран. Потолки, казалось, готовы были вот-вот обвалиться. Все свечи и камины погасли в одно мгновение, прежде взорвавшись пламенем, а волки, вскочив на лапы, дружно и отчаянно взвыли, задирая головы вверх.

А потом чёрное каменное изваяние, подпиравшее тощими башнями небо, поглотила невозможная, абсолютная и мёртвая тишина.

Некроманты, распахнув глаза, схватили губами колючий морозный воздух Серых Равнин.

***

Орель почувствовал, как во рту горит едкий и сырой вкус крови, жирно сочащейся из укушенной щеки. Почувствовал он также и то, что его тело в мгновение ока сковал невыносимый, царапающий, безжалостный холод занесённых снегами Равнин, раскинувшихся так, что невозможно охватить взглядом даже с высоты птичьего полёта. А ещё он услышал. И стоны, ругань, хрипы и ахи вышвырнутых на древний погост некромантов превращались в монотонный скулёж, прерываемый лишь желчными смешками Вихта, разъезжающего верхом на Оробасе между рухнувшими в снег колдунами.

— Господа, всё веселье проспите, — ехидно усмехнулся Заклинатель Духов, на мгновение остановившись перед поднимающимся Орелем и Энисом, застрявшим в сугробе. — Сейчас начнётся!

Энис фыркнул, выплюнул набившийся в рот и начавший таять снег. Зацепившись рукой за вымерзший край чёрного надгробного камня, он кое-как выбрался на поверхность и, якобы случайно зацепив Ореля плечом, удалился в сторону собирающихся в одном месте некромантов. Белькастро, лишь подняв бровь, решил сдержаться. «Не сегодня, — пообещал он себе с холодной решимостью. — Не сегодня, Ястреб. Но будь уверен: день, когда ты начнёшь захлёбываться собственной кровью и собирать вываливающиеся из брюха кишки, гораздо ближе, чем ты думаешь…»

Орель не чувствовал страха. Сплюнув на снег всё ещё наполнявшую рот кровь и подтянув перчатки, он шёл совершенно спокойно и не теряя уверенности в том, что во что бы то ни стало вернётся, пережив эту судьбоносную для мира некромантов бойню. После ночи с Эганом, выбившей из тела душу, после долгих часов пожирающего всё естество пожара, что вылизывал белые кости дочерна, он пообещал ему больше не исчезать. И хотя когда-то Белькастро клялся Ригану в вечной любви, хотя лежал послушным псом в его ногах, чтобы после и нарушить ту самую клятву, и предать, он знал: теперь всё совсем иначе, и вогнать нож в спину Эгана он не сможет даже под угрозой смерти. Бесшабашный мальчишка, бастард с храбрым сердцем и дурной головой, заставил его снова почувствовать себя живым и глотнуть свежего воздуха, пьянящего сильнее, чем креплёное вино.

Куница отдал ему всего себя.

И Лис не собирался отказываться от этого и оставаться прежним бездушным королём зимы.

Вцепившийся в волчью шерсть Вихт, подогнав Оробаса и свистнув Кобальту, всё ещё носился по погосту, как сумасшедший. Он делал это не просто так: перемахивая через древние могилы, Заклинатель Духов шептал, словно обезумевший, и его слова, шуршащие на морозе высохшими стеблями пожухлого камыша, превращались в монотонный приглушённый шелест. Оробас, везя на себе хозяина, ловил чёрным блестящим носом запахи и фырчал. Кобальт, щеря тёмно-алую пасть, ронял горячую вязкую слюну на снег и утробно рычал. Если бы хоть кто-то стал вглядываться в ночь внимательнее, он бы наверняка заметил, как в застекленевшем воздухе дрожат очертания плывущих над Серыми Равнинами неприкаянных душ. Если бы хоть кто-то мог слышать так же остро, как волк, взращённый на тёплом мясе и обжигающей язык крови, он бы уже различил во всём поднявшемся гвалте, как под землёй, в глубинах скрытого безупречной иллюзией склепа, начинают шептаться Драугры.

Вскоре Оробас пошёл медленнее. Облетев вихрем весь погост, он привёз своего хозяина к Илару, что сжимал в одной руке тяжёлый массивный посох, а в другой — покрытую красным бархатом голову Короля-Некроманта. Рядом, сложив на груди руки и поджав в жёсткую полоску и без того тонкие губы, стояла Кантарелла и зло щурила чёрные глаза. Чуть поодаль тихо переговаривалась чета Кассиндеров.

— Что это было? — прохрипел Илар, опираясь на посох. Он был бледнее обычного, однако Заклинатель знал: сил у старика ничуть не поубавилось.

— О, мой любопытный дружок, в простонародье это называют телепортацией! — звонко рассмеялся Вихт, удобнее усаживаясь верхом на волке.

— Если ты ещё хоть раз съехидничаешь, я дам тебе крепкую затрещину.

— Я прямо весь дрожу, — гораздо спокойнее улыбнулся тысячелетний и, тронув меховые бока волка, подошёл к Илару вплотную. — А если серьёзно, то я просто вернул на место то, что им не причиталось, мэтр Бальхаунд. Я никогда не щеголял скромностью, но все души Севера принадлежат мне. Кому-то заимствовать их дозволено. Кому-то. Не им.

Вихт, как могло показаться, на долю мгновения затосковал. Что-то совершенно ему не свойственное, что-то человеческое вспыхнуло в светлых усталых глазах, обычно выряженных в мишуру ехидства, но он, окинув взглядом выстроившихся полукругом некромантов, действительно показался иным. Ненадолго. Вырвавшись из мимолётного транса, он, дёрнув плечами, выехал верхом на Оробасе перед собравшимися и вновь стал прежним. Невыносимым, едким. Нарочито весёлым. От щелчка его пальцев, тонких и затянутых в кожу перчаток, в воздухе что-то взорвалось, и прямо за его спиной вдруг появился доселе скрытый иллюзией чёрный, обросший колючим инеем склеп. Его неподъёмная дверь с гулким каменным скрежетом прохрипела, раздирая заиндевелую землю, не до конца раскрылась, замерла. В образовавшейся полоске приглушённого зеленоватого света стали видны горящие, словно пламя свечи, глаза Драугров, медленно выползающих под ночное морозное небо.

— О, приветствую, господа! — обернувшись через плечо, Вихт поторопил некромантов, поражая присутствующих безупречным западным произношением. — Видите ли, у нас здесь намечается грандиозный бой! Артагнан, проходи, пожалуйста, знакомься, это Илар, господарь Перекрёстков Севера, Илар — Артагнан, хозяин Западных курганов и предводитель Драугров. Чем быстрее все соберутся, тем быстрее вы начнёте друг друга убивать, так что пошевеливайтесь. Ваши игры слишком уж затянулись.

И Асельф ничуть не шутил. Стоило ему отдать приказ высоким и чистым голосом, как Драугры выползли из норы и принялись выстраиваться в огромный ровный круг, чередуясь с северянами*. Роковые битвы, от исхода которых зависели судьбы сотен людей с большой буквы, проводились по этим древним, как сам мир, обычаям ещё тогда, когда Вихт был совсем мальчиком, а Оробас и Кобальт — слабыми волчатами. Это уходило своими истоками в вечность. Это было истинным судом Богов под бесконечно старым небом. Испытание поединком*.

Заклинатель ударил посохом, и вокруг некромантов Севера и Запада, вставших через одного, огромным полупрозрачным кольцом до самого неба выросла непробиваемая стена. Самые молодые из колдунов, не выдержав, начали стонать и прижимать ко ртам руки, чтобы не закричать. Орель же, заняв место между громадными, как быки, Драуграми, лишь почувствовал, как неприятно закружилась голова.

Илар и Артагнан вышли на центр новоявленной арены.

— Я уравнял ваши силы, вернув украденные Драуграми души на своё место, — произнёс Вихт, бережно приняв в руки коронованную голову Короля-Некроманта. — Пусть честный бой решит, кому владеть этим артефактом. Проигравшим считается тот, кто из вас умрёт первым. Приступайте.

***

От первой волны чёрного пламени, с диким воем взорвавшего землю, растопившего снег в мгновение ока и превратившего мёрзлую почву в пепел, наколдованные Вихтом стены дрогнули. Илар, приняв на себя весь тот чудовищный удар и перенаправив его вверх, заставил затрепетать само небо.

Некроманты сошлись в бою, словно безумные.

Пламя ревело.

В свои четыре сотни лет Бальхаунд не уступал в скорости юноше, а один подслеповатый глаз заменял некроманту оба. Его голос, монотонный и сиплый на собраниях, выкрикивал заклинания громко и чисто; его тело, извечно скрипящее, как старые несмазанные петли, безупречно слушалось и держало магию за хвост, управляя ей так же ловко, как опытный всадник управлял послушной выученной лошадью. От взрывов закладывало уши. Огонь, вспыхивая, отбрасывал страшные тени на застывших некромантов, и они почти ни в чём друг другу не уступали. Почти.

Артагнан был моложе и быстрее. Илар — старше и выносливее. Они кружили по арене, как два волка, раз за разом пытались разодрать друг другу глотки, сходились, били, отлетали, снова кидались друг на друга, проливали на выжженную землю кровь. За промчавшиеся, словно одно мгновение, несколько минут они успели превратиться в два покрытых слоем пепла куска мяса. Они оба понимали, что не выдержат долго. Они били так, чтобы соперник уже не встал.

От удара воющего в ночи пламени Илара отшвырнуло к краю арены — прямо в ноги к Энису Клермону. Кое-где уже лежали мёртвые — задетые смертоносными заклинаниями некроманты, обречённые самой Судьбой на смерть в тот же момент, как ступили на земли Серых Равнин. Бальхаунд, отплевавшись кровью, сдаваться не собирался и попробовал встать на ноги. Первая же попытка подсказала ему, что не меньше четырёх рёбер в его теле сломано, внутренние органы — повреждены, а ключица вдавлена в плоть, однако он не мог склонить голову. Он слишком сильно ценил свободу Севера и многовековое величие некромантов, рождавшихся в краю снегов.

Он не успел встать. Нашёл на это силы, но не время. Когда он смог оттолкнуться от обугленной земли рукой, Артагнан уже стоял над ним и раскалял напряжённые до отказа пальцы, чтобы закончить начатое в один удар. Вихт, прикрыв глаза, раздосадовано покачал головой и тихо выругался. Аделард Кассиндер, адепт и преемник Бальхаунда, не поменялся в лице, но ощутил, как земля уходит у него из-под ног.

Никто и не предполагал, что всё закончится именно так.

Что Илар обведёт Артагнана вокруг пальца.

— Давай… — прохрипел он, чувствуя, как горло и грудь заливает льющаяся изо рта кровь. — Добей меня и забери то, что теперь по праву принадлежит тебе. Но прежде, чем ты заберёшь голову, ты должен знать… должен…

Илар хрипло, жутко, утробно закашлял, и яркая, обжигающая рот кровь стала пузыриться на губах. Сломанное ребро медленно рвало лёгкое. Артагнан чуть склонился.

— Должен знать что? — спросил он, настороженно прислушиваясь к хрипоте умирающего Бальхаунда.

— Голова Короля-Некроманта… служила северянам много лет… — почти шептал, прикрывая единственный глаз, Илар, и Вихт сжал артефакт крепче. — Она могущественна… могущественна настолько, что даровала мне четыреста лет жизни, но… но помни, Артагнан… Чёрта с два такой наивный щенок, как ты, получит реликвию!

Хлопок раздался в повисшей тишине так неожиданно, что дёрнулся даже Заклинатель, а волки, вскочив на ноги, ощерили чёрно-алые пасти.

Голова Артагнана лопнула, забрызгав землю мозгами и осколками черепа, как переспелый фрукт.

Магическая стена арены моментально растаяла, словно весенний лёд, и Кантарелла Бальхаунд фон Блант, растеряв всю былую непоколебимость, вскрикнула и бросилась к умирающему Илару. Следом с места сорвался Аделард. Вихт бережно нёс голову, снимая с неё расшитый золотом бархат.

Никто не слышал последних слов Бальхаунда. Кантарелла кричала и выламывала руки, страшно ругалась на Заклинателя, умоляла его исцелить супруга. Заклинатель, хмуря брови, пытался объяснить, что это невозможно, но его не слышали. Опустившийся на колени Аделард держал руку наставника и ловил его хрипы, но, осознав, что это конец, лишь едва слышно прошептал несколько слов, и больше Илар не пошевелился.

Равнины накрыла тишина. Драугры, подняв обезглавленное тело и завернув его в саван, молча покидали поле боя.

Отныне коронованный череп Короля-Некроманта принадлежал Аделарду Кассиндеру, и Орель понимал, что будет следующим его владельцем. Уходя с Серых Равнин, он задержался лишь на несколько мгновений, когда заметил впереди себя знакомую до боли тень. Тень Эниса.

Он окликнул его и заставил остановиться.

Он вынудил его повернуться лицом к себе и заглянуть в глаза.

Белькастро не шутил ни секунды.

— Если ты прикоснёшься к Эгану, я убью тебя собственными руками и скормлю княжеским псам, — твёрдо отчеканил Орель, не сводя с Клермона холодного взгляда. — Не вздумай даже смотреть в его сторону, Энис. Не пытайся блефовать. Ты прекрасно знаешь, что проиграешь мне даже в бою по собственным правилам.

Комментарий к Глава двадцать первая: «Король-Некромант»

* — В эпиграфе строки из песни «Волки». Чёрный кузнец.

*Волчья яма — смертельная ловушка для дикой живности, она же «звериная яма». Представляет собой замаскированное сверху углубление в земле. На дно такой ямы забивают колья, попадая на которые зверь мучительно умирает.

* — сцена боя северян и Драугров вдохновлена битвой пса Бэка и Шпица в большом кругу собак из повести Джека Лондона «Зов предков».

* — между Артагнаном и Иларом разворачивается испытание поединком. Иначе говоря, такие вещи носят название «божественные ордалии». В средневековье (причём не только западноевропейское) такие испытания часто устраивали для выяснения отношений и поиска правды. Так победивший в бою «испытуемый» всегда оставался прав, ибо его руку направлял сам Бог. Показателен пример с бросанием женщин в реку — утонувшая считалась невинной.

Существовало и испытание огнём: человек, вытащивший раскалённое железо голыми руками, не мог быть виновным в преступлении, если его кожа оставалась неповреждённой.

========== Глава двадцать вторая: «Острые когти Чёрного Ястреба» ==========

«Здесь стены магией пропитаны и болью,

Здесь судьбы мира, словно шахматы в игре,

Здесь не гнушаются победой малой кровью,

В особенности кровью не своей…»*

Несмотря на поздний час, когда ночь безжалостно выдирает глаза чернотой и оглушает безоговорочным безмолвием, Эган не спал.

Эган не спал и, потирая шею, смотрел в сожранный полуночным мраком потолок, чувствуя, как на губах играет улыбка. Он не мог сдержать её всякий раз, когда, прикасаясь к собственной коже, ощущал лёгкую, оттеночную боль пережитого несколько дней назад безумия, а это значило, что ночь в поместье Белькастро не очередной сон, а сладкая, разливающаяся патокой на языке истина, отзывающаяся мурашками по телу и пляшущими в глазах точками яркого света.

Пурга протяжно зевнула, обнажая страшную клыкастую пасть, способную почти играючи порвать старого секача*. Собака, дёрнув ушами, беспокойно принюхалась к застоявшемуся воздуху, но, не различив в нём ничего тревожного, вновь растянулась на кровати в хозяйских ногах. Прикрыв глаза-угольки, чёрные и блестящие, влажные, она вновь провалилась в чуткую дрёму, и от её тяжелого дыхания меховое раздувающееся брюхо плавно двигалось вверх-вниз. Не пройдёт и нескольких недель, как у Пурги появится целая свора тявкающих, нелепых, толстых щенят на слабых лапках, и эти лохматые чертенята, чуть набравшись сил, будут сводить с ума весь замок, носясь по его коридорам с воем и визгом. Представив недовольное лицо Ингрит, Куница криво усмехнулся. Интересно, а когда и она разживётся слабым, скулящим, беззащитным щенком? Что сделает с ним Киран, если заветный кобель окажется сукой или, того хуже, нагулянной дворняжкой?

Он не так чтобы хотел в действительности это знать.

Казалось, всё медленно вставало на свои места. Катарина всё так же передавала Эгану и Циаре короткие, спешно написанные и отправленные на страх и риск письма, в которых сообщала о том, что Флориан никому не даёт её в обиду и при этом сам не прикасается к ней даже пальцем. Сообщала, что вдали от дома её сердце гложет тоска и боль, но она верит, что однажды ей удастся покинуть чужие стены и вернуться, чтобы вдохнуть морозный воздух Грюнденбержских лесов и увидеть холодное бледное солнце, плавно качающееся на шпилях родового замка. В последнее время даже Киран был спокоен и гораздо больше уделял внимание будущему наследнику княжеского престола, нежели двору и последним из рода Скурта, а Ирида Блайс почти не появлялась при регенте и редко отходила от Ингрит, не без причин опасаясь за её состояние. Энис же, пару дней назад вернувшийся откуда-то бледным и потерянным, как призрак, лишь лениво бродил по коридорам, создавая паршивую видимость службы княжеской чете…

Всё действительно возвращалось на круги своя. Меченый Гектор снова шлялся по трактирам и ломал ноги, носясь за пышногрудыми девками. Арман, будучи натурой куда более изысканной, не вылезал из дорогих борделей, и пышногрудые девки ломали ноги уже за ним, стараясь выгрести из кошеля княжича побольше золота. Воришек и насильников вешали на рассвете всё так же добротно, живущие на отшибах ведьмы бросали богатеньким соседкам чертополох, собаки выли, лошади ржали, дети расшибали коленки, старики — хватались за спины. Солнце вставало и заходило, ветер раскачивал петушки-флюгеры, метель била ночами в окна, а по утрам на снегу темнели глубокие следы припозднившихся гуляк. Эган дышал вновь устоявшейся рутиной, с упоением набирал полную грудь пропахшего обыденностью воздуха, искренне радовался тому, что на его теле не прибавлялось синяков, и даже бегать за Релем, его Релем, отныне не приходилось. Тот, обращаясь в белого сыча, появлялся ночами сам и единственное, о чём жалел некромант, так это о том, что Энис всё никак не попадался под горячую руку.

Попробовав кровь единожды, никогда не забудешь её вкуса.

С головой утонувший в Белькастро, Эган вкус крови — расплавленный на языке металл — всё же забыл.

Ненадолго.

Он только начал проваливаться в тёплую, обволакивающую духотой приторную дрёму, как в комнату настойчиво постучали сильной уверенной рукой. От стука, резкого, глухо гремящего в самой голове, обшарпанная дверь задрожала на старых петлях; древесная труха — сточенные прожорливыми короедами доски — посыпалась пылью на холодный пол. Пурга мгновенно вскочила на ноги, заливаясь лаем, а Эган, ещё даже не проснувшись, схватился за спрятанный под подушкой кинжал. Сердце звенело под рубашкой. Оно колотилось в бешеном темпе и гремело набатом в самой голове.

— Кто здесь? — прохрипел он, сжимая рукоять так, что побелели пальцы.

Дверь протяжно скрипнула, медленно открылась, и в образовавшемся проёме показалось обезображенное шрамами лицо огромного, черноволосого, меднокожего мужчины:

— Прекрати размахивать своей зубочисткой и пошевеливайся, — послышался низкий знакомый голос, а Скурта опешил и неверяще потёр глаза. Поймав взгляд старого вояки, он почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Мэтр Имран? Вы?

— Меня трудно с кем-то спутать, знаешь ли, — недовольно проворчал капитан стражи, потирая место, где некогда было правое ухо. — Так что закрой рот и влезай в свои портки. Пойдёшь за мной.

— Но…

— Молча.

Эган собирался спешно. Среди разбросанного по комнате хлама он удивительно быстро нашёл тёплый кафтан, подбитый дешёвым мехом, стёганые перчатки из телячьей кожи и простецкий тяжёлый плащ, пропитавшийся соломенной пылью. На то, чтобы одеться, у него ушло совсем немного времени, и даже Пурга успела успокоиться и снова растянуться на кровати, широко зевнув и опустив огромную белую голову на лохматые лапы. Замерший в дверях Имран молча наблюдал за сборами хольгеровского бастарда. Знал ли уже в тот момент прожжённый, изуродованный битвами воин о том, как закончится эта длинная история безродного двадцатилетнего мальчишки? Наверняка. Знал ли он, чья кровь начнёт литься скоро по ступеням замка, упирающегося острыми башнями в зимнее холодное небо? Знал. Но Эган оставался всё тем же юнцом с ветром в голове и не думал о грядущем. Да и нужно ли?..

Он просто ловил момент.

Передвигаясь в абсолютной тишине и почти беспробудном мраке, Эган, чётко следуя приказу капитана стражи, и в самом деле молчал. Он быстро следовал за его громадной фигурой, бесшумно вышагивая по каменным коридорам, и чувствовал, как от волнения его начинает тошнить. Это было почти смешно: на арену бастард выходил с твёрдой решимостью, с бесшабашной храбростью он кидался против Кирана, заранее зная печальный для себя исход, но сейчас беспокойство сводило его с ума. Куница ощущал, что близится что-то важное. Что-то такое, что изменит его жизнь.

В кои-то веки ощущения не обманули его.

— Но зачем нам сюда, мэтр? — прошептал Эган, не выдержав, когда рука капитана стражи прогремела по двери, ведущей в комнату Циары Тервель — немой фрейлины Ингрит.

— Катарина стоит у ворот замка и хочет попрощаться, — ответил тихо и беззлобно Имран, но не Эгану, а растрёпанной и сонной Циаре, вышедшей из комнаты в одной ночной рубашке. — Собирайся, девочка. Собирайся быстро — лошади готовы тронуть на Юг.

***

Когда они втроём вышли из холодных стен погружённого в чёрную ночь замка, Катарина держала пару беспокойных лошадей под уздцы и смотрела на то, как тяжёлые тучи несутся по небу, то открывая серебряный глаз зимней луны, то пряча его от чужих взглядов. Было что-то необъяснимое в её безмолвии и неподвижности. Казалось, она впервые за долгое время чувствовала покой и умиротворение, но в тот же самый миг её плечи, её спина были скованы напряжением, страхом. Боги, ведь ей совсем недавно исполнилось только шестнадцать лет, а она, сущим чудом сбежав от новоявленного мужа, уже готовилась к тому, чтобы отправиться в совершенно неизвестный ей край. Впрочем…

…Сама Судьба, изменчивая госпожа с таинственной улыбкой, протянула ей руку. В день свадьбы Эган подарил Рине кинжал, от которого должен был погибнуть сам, и она, несмотря на всю доброту Флориана, помнила об оружии, познавшем вкус крови, однако всё сложилось иначе. Совсем иначе.

Флориан действительно любил её. Он хорошо помнил дни своей власти, триумфа и могущества, когда мог играючи брать города и крепости, помнил лязг мечей и хруст раздробленной кости, но, поднимая глаза на отражение в зеркале, видел совсем иное. Каждый раз на воина, пережившего не одну битву, смотрел лысеющий старик, на голове которого появились первые старческие пятна; в глазу мутнело бельмо, доспехи больше не налезали на дряблое растолстевшее тело, он сильно хромал и дурно слышал и… И он понимал, что не может. Не может взять девочку за руку, довести до кровати и пристроиться у неё между ног, чувствуя, как та дрожит от отвращения и страха, не мог заставить её родить ребёнка — плод не любви, но эгоистичной прихоти, не мог запятнать её честь. Он был слишком благороден.

В одну чистую лунную ночь он позвал Катарину к себе. Попросил присесть и выпить с ним вина. Рассказать о доме. О себе. Что-то подсказывало Рине: ей не стоит бояться быть честной и открытой перед старым князем. Потягивая роскошный напиток из искусно украшенного кубка, без страха посматривая на мужчину, сменившего дорогие ткани на потрёпанные временем серые одежды, она рассказала ему много — даже больше, чем хотела или было нужно, но Флориан не перебивал её и молча слушал до тех пор, пока она не сказала последнее слово. Он улыбался. Казалось, даже его подслеповатые глаза стали влажными. Бесс понимал всё ещё тогда, когда Катарина лишь подошла к двери, ведущей в его комнату, а теперь в его душе не осталось ни капли сомнений. Всё было правильно. Всё было именно так и никак иначе.

Поднявшись, он подошёл к ней совсем близко и взял за руку. Погладил по голове, осторожно касаясь тёмных густых волос, собранных в растрепавшуюся косу, и поцеловал в лоб — точно так же, как целовал шестнадцать своих дочерей и ни одну из жён, а потом сказал брать всё, что нужно, и уезжать. Уезжать тихо, осторожно, но туда, куда зовёт сердце. Он извинялся. Рина плакала.

Когда она уехала достаточно далеко от замка рода Бесс, служанка, приносившая обычно лекарства старому князю с первыми проблесками утренней зари, разбудила всех пронзительным, леденящим душу криком. Флориан лежал на кровати с перерезанными вдоль венами — от локтевого сгиба до самых запястий. Глубоко, по две чернеющие свернувшейся кровью полосы на каждой руке. Он сжимал в потемневших пальцах кинжал, когда-то подаренный Катарине в день свадьбы, и улыбался — если бы не лужа крови, растёкшаяся под ним, можно было бы подумать, что Бесс спит, и снятся ему его лучшие победы.

Теперь Катарина стояла у замка, в котором выросла. Напряжённая, слишком быстро повзрослевшая, отказавшаяся от всего.

Почти от всего.

Услышав приближающиеся, скрипящие по снегу сапоги, она не сдержала восторженного вздоха, а потом… расплакалась. Как только Имран перехватил её лошадей, она бросилась на шею брата и Циары, она обнимала их и рыдала так, как не рыдала, покинув замок Скурта. Рина вжималась в грудь Куницы и что-то много-много говорила; расцеловав его в щёки, она бросилась в ноги к Циаре Тервель, а та опустилась рядом, прижимая её к себе, обнимая, закрывая руками от всего мира. И хотя она не могла говорить, хотя не имела возможности даже шепнуть пару слов, немая служанка прикасалась мокрыми и солёными от слёз губами к виску княжны, и это было куда важнее всех слов, что можно было сказать.

Неизвестно, сколько бы это продолжалось ещё, однако Имран тихо откашлялся и подвёл готовых к долгому путешествию лошадей. Катарина, выплакав всё, что держала в себе так долго, лишь тихо всхлипывала и обнимала мягко улыбающуюся Тервель. Эган молчал. Эган ловил последние моменты рядом с сестрой и наблюдал за тем, как она идёт вслед за собственным счастьем — несмотря ни на что, не взирая ни на какие трудности — и восхищался. Понимал, что готов пойти ради Реля на такое же безумие, не думая ни секунды. Рина любила Циару, но он любил Ореля не меньше. И, зная это, стоило жить дальше. Идти только вперёд.

Навстречу неизвестности.

— Я буду скучать, Эган, — улыбнулась Катарина и запрыгнула в седло, забирая у Имрана поводья. — Старайся перехватывать мои письма раньше прихвостней Кирана и будь ты трижды проклят, если не ответишь хотя бы на одно!

— Как я смею? — тихо рассмеялся бастард. — Будь осторожна и береги Циару. Однажды ещё увидимся.

— Непременно, брат. Непременно.

Стоя рядом с молчаливым Имраном, сдиравшим с него шкуру так много лет, глядя на то, как лошади сначала пошли шагом, а потом рванули рысью по глубокому снегу, быстро удаляясь, он понял, что больше никогда не увидит сестру, несмотря на обещания и надежды. Понял, не зная, как, не зная, откуда, что ей действительно удастся добраться с Циарой до Юга и прожить там шесть лет, терпя и боль, и холод, и лишения, но… оставаясь счастливой до последней минуты своего существования. Он не мог предчувствовать наверняка, но что-то тихо подсказывало ему, что в двадцать два года Рина умрёт от холеры, а Циару болезнь унесёт несколькими днями позже, и те дни будут самыми страшными в жизни немой девушки, а пока… перед ними открывалась длинная дорога. К чёрту её финал. К чёрту её черноту. Они не знали ни о чём.

И это было правильно.

Когда Эган и Имран развернулись и в абсолютном молчании пошли в сторону замка, намереваясь проспать оставшееся до утра время, из северной башни послышались крики. В окнах по всей каменной громаде одним за другим загорались яркие, дрожащие во мраке огни, дремавшая в обнимку с алебардами стража вдруг встрепенулась и оживилась. Что-то определённо происходило. Что-то, что подводило черту всей той истории, начавшейся с княжеской охоты и первой ночи, проведённой в поместье некроманта Ореля Белькастро.

Куница и старый пёс поспешили в башню, расталкивая зазевавшихся воинов, а уже на рассвете Ингрит Скурта родила семимесячного сына по имени Корриган Варезе — наследника Кирана и нового претендента на княжеский престол. Арману Скурте, семнадцатилетнему юноше, власть причиталась менее чем через год — в день восемнадцатилетия. У регента же были иные планы… В честь рождения сына Киран устраивал большой турнир, выставляя от своего дома именно Армана, и Энис, опьянённый сулимым золотом Чёрный Ястреб, уже готовился выйти на арену в числе соперников княжича.

Интриги Варезе обретали жизнь.

Род Скурта неумолимо угасал.

***

Морозный ветер лениво трепал вывешенные штандарты. Вороны, рассевшиеся на заснеженных крышах, хрипло кричали и переминались с лапы на лапу, топорща угольные перья.

Воины уже стояли ровным рядом, опустив к земле копья, и зрители поймали тишину в последний раз перед громкоголосым безумием. Герольд, выряженный чёрт знает во что, выскочил на арену разодетым пугалом и взвизгнул режущим слух фальцетом, от которого поморщился даже невозмутимый регент:

— Благородные господа и дамы, двадцать девятый турнир от имени достопочтенного Кирана Варезе объявляется открытым! Путь бравым воинам сопутствует лишь удача, и сражение определит лучшего из лучших!

От гомона, поднявшегося на арене, моментально заложило уши. От конского топота задрожала промёрзшая земля.

Всякий раз, когда пронзительный луч холодного, но яркого зимнего солнца попадал на сияющие доспехи вооружённых воинов, у раскрасневшихся прелестных особ перехватывало дыхание и кружилась голова. Герольд, бегая из стороны в сторону, словно ужаленный, отчаянно драл глотку и рисковал охрипнуть на ближайшую неделю. Лошади, чуя запах крови, которой предстояло пролиться, рыли снег и беспокойно мотали породистыми мордами. Молоденькие девушки ахали, ловя на себе заинтересованные взгляды, мужчины делали ставки, кто-то откровенно напивался, кто-то — откровенно скучал. Всё начиналось снова, и Эган, затерявшись среди зрителей вместе с Гектором, чувствовал, как у него предательски колотится сердце от воспоминаний о прошлой бойне и от осознания того, что Арман, этот абсолютно никудышный боец, отхватит по первое число, и лучше бы он сломал ногу ещё на состязании с лошадьми…

— Брось, дружище, — толкнул его в плечо Меченый Гектор, жуя соломинку. — Арман хоть и не привык держать в руке ничего тяжелее девчоночьей груди, но парень он чертовски везучий. Может, и выберется. Не хорони его раньше времени!

— Думаешь? — с недоверием спросил Эган, не отрывая взгляда от младшего брата, восседающего на вороном жеребце и сияющего тяжёлыми литыми доспехами.

— Знаю. А теперь давай-ка лучше посмотрим на то, как тот старый бес управится с композитным луком. Чувствую, зрелище будет, что надо!

И всё действительно начиналось, как нельзя лучше.

Арману везло. Нет, он не смог вдруг по щелчку пальцев научиться сносно стрелять из лука или уверенно держаться в седле, выдерживая при это ошеломительный вес доспехов и тяжесть длинного плаща цвета бычьей крови. Отнюдь. Стрелы княжич выпускал на редкость паршиво, и те в лучшем случае долетали до мишени и вонзались рядом с ней. В худшем — стрела срывалась с тетивы ещё до того, как наследник рода Скурта решался её спустить. Совпадение или же капелька магии Ириды Блайс, сидевшей рядом с Кираном Варезе, сама Судьба, чья-то шутка — неважно; отчего-то почти все соперники княжича оказались исключительными слабаками, и если бы Эгану удалось вновь оказаться на арене вместо брата, он разнёс бы ряженых в баснословно дорогие доспехи воинов в пух и прах. Не напрягаясь.

После стрельбы взмыленный Арман даже не числился победителем с конца: дуроватый на вид парень в шлеме с ярким плюмажем* умудрился прострелить собственную ногу и выбыть из состязаний, громко подвывая и с ужасом хватаясь за весело торчащий хвостовик. У самого старого из участников турнира прихватило спину, стоило ему лишь натянуть тетиву, и согнутого пополам мужчину уносили с арены, как покойника. Однако были и те, кто справился безупречно. Облачённый в лёгкие доспехи молодой воин держался на вороном коне, как влитой, объезжая поле сражения с безупречной статью, а после заставил присутствующих ахнуть: каждая стрела, выпущенная им, пронзила центр мишени, прежде звонко просвистев в морозном воздухе. На груди мужчины красовался ястреб, расправивший крылья, и, глядя на него, Эган чувствовал искреннее восхищение: с ним было бы интересно потягаться в стрельбе и искусстве верховой езды.

Если бы в эту самую минуту рядом с Куницей сидел Орель Белькастро, Эниса вынесли бы с арены вперёд ногами с торчащим из горла кинжалом. По воле случая Серебряный Лис был занят внезапно подвернувшимся контрактом, гоняя по старому замку беспокойных призраков, и раскусить обманщика не мог. Никто не мог — даже Ирида Блайс, заметно уступавшая в чародейском ремесле знаменитому Чёрному Ястребу, вышедшему на арену вместо одного из приглашённых князей.

Арману не суждено было уйти с турнира живым.

Эган не знал, что и брата он видит в последний раз.

Лошадей не жалели. Когда солнце замерло над ареной, поднявшись на самый центр неба, было объявлено второе состязание, и всадники погнали коней ударами пяток и кнутов. После каждого звонкого щелчка плети, от которого лопался воздух, обезумившие от скачки животные визжали и хрипели. В налитых кровью глазах стоял первобытный ужас, воины заставляли их перемахивать через горящие стены и затягивающую грязь, криком и острыми шпорами в бока вынуждали маневрировать и мчаться вперёд, и кто-то справлялся, а кто-то — нет.

Энис, играя свою роль, безупречно управлял лошадью и легко преодолевал препятствия, в нужный момент в тайне от всех ушей мира читая вкрадчивым шёпотом заклинания: его вороное чудовище с потрясающим изяществом перемахивало через заграждения и не боялось огня. Князю земель, затерянных в глухих лесах у самых гор, везло куда меньше. Его тяжёлый грузный конь заметно уступал в скорости чёрному красавцу Эниса, а стоило всаднику ударить животное шпорами, раздирая бока в кровь, как тот глухо заржал и провалился в грязь почти по самую шею. Испытание пришлось прервать на некоторое время, чтобы вытащить и коня, и всадника.

Арман справился, но не блистал. Ему стоило быть чертовски благодарным собственному жеребцу и конюху, что воспитывал его ещё со стригунков*: зверь почти не нуждался в командах и преодолевал препятствия сам, изредка задевая планки самым краешком подкованных копыт. Юный княжич мог бы даже обскакать самого Эниса, ему не раз приходилось удирать верхом на лошади от разъярённых отцов обесчещенных девиц, однако каждый раз он удирал едва одетым. Теперь же его сковали тяжёлые доспехи, и он едва держался в седле, рискуя свалиться в любой момент. Когда богатый плащ мальчишки развевался за спиной, фрейлины Ингрит давились воздухом, а ради этого, определённо, стоило проигрывать…

— … Ну, видишь? — усмехнулся Гектор, потирая руки и наблюдая за тем, как началась жеребьёвка на последнее состязание. — Везучий он. Играть бы ему с такой удачей в картишки… Сейчас парню достанется один из оставшихся калек, и он уползёт с арены с начищенной мордой, но живой и отстоявший честь рода. Красиво, как в сказке!

— Не хвали дня до заката, — нахмурился Эган, отхлебнув из фляжки сидр. — Среди калек найдутся и те, кто переломает Арману ноги…

Он ошибался.

Ноги Арману никто не собирался ломать, однако из всех возможных соперников княжичу достался молодой воин в чёрных доспехах, и итог сражения был предопределён в тот же самый момент, когда герольд, надрывая голос, взвыл:

— Жребий брошен! Судьба сделала свой выбор! В бою сойдутся Арман Скурта и благородный Амиас Флинн! Пусть битва будет честной, а воины проявят благородство и мастерство! Поединок начнётся по сигналу рога, а проигравшим окажется тот, кто первым окажется на земле!

Итог сражения был предопределён.

Эган не знал, сколь чудовищным он окажется.

Когда лошади сорвались с места и стали приближаться к центру арены, тяжело и низко хрипя, среди присутствующих воцарилась мёртвая тишина. Даже вороны, недовольно выкрикивавшие свои чёрные проклятия, вдруг перестали раскрывать клювы и сыпать бранью. Ветер не трепал искусно расшитые штандарты, кто-то из девушек, не выдержав, беззвучно рухнул в обморок. Время замерло.

Время неумолимо побежало в тот момент, когда от треска копья и грохота доспехов вороны, крича панихиду, взмыли в зимнее небо. Всего за несколько быстрых ударов сердца всё было кончено. «Лошадь взбесилась», — скажет потом человек в чёрных доспехах, назвавшийся Амиасом Флинном, когда увидит ошеломлённые взгляды, и никто не усомнится в его словах. Ведь сколько стати! Сколько благородства!..

Копьё вошло точно под челюсть и вышло из головы, прошив череп, как нож пронзал тёплое масло. Арман, не издав ни звука, с оглушительным грохотом свалился вниз, и лошадь, рухнув сверху, перебила его позвоночник.

Лужа крови медленно растекалась под мёртвым телом, пропитывая разбитую припорошенную землю, и в тот самый день, когда солнце отражалось в доспехах, а мороз кусал за щёки, род Скурта был окончательно прерван.

Киран Варезе победил.

Комментарий к Глава двадцать вторая: «Острые когти Чёрного Ястреба»

* — в эпиграфе строки из рок-оперы Esse. «Башня чайки».

*Секач — дикий кабан.

*Плюмаж — украшение из перьев в данном случае на шлеме. Плюмажами также украшались лошади, головные уборы.

*Стригунок — примерно годовалый жеребёнок. Стригунком называется потому, что в этом возрасте лошадке состригают гриву.

========== Глава двадцать третья: «Дух в друидской роще» ==========

«Хочешь ли счастья и радости в жизни,

Хочешь сражаться с открытой спиной?

Страх твой — всего лишь полуночный призрак,

Идём за мной…»*

А владельцы борделей лишь разводили руками и непонимающе качали головой точно так же, как и добрый десяток изощрённых в удовольствиях юношей, заскучавших по вполне конкретному человеку, и у них были все основания теряться в догадках о том, куда же он пропал. Вот уже непростительно долгий месяц, запахший проблесками поздней северной весны, Хантор Вулф не появлялся в публичных домах с тугим кошельком и неизменным желанием брать много, подолгу и сразу.

Казалось, некромант вовсе исчез: его не видели на редких некромантских собраниях, которые отныне возглавлял Белый Дух Аделард Кассиндер, не встречали в дорогих трактирах и в княжеских дворах. Не мелькала его выряженная в меха и бархат высокая стройная фигура на городских площадях и в поместьях важных господ, о нём заскучали даже местные аристократы, сумевшие некогда приковать к себе его заинтересованный светлый взгляд, однако немногие знали всё же, в чём причина таких существенных перемен в жизни Хантора Вулфа. Некромант взял в ученики мальчишку, и теперь не отходил от него ни ночью, ни днём, ведь пятнадцатилетний Давен Терранова напрочь лишал наставника покоя.

За последний месяц Давен трижды пытался покончить с собой и бессчётное количество раз — сбежать.

После первой же затеи с побегом Хантор взял ситуацию под контроль: бросившись по ночному следу в хмурые сумерки верхом на озверевшем коне, поймав мальчишку за шиворот на полном скаку в самом сердце древнего, возвышающегося до неба леса, он больше не оставлял ворота открытыми и расставил по периметру магические сенсоры, реагирующие на каждое неосторожное движение Давена. Последующие попытки улизнуть заканчивались ещё на пороге; ученик лишь озлобленно поджимал губы и, ничего не говоря, пробегал мимо некроманта, чтобы запереться в комнате и не показываться пару дней, однако вскоре и это превратилось в изощрённую пытку. Терранова, проиграв один бой, не собирался опускать руки и быть послушным мальчиком. Терранова твёрдо намеревался уйти из жизни, и Вулф не представлял, сколько упорства найдётся в его очерствевшем молодом сердце.

Однажды Хантор работал до поздней ночи. Отказавшись от борделей, беспробудного пьянства и шумных увеселений, он с головой ушёл в то, что забросил уже давно. Теперь, если он не проводил время возле ученика, то просиживал в библиотеке, листая ветхие фолианты и поднимая из мрака всё то, что когда-то попытался спрятать от ненужных глаз его наставник — Рэгинн Лаэрт Лоэнгрин. Провозившись с записями и книгами, исчернив остро отточенным пером не одну сотню строк, Хантор, едва держась на ногах, поплёлся в свою спальню, однако замер на полпути прямо напротив двери, ведущей в комнату Давена. От запаха свежей крови, стекающей на пол, по спине некроманта побежали мурашки, а во рту мучительно пересохло.

От звука падающих на холодный камень капель у него стучало в висках и чернело перед глазами.

Когда он вынес дверь вместе с петлями и ворвался внутрь, Давен, сидя на краю кровати, усердно резал запястья ножом для писем и давился слезами. Когда он выбил нож из дрожащих рук мальчишки и сжал кровоточащие увечья пальцами, залечивая раны быстрым и неразборчивым шёпотом древних чар, Терранова потерял сознание, вжавшись мокрым лицом в некромантское плечо.

С тех пор они ночевали вместе. Адепт злился и обнажал клыки, всячески протестуя. Хантор продолжал терпеть невыносимый характер и чудовищные выходки, почти что животную агрессию. Он всегда отличался добротой и великодушием, но порой начинал поражаться новым граням терпения и собственной выдержке — нет, ему ещё не доводилось сталкиваться с настолько паршивым нравом. С одной стороны, он понимал. Мальчишка лишился всего: брата, привычной жизни, чести. Он через многое прошёл в тюремных подвалах, был заживо похоронен, а потом вышвырнут под опеку совершенно незнакомого мужчины, но в то же время Хантор действительно был готов на всё ради подопечного и ждал хотя бы принятия. Бесконечные страхи за жизнь Давена сводили его с ума.

После попытки вскрыть вены Терранова намеревался выпрыгнуть из окна, и некромант чудом успел вылететь из постели и схватить юношу за край рубашки, едва не рухнув следом. Приказав плотно закрыть окна и убрав все ножи, Хантор стал чувствовать себя немного спокойнее, но снова просчитался, и Давен добрался до некромантских ядов: Вулф ещё никогда не был так счастлив, что его составы во многом уступали по силе тому, что мог изготовить Орель Белькасто. Пролежав несколько дней без сознания, адепт всё же выбрался. Он не стал мягче, он по-прежнему не разговаривал с наставником, но на некоторое время притих и на грань между жизнью и смертью не спешил.

А некромант ловил момент и вспоминал о тех временах, когда всё было так беззаботно и просто…

Разумеется, Хантор мог отказаться от приемника и забыть всё это, как страшный сон. Разумеется, он мог передать его тому, кто выбьет всю дурь всего за пару дней: Аделард заставлял ходить Ореля по струнке, прилагая минимум сил, но абсолютно неуправляемому Давену он мог наступить на горло чуть ощутимее и навсегда забить под собственную власть. Белый Дух не повёл бы и бровью. Однако стоило Вулфу бросить лишь мимолётный взгляд на спящего юношу, как все мысли о том, чтобы бросить его, покидали голову бесследно. Он точно знал, что внутри озлобленного волчонка прячется преданный и ласковый зверёк. Знал, что придётся приложить огромное количество сил и терпения для того, чтобы его выманить, но результат…

Даже будучи ослабленным после тюремных пыток и несостоявшихся похорон, Давен поражал силой. Спасаясь бегством и чувствуя, как Хантор настигает его, мальчишка выдал такой магический импульс, что некроманта впечатало в стену и свалило на пол с низким грохотом — оглушённого, с чернотой в глазах и льющейся изо рта и носа кровью. Разозлившись, Терранова мог перевернуть комнату вверх дном, лишь рассерженно топнув ногой, и одним Богам было известно, на что ещё способен этот бесёнок…

Потрясающие задатки, острый язык и интригующая внешность. Переходящее все границы скотство, способное играючи конкурировать со скотством самого Эниса Клермона, умный взгляд и железный стержень внутри. Вулфу никогда не составляло труда добиться даже самой капризной натуры, но Судьба сыграла с ним жестокую шутку и выкатила самое сложное испытание за всю его жизнь. И теперь Хантор, мучаясь бессонницей в который раз, со смешанными чувствами смотрел на то, как в ярком лунном свете на соседней кровати спал чутким сном тот, кто должен был изменить его жизнь. Не так скоро. Совсем не просто. Но бесповоротно и окончательно — наверняка.

В эту глубокую и непривычно тёплую ночь стояла расслабляющая тишина — не навязчивая глушью, но баюкающая своими полутонами и редкими шорохами. Мороз больше не лютовал, и с черепичной крыши, разогретой за день ярким солнцем, капала талая вода, звонко ударяясь о поверхность набравшейся лужицы. Где-то под потолками жалобно стонали замученные вековой тоской призраки, где-то под луной — бесшумно кружили полярные совы, выискивающие на снегу зазевавшуюся добычу. Под полом тонко пищали вездесущие мыши — новый выводок жадно наедал серые бока и принюхивался к пыльному воздуху крохотными носиками, дёргая тоненькими усами и потирая маленькие цепкие лапки. Хозяйские коты, едва ли уступающие в злости собакам, уже не справлялись с бесконечными выводками юрких проказников, и те, окончательно обнаглев, часто сновали прямо по комнатам, перебегая из одного угла помещения в другой. Всё шло своим чередом. Один день кончался, но неизменно начинался и другой. Хантор всё ещё не мог провалиться в сон. Хантор по-настоящему страдал.

— Чёрт бы тебя побрал, мой юный друг, — прошептал он чуть слышно, растягиваясь в постели и устало потирая глаза, очерченные кругами бесконечных переживаний и лишённых сна ночей. — Неужели Вихт не лгал, и ты вправду в один прекрасный день забудешь о своей ненависти ко мне?..

— Конечно, не лгал, — послышалась знакомая усмешка прямо над ухом, и Хантор едва не закричал, рывком сев в постели и схватившись за спрятанный под подушкой нож. — Уж не надумал ли ты, мой бесценный, усомниться в моих словах? М-м? И, кстати, будь так добр, убери свою игрушку. Нервирует.

Вулф, отбросив нож на постель, схватился за голову и грязно выругался едва слышным шёпотом. Он понятия не имел, как Вихт смог так бесшумно телепортироваться, но, скосив взгляд, он лишь сильнее сжал виски пальцами: Заклинатель явился при полном параде и в сопровождении волков. Когда они виделись в прошлый раз, стоя в кругу вперемешку с Драуграми, тысячелетний юноша не заговорил с некромантом и вообще всячески его игнорировал, а теперь — стоило лишь ненадолго отвлечься — появился сам так, как умел. До тошноты наигранно и со всем свойственным ему лоском и жеманным шиком. Нет, больше никто не позволял себе врываться в чужие спальни подобным образом… Но разве Вихт знал слова «совесть» и «такт»?

— Какого чёрта ты здесь забыл? — прошипел Хантор, ловя потемневший в ночи взгляд Асельфа.

— О, так ты не рад меня видеть? Я ранен в самое сердце…

— Я не один! — всплеснул руками Вулф.

— Заметь, мы на равных условиях, — усмехнулся Заклинатель, указывая на растянувшихся у кровати Оробаса и Кобальта. — Ладно, кончай ломать комедию, мой дорогой друг. Я всего лишь хотел убедиться в том, что ты как следует наслаждаешься новой жизнью.

Хантор лишь устало вздохнул и откинулся обратно на подушки, сонно посматривая на очерченный лунным светом профиль живой легенды. Тот, наплевавшись сарказмом, поутих, и даже его совершенно нечитаемая улыбка, играющая на полных губах, не сквозила желчью и бесконечными подколками. Вихт, не особо церемонясь, рухнул рядом с некромантом в постель, даже не сняв сапог, и гневные тирады невыносимого перфекциониста имперских кровей обрубил на корню, накрыв его губы пальцами. Тихое шипение оборвалось в тот же момент, когда Хантор почувствовал дыхание Заклинателя на собственной шее. Он мог сопротивляться чему угодно, но только не чарам Асельфа.

— Ты хоть когда-нибудь решишь, ненавидишь ты меня или нет? — прохрипел он низко, ощутив тёплые губы, прижавшиеся к его артерии, и ледяные тонкие пальцы, забравшиеся под рубашку.

— А нужно ли?..

— Но мальчик…

— Мальчик будет спать, как убитый. За тысячу лет такому нетрудно научиться. А теперь… — Вихт сбросил с плеч плащ, а затем и от расшитого малахитом кафтана избавился, усаживаясь на некроманта и склоняясь к его лицу, — может, расслабишься уже и воспользуешься моментом? Судя по тому, что я чувствую бедром, тебе это жизненно необходимо, мой бесценный друг.

И Хантор воспользовался.

Наутро, когда от визита Вихта остался лишь его утончённый запах да белая шерсть волков, он так и не понял, зачем именно приходил Заклинатель Духов. Не понял это он ни через неделю, ни через несколько лет, когда тысячелетний окончательно пропал и тщательно замёл все оставшиеся следы — да и не важно. Может, это действительно было желание проследить за тем, как Давен превращает жизнь Вулфа в беспросветный кошмар, может — пустые отговорки, однако их история продолжалась.

Давену суждено было ещё не раз довести Хантора до слёз отчаяния и желания всё бросить и сбежать, Хантору — довести Давена до чувства пожирающей вины и первых алеющих щёк. Кажется, события, начавшиеся той зимой, изменили чуть больше судеб, чем вообще можно было представить, и только Вихт оставался молчаливым зрителем, оставшимся в стороне. Конечно же, он знал обо всём наперёд. Конечно же, он мог многое изменить.

Но кто он такой, чтобы отказать себе в удовольствии понаблюдать за Севером ещё пару столетий?

Кто он такой, чтобы сказать своей капризной натуре «нет»?

***

Когда Эган, едва не вскрикнув от очередного кошмарного сна, подскочил в постели, комкая напряжёнными добела пальцами меховое покрывало, Орель уже не спал. Сидя полуобнажённым на краю огромной кровати, бледный, в россыпи багровых отметин по телу, он ритуально прочёсывал завивающиеся волосы, но стоило ему услышать хриплый стон ужаса и отчаяния, как он отложил гребень и обнял бастарда за плечи, перебирая на затылке отросшие прядки. На горизонте только-только рассветало. Солнце обещало превратить немало снега в серую, пропахшую прелой землёй воду, что напитает иссушенные корни вековых деревьев. Слуги просыпались, но ещё не выходили из своих комнат, а коты некроманта, растянувшись у камина, мирно дремали и грели меховые животы.

— Арман? — только и спросил Лис, успокаивающе поглаживая спину бастарда.

— Арман, — тихо кивнул тот и вжался лбом в плечо Ореля.

Он жил в некромантском поместье почти месяц, и всё это время он видел один и тот же сон, где острое копьё Эниса входило точно под челюсть Армана и выходило из головы, прошивая череп, как нож пронзал тёплое масло. Княжич, не издав ни звука, с оглушительным грохотом падал вниз, и лошадь, рухнув сверху, перебивала его позвоночник. Лужа крови медленно растекалась под мёртвым телом, пропитывая разбитую припорошенную землю… Начиналась суматоха и давка, кто-то пронзительно кричал, кто-то — требовал объяснений, а закованные в тяжёлые латы люди Кирана уже выносили с арены остывающее тело, роняющее на свежий снег алые капли густеющей крови. Раз за разом. Из ночи в ночь.

Когда Орель узнал о случившемся, он бросил контракт и, сев на коня, забрал бастарда к себе без лишних разговоров и шума. Он никогда не видел Куницу таким. Вкладывая в его пальцы поводья перед тем, как покинуть родовой замок, он смотрел на совершенно потерянное, абсолютно безучастное лицо с чёрными провалами опустевших глаз и кожей ощущал всю боль и ужас, что накрыли бастарда тяжёлой ледяной волной. В тот момент Лис мечтал лишь о том, чтобы прикончить Эниса голыми руками, однако Чёрный Ястреб, почуяв опасность, моментально исчез.

Попытавшись обмануть сознание магией, Белькастро быстро опустил руки — его снадобья оказались бессильны. Эликсиры притупляли боль и превращали цветные сны в поток чёрно-белых картинок, но их суть оставалась прежней, и будь Эган лишённым магии в крови, всё было бы гораздо проще. Орель не мог выносить, как Скурта угасал изо дня в день. Но и вытянуть его из чёрного омута в одиночку он тоже не был способен.

— Почему никто не почувствовал, что вместо Амиаса вышел Энис? — тихо прошептал Эган, глядя в пустоту. — Почему он показал мне своё истинное лицо, раскрыв карты, но ни Ирида, ни Риган… Отчего никто не понял, что Киран выпустил на арену своего человека под видом Флинна? Если бы хоть кто-то… если бы хоть кто-то заметил, Арман…

— Я знаю Эниса слишком много лет и несмотря на то, что почти все эти годы мы связаны только враждой, даже я должен признать: он крайне силён, — ответил Белькастро. — Доживая до сотни, чародей получает возможность проворачивать очень замысловатые трюки, и не каждый матёрый волк сможет их раскусить. Ястреб был способен на них ещё тогда, когда мы были по-настоящему молоды. У Армана не было шансов, Эган.

Бастард горько вздохнул, отстранился и откинулся на подушки, устремляя взгляд в тёмный потолок. Коты, протяжно зевнув, перевернулись на другой бок. Солнце показалось над горизонтом, опалив золотисто-розовыми лучами стены поместья, скользнуло по приоткрытым плотным шторам, и в этом свете, ярком, чистом, согревающим теплом приближающейся весны, Рель увидел то, на что никак не мог решиться уже давно. Поднявшись с постели, он перетянул волосы чёрной лентой и принялся шнуровать рубашку. Эган немного оживился.

— Разве ты брал новый контракт? — спросил он тихо, приподнимаясь в кровати, однако Белькастро покачал головой. — Но что тогда вообще способно поднять тебя в такую рань?

— Нечто важное, мой юный друг, — Лис ловко вдевал ниточки в петли и затягивал воротник рубашки под горлом. — Важное настолько, что мне нужно отправиться именно с тобой и именно сейчас. Это не займёт много времени. Что скажешь?

Эган не сказал ничего. Пожав плечами, он откинул одеяло и принялся за сборы, быстро влезая в облегчённый кафтан и шнуруя высокие начищенные сапоги. Обычно они спускались к столу каждое утро и лениво стучали ножами и вилками, однако это утро было необычным, и Орель наотрез отказался что-либо есть, лишь выпив немного воды. Куница не мог не заметить, что некромант взял с собой ритуальные атрибуты, но вопросов задавать не стал. Раз Белькастро брал его с собой, значит, и таить ничего не собирался.

Лошади бодро шли по талому снегу крупной рысью, удаляясь от поместья вглубь леса. Призрак и Мараг шли нога в ногу, потряхивали породистыми головами, весело похрапывали, ловя лоснящимися боками и шеями блики поднимающегося солнца. Эган был спокоен и сосредоточен, отвлёкшись от выворачивающих душу воспоминаний о ночном кошмаре, Рель — непривычно напряжён и собран. За месяц совместной жизни Скурта выучил много эмоций на лице некроманта, однако эта показалась ему новой, и прежде он не видел этой странной смеси опасений и твёрдой решимости в серых, как зимняя луна, глазах. Чем дальше они уходили в лес, тем тише шли кони, и амуниция теряла звонкость лязга. Прогретые солнцем равнины спешно таяли, становясь тощими, но здесь, в самом сердце Грюнденбержских чащ, по-прежнему стояла злая и колкая, как иглы, зима: под деревьями лежали сугробы, и нижние ветки дрожали под тяжестью холодных белых шапок. Когда пихты сомкнулись над головами так, что верхом было невозможно ехать, даже пригнувшись, некромант и бастард спешились, взяв лошадей под уздцы.

Орель набрал в грудь воздуха и тихо выдохнул:

— Итак, он здесь. А теперь покажи нам дорогу, как в прошлый раз.

— О чём ты? — непонимающе спросил Эган, пытаясь поймать взгляд некроманта, но тот лишь прижал палец к губам.

— Просто смотри.

И Куница не поверил собственным глазам, когда над заснеженной тропой, как и несколько месяцев назад, увидел сияющий весенней зеленью огонёк*, танцующий в морозном воздухе, словно хрупкая бабочка. Не сказав ни слова, он потянул Марага за поводья, шагая вперёд, и вскоре следом поспешил Орель. Через некоторое время загоревшийся в лесу огонёк погас, но совсем недалеко от него загорелся новый, а следом — ещё с дюжину мерцающих всполохов, ярко горящих в густом полумраке леса. Они шли за ними в абсолютной тишине, только снег скрипел под ногами и конскими копытами, а когда огоньки начали гаснуть, стала редеть и беспробудно-чёрная чаща.

— Я помню это место… — прошептал Эган, оглядываясь и не отставая от всполохов. — Я был здесь много лет назад вместе с отцом…

Когда последний огонёк погас, они, тяжело дыша, оказались на залитой солнцем поляне, и только под громадным, необхватным, вечно зелёным деревом, подпирающим небо ветвями, оставалась холодная тень. Там, в самых корнях, выпирающих из земли толстыми змеями, светлел обветшалый потёртый камень без надписи, а на рукояти проржавевшего меча, вогнанного рядом, покоился потемневший, но не потерявший былой красоты серебряный браслет в виде пожирающего собственный хвост полоза. Невзирая на ночные заморозки, на только-только отлютовавшую зиму, у могильного камня уже распустились нежно-голубые цветы, но Эган знал, что они цвели здесь и тогда, когда от мороза кора лопалась на деревьях.

— Это могила моей матери, — дрогнувшим голосом произнёс Куница, привязав коня к суку и опустившись перед надгробием на колено. — А этот меч мой отец оставил здесь, как вечное напоминание о том, что больше никогда не прольёт кровь невинных людей. Но зачем, Рель? Зачем ты привёл меня в это место?

— Ты должен знать, что, даже лишившись семьи, ты по-прежнему не один, — сказал Белькастро, вытащив из седельной сумки ритуальный нож и стянув с рук перчатки. — Или ты думал, что лишь благодаря мне смог пережить ту зимнюю ночь, когда погнался за лосёнком и заплутал в лесах?

Опустившись перед могилой, Орель откупорил склянку с эликсиром и сделал пару глотков. Его глаза, зимние и серые, скорбные, пустые, всего за пару мгновений побелели, по телу прошла волна крупной дрожи; он мучительно прохрипел. Стоило Эгану протянуть к нему руку, как Белькастро, предостерегая, жестом приказал молчать, и, выдохнув, провёл ножом по ладони, выпуская на могилу сочные, яркие, блестящие капли крови. Лошади протяжно взвизгнули, нервно гарцуя на месте. Лис принялся читать заклинание.

— …Из холодной могилы, из стылой земли,

Из темницы доски гробовой

На мой голос живой

В мир подлунный, земной,

Неприкаянным духом приди…

Казалось, после внезапного порыва ветра, растрепавшего волосы Белькастро, воздух внезапно замер густой непроницаемой пеленой, и время остановилось. Подняв взгляд, Эган увидел, как на изгибе толстого корня словно из ниоткуда появился призрак, и когда его фигура стала отчётливой, ничуть не уступающей настоящему человеку, бастард почувствовал, как в глазах плывёт от навернувшихся слёз.

— А ты прав, — кивнула Ариадна Урсу, мягко улыбнувшись и расправив складки светлого, шитого растительным узором платья. — В ту ночь я действительно попросила блудичек о помощи, и кто знает, что случилось бы, не будь меня рядом. Хотя у нас с тобой велись свои счёты, мэтр Белькастро, свой должок ты всё-таки выплатил. Спасибо, что уберёг моего сына.

— Всё это время ты была рядом? — прошептал Эган, касаясь руки матери и чувствуя холод. — С самого начала?

— Со дня собственной смерти, — подтвердила друидка и сжала руку сына.

Орель залил свежую кровоточащую рану эликсиром, перехватил рассечённую ладонь чистой тканью, затянул. Выпрямившись, он сделал осторожный шаг вперёд и решился на вопрос, который не мог не задать — он мучил его почти с момента встречи с бастардом.

— Это было предопределено? Наша с ним встреча?

— Друиды пророчат под действием дурманящих трав, и хотя далеко не каждый из нашей братии способен говорить слаженно и отчётливо, я знала о том, что происходит сейчас, ещё задолго до рождения Эгана, — вновь подтвердила слова Белькастро Ариадна. — Я знала, что умру от твоего яда, и не пыталась бежать. Я знала, что мой мальчик будет страдать в стенах замка Хольгера, но уже ничего не могла поделать. Можно бесконечно убегать от предназначения, но для этого нужна бесконечная жизнь. Ему суждено было тебя встретить, тебе — встретить его и вытащить со дна, приструнить в нём магию, остаться рядом. Несмотря ни на что. И я вижу, что ты на верном пути, Рель. Ведь так он зовёт тебя?

Лис лишь молча кивнул и почувствовал, как с его плеч падает огромный камень, который он нёс на себе так долго. Всё оказалось лучше, чем он мог представить даже в самых смелых мыслях. Они изначально шли по прописанному от начала и до конца пути, и он был гораздо светлее и чище, чем мог бы в этом умытом свежей кровью мире.

— Моё время на исходе, как и близок предел некромантских возможностей, но я была счастлива тебя видеть, Эган, — мягко улыбнулась Ариадна, обнимая сына. — Помни, что я всегда рядом. Я, отец, Арман — все мы. И несмотря на то, что мёртвые беспокоятся о тебе не меньше, чем живые, не забывай о том, что Орель не оставит тебя точно так же, как и мы. Он на всё пойдёт ради тебя, и ты это знаешь. А теперь мне действительно пора. Рель?

— …Господарю могил всё подвластно под небом:

Пусть дорога ведет не к слезам, а домой.

По пути, что был убран мерцающим снегом,

Возвращайся назад, обретая покой…

Призрак исчез, и лишь слабый порыв ветра прошумел в кронах разомлевшего под весенним солнцем дерева. Время побежало вновь, и Эган, тоскливо улыбнувшись, опустил голову на плечо Лиса, осторожно сжимая его раненую ладонь своей и тихо шепча заклинание. Лишь капли свернувшейся крови напоминали о том, что было здесь всего несколько мгновений назад.

— Я хочу доехать до замка и забрать оставшиеся вещи, — спокойным, но полным решимости голосом произнёс Эган, рассматривая пятна ржавчины на вогнанном в землю мече. — Забрать, чтобы больше никогда не возвращаться туда. Если, конечно, ты позволишь мне остаться, Рель.

— И ты сомневаешься в этом после того, что здесь было? — усмехнулся Белькастро. — Может, поедем вместе? Кто знает, как тебя встретят там.

— Я не стану задерживаться. Возвращайся в поместье и восстанови силы. Обо мне не беспокойся.

И Орель, кивнув, сел на Призрака, чтобы тронуть конские бока и отправиться в противоположную сторону.

А в это время Энис, сидя на замковых ступенях, с монотонным упоением оттачивал новый, украшенный драгоценными камнями клинок, полученный в качестве платы за убийство княжича. Возле него, опираясь на перила грубой рукой, стоял и сам Киран Варезе, наблюдая за тем, как солнце, растопившее на крыше замка последний снег, клонилось к линии горизонта.

— Ты уверен, что он приближается сюда один, Клермон?

— Абсолютно, мой господин, — улыбнулся некромант и вновь провёл по лезвию точильным камнем с протяжным лязгом.

— Тогда прирежь его прямо перед моими окнами, как свинью, — отчеканил Киран, и развернувшись, направился к приоткрытым дверям. Каждый его шаг гремел по камню панихидным маршем. Тяжёлый плащ волочился следом, словно саван, ожидающий свежего покойника.

— Будет сделано, мой господин, — улыбнулся Энис и, поднявшись, взвесил в руке отточенный клинок. — Будет сделано.

Комментарий к Глава двадцать третья: «Дух в друидской роще»

* — в эпиграфе строки песни «Идём за мной» Тэм Гринхилл.

* Блуждающие огоньки — они же спанки, они же блудички, «свечи покойника», плюс еще с десяток вариаций названия. Чаще всего, особенно в славянской традиции, огоньки считаются душами покойников. Чем чище свет, тем безгрешнее душа умершего. Бывает, что огоньки приводят человека на смерть, но иногда они помогают отыскать верный путь, чем я и пользуюсь в этой главе. Как и большинство духов, нуждаются в благодарности за помощь.

Стишки, как всегда, мои.

========== Глава двадцать четвёртая: «Кровь на замковых ступенях» ==========

«И рухнул первый враг у ног: не я — так значит он,

От крови алым стал клинок — таков войны закон.

И снова рубящий удар, и снова звон клинка,

И снова страшный смерти дар несёт моя рука.

Пускай в безжалостном бою хранит меня мой бог.

Ласкает меч ладонь мою, зовёт к победе рог,

И под копытами земле опять назад лететь.

Награда сильным — побеждать, а побеждённым — смерть»*

Призрак шёл бодрой рысью по безлюдному тракту, превращая подтаявший снег в пропахшую сыростью кашу, и солнце, согревавшее лучами приближающейся весны Север, неумолимо клонилось к линии горизонта. Некромант, покачиваясь в седле, всё никак не мог успокоиться. Некромант не находил себе места и нутром ощущал навязчивый запах приближающейся беды.

Он не верил в предрассудки и не полагался целиком и полностью на интуицию — за сто тридцать семь лет набирается достаточно жизненного опыта, чтобы здраво рассуждать, исходя из самой сущности вещей, однако что-то определённо сводило Белькастро с ума, лишая напрочь покоя. Казалось, его опасения были напрасны. Эган обещал не переть на рожон и не задерживаться в родовом замке ни минуты. На бесшабашно быстром коне, с магическим задатком и полным колчаном смертоносных стрел он наверняка мог смело заявляться в стены, где вырос: Киран не стал бы рисковать и идти в бой, когда только-только упрочил своё положение на троне, а сам Куница хоть и был храбр до степени безумства, но слово своё держал. Ирида почти не покидала замок и клятвенно обещала не спускать глаз с бастарда, верные былому владычеству Хольгера стражники и вовсе не стали бы поднимать алебарды на несостоявшегося наследника, но…

— Ты боишься меня. Несмотря ни на что — чертовски боишься, — прошептал самому себе Лис, вспоминая Эниса. — Но почему я так уверен в том, что золото Кирана способно приглушить в тебе здравый рассудок и желание жить? Почему я почти не сомневаюсь, что Варезе окончательно и бесповоротно тебя купил?

Говорили, что у некромантов нет слабых мест. Не умеющие любить и прощать, безжалостные, бесчувственные чернокнижники с куском обсидиана вместо сердца жили лишь убийствами и ощущением крови на собственных руках: от одного прикосновения пальцев к алой лужице густеющей квинтэссенции жизни мучительно пересыхало во рту, и дрожали тонкие веки. Некроманты не знали ни радости, ни жалости, ни жажды плотских наслаждений и звона золота…. Так говорили. Реальность же вытирала о людскую молву ноги и жестоко смеялась: Хантор Вулф всю свою жизнь гнался за тенью собственной любви, Орель когда-то терял голову при виде развращённых донельзя юношей, а Энис Клермон, тот самый Энис, что задирал нос до потолка и ловил восторженные взгляды мужчин и женщин, готов был вылизать сапоги каждому, кто бросит кость. Кость, отлитую из чистого золота.

Энис был порочен в жадности и за монетный звон не брезговал марать руки в крови младенцев. Чёрный Ястреб сколотил огромное состояние на горе трупов, возвышающейся до самого северного неба, однако и разбрасывался нажитым безбожно, спуская баснословные суммы на женщин, выпивку и шитые серебром одежды.

Белькастро задумался. Остановил коня, натянув поводья. Замер на безлюдном, погружающемся в ранние вечерние сумерки тракте. Раскинувшаяся перед ним дорога вела к поместью, наполненным бассейнам и приготовленной постели, однако тот путь, что вытягивался за его спиной в дремлющего под талым снегом полоза, извивающегося на северных землях, звал само сердце. Звал туда, где могло произойти непоправимое, и Орель чувствовал это всем своим существом.

— Ты можешь бесконечно обижаться, — выдохнул некромант, удерживая коня на месте. — Можешь возненавидеть меня за недоверие, но если я не проверю… если не увижу собственными глазами то, что ты в порядке, я могу совершить самую страшную ошибку в своей жизни.

Не колеблясь больше ни секунды, Орель рванул поводья, развернул Призрака на месте и, ударив его по бокам, пустил в такой галоп по тракту, что от ветра слезились глаза. Солнце, почти захлебнувшееся за горизонтом, опалило последними кроваво-красными лучами его лицо, и за спиной, бледнея облачённым в саван покойником, поднималась панихидная луна. Чернел, поглощаемый мраком, лес, зажигались высоко в небе первые звёзды, красногрудые птахи становились серыми, и лишь резвый конский топот, мокро хлюпающий в месиве подтаявшего снега, разгонял сгущающуюся глушь. Некромант, не жалея ни себя, ни лошади, мчался к замку Скурта.

Замок Скурта утопал в сумерках, и его бесконечные окна вспыхивали разжигаемыми свечами, напоминая глаза притаившегося хищного зверя.

— Что-то вы какой-то нынче нервный, мэтр Клермон, — с нескрываемой усмешкой заметил стражник, передавший свой пост на заходе солнца. — Если будете так отчаянно сжимать меч, эфес* треснет.

— Смотри, как бы у тебя ничего ненароком не треснуло, мой юный друг, — желчно оскалился Энис и демонстративно поиграл вогнанным в ножны клинком.

Стражник, поймав взгляд Ястреба, моментально смолк; лишь дёрнулись щёки и сжались в тонкую полоску потрескавшиеся на ветру губы. Отказавшись от словесных перепалок, он спешно удалился, оставив только темнеющий на остатках снега след, а Энис, вновь оставшись в одиночестве, рвано выдохнул, и изо рта сорвалось облачко пара. Начинало морозить. Клермон всегда чувствовал, когда на него смотрят, и сейчас он как никогда ранее остро ощущал тяжёлый взгляд, прожигающий спину. От этого взгляда по рукам бежали мурашки и на затылке шевелились волосы, а ещё — в душе кипела такая ярость, что лишь одной её каплей можно было легко отравить сотню душ. Энис был в бешенстве, понимая, что просчитался и теперь оказался загнанным в угол. Он начинал играть по своим правилам, однако сама Судьба вытащила из рукава козырную карту и шаловливо помахала ею перед некромантским лицом.

За спиной, щуря грозные бесстрастные глаза, стоял Киран Варезе, которого Ястреб заверил в том, что всё пройдёт, как по маслу. Впереди, за стеной тяжёлых сгущающихся сумерек, гнал по тракту беззаботный бастард, убить которого было бы до смешного просто, и… И всё бы ничего. Однако Орель Белькастро разрушил все планы Эниса, развернув коня в самый неподходящий момент, и теперь стремительно приближался, больше не желая играть со старым врагом в поддавки. Он ждал вкуса его крови слишком долго, чтобы отказаться от него снова. Он до дрожи в теле хотел вцепиться в горло Ястреба острыми клыками и разорвать его на тёплые лоскутки, скользящие на языке.

Энис был слишком горд для того, чтобы бежать.

Энис нервно усмехнулся и спустился с замкового крыльца в тот же момент, когда во двор мимо стражи влетел на хрипящем коне княжеский бастард. Осаженный Мараг, окончательно взбесившись, завизжал, мотая породистой головой, встал на дыбы, отплясывая на месте и молотя копытами морозный воздух. Выстроившиеся на стенах стражники зашептались, а узурпатор, стоявший у окна весь вечер, усмехнулся. Эган натянул поводья, остановил коня в нескольких метрах от Эниса. Тут же вылетел из седла. Замер. Было слышно, как ветер гуляет меж стен.

— Приветствую, — улыбнулся Клермон, склоняя голову в учтивом поклоне и опуская руку на эфес меча. — Я всё хотел спросить, да случая не находилось: Орель былой прыти не потерял? Что скажешь? Ночь пока выдерживает?

— Что тебе нужно? — нахмурился Эган, сжимая руки в кулаки.

— Жаль, а я надеялся, что возраст скажется на нём не так скоро, — пропустил мимо ушей вопрос некромант и обнажил клинок со звонким лязгом. — Я слышал, ты не доволен результатами последнего турнира. Хочешь сразиться на равных?

По щелчку пальцев Клермона в землю прямо у ног бастарда вонзился изящный полуторник*. Стражники, забыв о ярости регента и оставив посты, столпились у замковых стен, с интересом наблюдая, как юноша выхватил оружие и перенёс вес на левую ногу, готовясь парировать любой удар. Поднимающаяся луна пристально следила блёклым глазом за тем, как Энис, взвесив в руке меч, пошёл кругом вокруг бастарда, но даже она была не силах отследить мгновение, открывшее бой. Они молниеносно сорвались с мест, занося клинки, и от визга оскользнувшейся стали у собравшихся зазвенело в ушах. Они отступили друг от друга не более чем на два шага, чтобы, выкрутив пируэты, ударить снова, а затем почувствовали, как отдача бежит по рукам металлической дрожью.

— А Имран неплохо натаскал тебя за десять лет, — усмехнулся Энис, уворачиваясь от удара и замахиваясь вновь. — Теперь понятно, почему старый Лис тобой заинтересовался.

Эган не ответил. Он стал дышать чаще, и морозный воздух обжигал его лёгкие, словно бушующее пламя. Руки саднили, мышцы немели, удары меча Клермона становились всё более тяжёлыми, но, видят Боги, некромант даже не прикасался к магии и играл по-честному. Куница едва увернулся от быстрого, абсолютно неожиданного финта, скользнув лезвием о лезвие, однако следующий выпад застал его врасплох. Первые капли крови брызнули на снег. Рёбра взвыли слепящей глаза болью.

— Интересно, сколько ты ещё протянешь? — усмехнулся Энис и, едва он занёс руку для очередного удара, как подавился воздухом и чуть не лишился головы, лишь чудом отскочив.

— Я могу задать тебе тот же вопрос, — рявкнул Орель, влетевший в замковый двор, словно молния, и остановивший взмыленного коня прямо между Ястребом и Скуртой.

— Какого чёрта ты…

— Здесь и сейчас, Энис, — прошипел Белькастро, спрыгивая с коня и беря в руки остро отточенную ромфею.– Мне осточертело гоняться за тобой по Северу, так что бери свой меч и выходи. Один на один.

В воцарившейся тишине было слышно только, как едва перешёптываются стражники да тяжело дышит измотанный продолжительным галопом Призрак. Эган, сжимая раненый бок рукой, окрашивающейся в ярко-красный и блестящий даже во мраке цвет, подошёл к Лису и опустил ладонь на его плечо. Белькастро вздрогнул. Рвано выдохнул. Он был бесконечно взбешён и опьянён ароматом крови, но остатки человечности удерживал в себе только благодаря бастарду. Ни через неделю, ни через год он не смог себе объяснить то, что пришло ему тогда в голову, но ни через неделю, ни через год, ни даже через десяток лет он не пожалел о своём вопросе.

— Если я спрошу у тебя, согласен ли ты носить фамилию Белькастро-Скурта, что ты ответишь, Эган?

— Я отвечу, что ты выбрал самое неподходящее время, — натянуто улыбнулся бастард, а Энис сплюнул в ноги.

— А если я повторю этот вопрос после того, как на одного убитого на моей совести станет больше?

— Я скажу, что это меньшее, на что я согласен.

— Вы ещё переспите здесь, — прошипел, морщась, Чёрный Ястреб, и крепче сжал рукоять клинка.

Орель, выдохнув, оправил Эгана к стенам замка и нашарил в кармане эликсир. Откупорив склянку, он впервые за многие годы не ограничился парой сдержанных глотков, а влил в себя всё, что было, чувствуя, как тело колотит мелкая, сводящая с ума дрожь. Он знал, насколько ужасающе теперь выглядел: на помертвевшем, белом, словно известь, лице горел в чёрных провалах льдисто-серебряный взгляд. Он видел холодный страх в фиолетовых глазах Эниса, и ему это нравилось. Белькастро, взвесив в руке оружие, отстегнул тяжёлый плащ и выпрямился. Ястреб встал напротив, приготовившись схлестнуться насмерть. Лёгкий порыв ветра прошёлся по замковому двору, сметая соломинки, бледная луна почти взобралась на центр северного неба, и воцарилась безупречная, всеобъемлющая тишина.

Ненадолго.

От первого взрыва чёрного пламени, сорвавшегося с напряжённых пальцев Ореля, стены замка дрогнули, а земля обуглилась, исходя густым, выедающим лёгкие дымом. От лязга стали, ударившей друг о друга, протяжно и остро зазвенело в ушах собравшейся стражи. Оружие оскальзывалось и сыпало огненными искрами, взвивающимися в ночное небо; некроманты двигались так быстро, что их ноги почти не касались избитой сапогами земли. Энис был чертовски хорош в бою: он нападал так стремительно и часто, что Лис едва успевал уворачиваться от бритвенного клинка, и если бы на его плечах был плащ, голова Белькастро уже лежала бы на земле, истекая горячей кровью. И несмотря на то, что Ястреб не терял скорости и силы, осыпая заклинаниями и бесконечными пируэтами, Орель не отставал, плавя промёрзший грунт под ногами противника и разбивая замковые стены. Это был страшный бой. Бой, стоивший одному из них жизни.

Орель слишком поздно почувствовал, как в его глазах потемнело, а ноги подкосила слабость. Он лишь заметил, как пальцы Эниса быстро разжались, как из них, взрываясь фиолетовыми молниями, вышел магический импульс, а потом его впечатало в стену, приложив головой о камень, и выбросило на землю. Лис откашлял лужицу крови и понял, что почти ничего не видит. Проведя дрожащей рукой по лицу, он понял ещё и то, что ему заливало глаза из разбитой головы. Эган вскрикнул, попытался броситься на помощь, выругался, когда подоспевший Имран схватил его за руки и остановил.

— Он убьёт его! — рявкнул бастард, чувствуя, как навернувшиеся слёзы выжигают глаза.

— Не путайся под ногами, щенок, не заставляй его отвлекаться ещё и на тебя!

Это было почти невозможно, но Орель увернулся от следующего удара и, бросив взгляд на расколовшуюся ромфею, прочно встал на ноги, стерев заливающую глаза кровь. Сплюнув под ноги красным, хрипло вздохнув и вскинув руки, он заставил воздух мелко задрожать и начать взрываться; Энис, кинувшийся в сторону, был быстр. Не настолько, чтобы избежать всех атак. Когда он понял, что земля начинает гореть прямо под его ногами, а взрывы гремят уже перед носом, он, чертыхнувшись и бросив клинок, по щелчку затянутых в перчатки пальцев взмыл в небо чёрным ястребом, расправившим крылья. Если бы в его запасе была хотя бы пара секунд, он бы смог спастись. Смог бы скрыться за стеной ночного сумрака и больше никогда не возвращаться на Север, где его крови до дрожи во всём теле жаждал обезумевший от ярости израненный Лис. У него бы вышло всё, что он мог пожелать.

Столб чёрного огня, взвившийся к самой луне с оглушительным рёвом, сжёг его крыло и бросил на полном лету на землю, ломая рёбра — но уже не птицу, а человека, кричащего от боли так, что холод пробежал даже по спине молчаливого Кирана Варезе. Лишённый руки, с переломанными костями, с льющейся из ушей, рта и носа кровью Энис бился на мёрзлом грунте выброшенной на берег рыбиной и швырялся магией в пустоту, а Орель уже шёл к клинку Клермона, различая его блеск в густом мраке. Теперь, слыша крики Ястреба, чуя запах свежего мяса и обугленной кости, торчащей из плеча чёрным уродом, он был совершенно спокоен. Хотя Белькастро не любил убивать грязно и долго, мучительно, он знал: за старое предательство и недавние попытки прикончить Эгана языкастый Энис, некромант без души, сердца и совести, должен был радоваться тому, что его прикончат за одну ночь, а не за несколько недель.

— И закончим с этим, — низко прохрипел Орель, занося триумфальный меч над головой противника. — Наша история и без того затянулась.

Клинок блеснул в ночи, поймав лезвием лунное отражение, и тихо взвыл. Голова Эниса отлетела в сторону, прокатившись пару метров, и через несколько мгновений из ровно отрубленной шеи со свистом плотными струями ударила кровь, оставляя на устланной пеплом земле почти чёрный след. Вогнав клинок рядом с дёргающимся телом, Орель, сделав пару шатких шагов, поднял отсечённую голову за пряди угольных волос и бросил её в ноги Эгана. Тишина стояла такая, что в ней было слышно, как бьются под латами сердца стражников.

— Подарок, — сказал Белькастро, даже не пытаясь убрать с лица выбившиеся из хвоста волосы, слипшиеся от крови.

— Рель, чёрт возьми, я думал, это конец!

— Конец только впереди! — закричала невесть откуда взявшаяся Ирида Блайс, бегущая по выжженной и окровавленной земле в мужских одеждах. — Киран выпускает своих людей!

Она была непривычно испуганной, но в то же время в её чёрных глазах стояла решимость. На её лице не нашлось ни грамма косметики, а роскошные каштановые волосы, извечно собранные в высокую причёску, перевитую жемчугом, были собраны в тугой хвост. Увидев окровавленное лицо Ореля, его глаза, ставшие почти белыми, она вдруг вспомнила, как впервые встретилась с этим исключительным некромантом на поле боя — в день, когда всё горело, кричало, гремело сталью и истошно выло семьдесят восемь лет назад.

Она, тогда ещё двадцатилетняя девчонка, едва освоившая азы магии, сражалась из последних сил и уже чувствовала приближающуюся смерть, как главнокомандующий приказал выпустить подкрепление. Их было шестеро, и они появились, когда надежды совсем не осталось. Их было шестеро — Серебряный Лис и Энис Клермон, Хантор Вулф с наставником и легендарная Сиггрид Саллиманн, черноволосая, умытая кровью чародейка вместе с Ифритом — подрастающим белоглазым чудовищем, сжигавшим всё на своём пути уже в зелёные девятнадцать лет. В тот день Орель протянул Ириде руку помощи. Приказав ей бежать вместе со всеми, Лис встал против семидесяти вооружённых пехотинцев.

Уходя, ученик Аделарда Кассиндера оставил на выжженной земле гору трупов. В бою он был страшен и абсолютно беспощаден…

И если в далёком тысяча двести пятьдесят пятом Орель в одиночку сравнял с землёй семьдесят человек, сам едва не погибнув, теперь против него выставляли двести душ. В одиночку у него не было ни единого шанса, и если Белькастро мог сбежать из замка, превратившись в сыча, Эган, лишённый дара полиморфизма*, покинуть плен каменных стен не мог. Киран приказал заблокировать выходы. Ловушка захлопнулась.

— Я… я не знаю, что теперь делать… — дрожа, прошептала Ирида и опустила взгляд. — Я буду сражаться до последнего, ты, Орель, хоть и ранен, а всё-таки сможешь продержаться ещё какое-то время, стрелы Эгана попадают точно в цель, но нас трое, а их — две сотни…

— Не списывай со счетов старого пса, — твёрдо произнёс капитан стражи с обезображенным лицом и взялся за меч. — Если история о сражении у Старого Пепелища не байка, Киран потеряет и своё хвалёное войско, и трон, и голову. У меня достаточно людей.

— Но это безумие, — нахмурился Белькастро, сплёвывая ярко-розовую слюну под ноги и прижимая пальцы к слипшимся от крови волосам. — Я готов пойти на риск. За жизнь Эгана я устрою ту же бойню, что и восемьдесят лет назад, но, Имран, его воины всего лишь подчиняются приказам и не заслуживают смерти, а оставлять княжество без власти — устраивать ещё бо́льшую резню!

Солдаты узурпатора появлялись на стенах, выставляя луки. Киран Варезе, встав у края балкона, наблюдал за тем, как его люди разбредались по замковому двору, словно полчища крыс. Бледная луна светила теперь так ярко, что можно было рассмотреть каждую трещинку на обшарпанных, покрывшихся колючим инеем камнях. Капитан стражи усмехнулся.

— Тогда позволь им и дальше выполнять приказ, Белькастро, — проговорил он жёстко. — Позволь Варезе править на вашей крови и костях. Но если ты забыл, я напомню: у старшей сестрицы Эгана подрастает три сына, и великодушный император может отправить в замок наместника до совершеннолетия одного из них. Выбор лишь за тобой. Кирана беру на себя.

Орель, выдохнув, сжал руки в кулаки и прикрыл глаза. Знал ли он о том, что прольёт столько крови по замковым ступеням в эту лунную тихую ночь? Едва ли. Но для него выбор был очевиден. Он зашёл слишком далеко, чтобы колебаться и отступать.

— Ты когда-нибудь убивал людей? — спросил он Эгана тихо.

Эган, бледный, как смерть, раненый и вымаранный в крови, покачал головой.

— Тогда постарайся не промахиваться, — произнёс некромант, принимая из рук Ириды новую склянку с эликсиром и выпивая её в пару глотков. — Я буду уязвим.

Орель, сделав несколько шагов вперёд и почувствовав, как по губам снова побежала кровь, упал на колени и прижал израненные ладони к земле, что-то быстро-быстро шепча. Вооружённый луком и полным колчаном стрел Эган встал рядом. Имран же, обнажив меч, подал знак воинам, и те крепче схватились за алебарды и тяжёлые моргенштерны*.

— Лучники! — рявкнул Киран, и стрелы градом посыпались вниз.

— Как бы ни так, дорогой, — шепнула Ирида, раскаляя пальцы. — Как бы ни так.

Переливающийся золотом купол, поднявшийся над припавшим к земле некромантом, Эганом и Блайс, плавил свистящие стрелы, словно раскалённое солнце топило тонкий лёд. Кровь, капающая из носа Ореля, собралась в целую лужицу. Люди Имрана стали сбрасывать со стен первых убитых; те, пролетев несколько метров, падали вниз с оглушительным грохотом лат о камень, и по замковым ступеням потекли красные тёплые ручьи. Огненные всполохи Ириды превращали живые тела в воющие факелы. Земля задрожала под ногами.

Эган слышал о бойне у Старого Пепелища ещё тогда, когда мать укрывала его сшитым из лоскутков одеялом и целовала перед сном. Говорили, будто некий некромант, ученик Белого Духа, однажды встал против целого войска и оставил от него лишь перебитые, истекающие кровью тела — так он был могущественен. Однако никто и не говорил о том, что вместе с тем некромантом в бой вышли пятьдесят мёртвых душ, поднявших истлевшие знамёна и древние клинки, да он бы и не поверил… Если бы собственными глазами не увидел, как прямо из-под земли, гремя амуницией, доспехами и оружием, на обезумевших конях вылетало полсотни призраков.

Об этой резне потом ходило немало легенд. О том, как наутро растаскивали покойников и как тщетно пытались опознать обугленные тела, собрать из кусков рубленой плоти хотя бы подобие погибших. О том, как на земле нашлись следы десятков конских копыт, но ни одна лошадь не покинула замковые ворота.

Лунная ночь оставила свой отпечаток на каждом, кто её пережил…

В какой-то момент Эган понял, что до зубов вооружённый воин Кирана идёт прямо на него, ловя клинком отблески пламени Ириды Блайс. Орель не преувеличивал, когда сказал, что будет уязвим. Рухнув на колени и подняв полсотни душ, он оказался полностью беззащитным и едва держался, чтобы не потерять сознание. Куница, накинув стрелу на тетиву, видел открытую шею противника и знал, что не попасть в подобную цель практически невозможно, но…

Но он понимал, что к нему приближается не тренировочное чучело, расчерченное куском угля, а тот, кто щадить не собирался и попросту не умел. Кто был жив. Эган чувствовал, как дрожат его руки, и мучительно сохнет во рту. В какой-то момент для него вдруг исчезли все звуки, и в воцарившейся тишине он различил лишь болезненный, протяжный и хриплый стон Ореля, захлёбывающегося собственной кровью. От одной мысли о том, что Белькастро может умереть, пальцы сами отпустили хвостовик стрелы, и та, просвистев в воздухе, вошла в горло. Воин рухнул на землю, дёрнувшись пару раз, и стих.

Мёртвые не знали устали и жалости. Гоня гремящих костями и амуницией коней, они настигали тех, кто пытался спастись бегством, и рубили, кололи, резали, ощущая, как кровавые брызги выжигают их истлевшие тела, словно расплавленный металл. Воины Имрана почти не несли потерь, и лишь пара юнцов распрощалась с жизнями, пропустив до смешного нелепые, размашистые, тяжёлые удары. Орель был уже на грани. У Эгана, отбросившего последние сомнения и вошедшего в раж, заканчивались стрелы. От двухсот душ воинства Кирана Варезе осталось не больше восьмидесяти человек, и капитан стражи не хотел, чтобы резня продолжалась до тех пор, пока замковый двор не будет устелен трупами полностью. Он, замерев лишь на мгновение у двери, ведущей к узурпатору, смело её толкнул и крепче сжал в руках клинок.

— По-прежнему верен старой власти? Преданный пёс, — кивнул Киран, даже не обернувшись в сторону вошедшего. — Жаль, что предан ты не мне, а моему почившему братцу. Очень жаль.

— У тебя ещё есть шанс дать клятву и отказаться от притязаний на престол, — низко произнёс мужчина, прошагав по комнате и остановившись прямо за спиной Варезе. — Присмотрись. Твоих людей становится всё меньше, и все они погибают за тебя. Пощади невиновных, Киран. Прояви человечность хотя бы сейчас.

Он громко рассмеялся. Его фигура, полностью чёрная на фоне панихидно-бледной луны, дрожала от этого хриплого и надрывного смеха то ли откровенного издевательства, то ли истерического горя. Смахивая с холодных суровых глаз выступившие слёзы, Киран вдруг смолк и, опершись на балкон рукой, замер. Лишь слабое дуновение морозного колючего ветра, пропахшего обугленным человеческим мясом, металлом и кровью, трепало его тёмные волосы с щедрой проседью.

— Человечность? О чём ты? — совершенно спокойно спросил Варезе. — Лис устроил бойню. Его мертвецы вырубают моих воинов. Твои люди вырубают их и гибнут сами. Мальчишка шьёт стрелами и даже не ведёт бровью, и, всемилостивые Боги, эта черноглазая сука не отстаёт! Мы живём не в том мире, Имран. Не в то время. Здесь нет понятия человечности.

— Значит, ты всё-таки отказываешься?

— Значит, я всё-таки отказываюсь. Избавишь меня от честного боя? Я не настолько безумен, чтобы поднимать на тебя клинок.

— Избавлю, Ваше Высокоблагородие, — кивнул Имран, высоко занося меч. — Мы все знали, чем это закончится.

Тело рухнуло в ноги капитана стражи, оставив блестящую лужу крови. Бой стих, как только старый воин, обезображенный шрамами десятков жестоких сражений, поднял голову узурпатора и, перекричав вой жарящихся в латах стражников, объявил о том, что всё кончено.

Оставшиеся в живых побросали оружие и склонили шеи, отдаваясь милости победителей. Ириду, дрожащую от усталости и боли, выворачивало наизнанку под стенами старого замка рода Скурта. Когда бой окончательно стих, и мёртвые души стали расплываться в воздухе, словно марево над горизонтом, в колчане Эгана осталась лишь одна-единственная стрела, и он облегчённо вздохнул, прикрывая глаза.

— Рель? — обернулся он, смахивая со лба испарину.

Некромант лежал лицом в выжженную, выбитую, обагрённую землю и не шевелился. Из его плеча торчала тяжёлая стрела. Крови было слишком, слишком много.

— Рель!

Когда Эган смог обломать хвостовик стрелы, поднять Лиса с выжженного грунта и повернуть к себе лицом, он различил лишь слабое поверхностное дыхание, едва ощутимо срывавшееся с его разбитых в алое месиво губ. Он был бледнее обескровленного покойника. Он балансировал на грани жизни и смерти, и теперь Эгану стало по-настоящему страшно.

— Пожалуйста… — дрожащим голосом произнёс Куница, прикасаясь мокрыми пальцами к побагровевшему лицу Белькастро. — Только не умирай у меня на руках, Рель…

Комментарий к Глава двадцать четвёртая: «Кровь на замковых ступенях»

* — в тексте строки из песни Тэм Гринхилл «Вновь сотрясается земля».

*Эфес — та часть оружие, которую держат в руке. Состоит из гарды и рукояти с навершием. Гарда — поперечная перекладина на мече, которая защищает руку от ударов противника. В случае с рапирой или шпагой гарда имеет куда больший диапазон форм.

*Полуторник — он же полутораручный меч. Называется так потому, что его удобно держать двумя руками, но общая композиция, балансировка и вес позволяют работать при необходимости и одной рукой.

*Полиморфизм — в традиции фэнтези так же, как и анимагия, является возможностью человека превращаться в животных.

*Моргенштерн — в буквальном переводе с немецкого «утренняя звезда». Ударно-дробящее оружие в виде шипастого шарика, который крепили в качестве тяжёлого навершия к рукояти.

========== Эпилог ==========

«Я расскажу тебе старую сказку,

Если захочешь, то с добрым концом.

Подумай, прежде чем ответить отказом,

Опасаясь утратить лицо.

А может, ты хочешь богатства и власти?

Быть королём, распоряжаться казной?

Я на любое условье согласен,

Идём за мной…»*

В глухой тишине, в абсолютном мраке, что выцарапывал глаза острыми когтями, поначалу отсутствовало даже ощущение собственного тела. Мысли были беспорядочны, воспоминания — размыты и оттеночны настолько, что казались чужими.

Орель, пытаясь отыскать в своей памяти хоть что-то, не понимал, жив он или мёртв.

Он был почти полностью лишён сил — и физических, и чародейских.

В какой-то момент до него всё же стали доноситься звуки — сливающиеся воедино и приглушённые, сначала раздающиеся будто из-под толщи обжигающе холодной воды, а после становящиеся всё более чистыми и отчётливыми. Монотонный гул, лениво перекатывающийся на слуху, словно тяжёлые волны, вскоре стал отдалённым гомоном оживлённого полудня, хриплыми криками старых ворон, стуком инструмента о камень и тонким скулежом совсем рядом. Потом он почувствовал тёплые и яркие солнечные блики через тонкую кожу век. Как только же Орель попытался пошевелиться в коконе из одеял и меха, он ощутил такую острую, такую свежую и яркую боль, что перед глазами мучительно потемнело. Некромант глухо простонал и замер, глубоко втягивая воздух. Нет, он был всё ещё слишком слаб.

— Рель? Боги, Рель, ты пришёл в себя! — услышал он знакомый голос и, приоткрыв глаза, увидел сидевшего у кровати Эгана — растрёпанного, перевязанного, но живого. К счастью, живого.

Орель осторожно кивнул, морщась от боли. Казалось, будто по нему проскакал целый табун подкованных коней, и теперь каждая клеточка тела вопила так, что взрывался мозг. Он едва смог разомкнуть разбитые, полопавшиеся, спёкшиеся губы, а когда попытался заговорить, то ужаснулся собственному голосу: он почти хрипел. Эган, спохватившись, помог Лису сделать пару маленьких глотков воды. Пара маленьких глотков воды едва не вывернула его наизнанку и заставила хватать ртом воздух.

— Сколько?.. — чуть слышно прошептал Орель, и бастард понял его с полуслова.

— Пять дней. За это время многое произошло.

— Рас… расскажи… всё.

— Уверен?

— Он всё равно не успокоится, — вздохнула вошедшая с эликсирами Ирида Блайс и присела на край кровати. — Чёрт бы выдрал твою аллергию на чары, дружок, ты знатно задолжал мне за эти снадобья на редких травках!

Орель натянуто улыбнулся уголком разбитых губ. Губы закровоточили и начали саднить сильнее прежнего. Да, нынешняя Ирида мало чем напоминала придворную чародейку Кирана Варезе и теперь выглядела немногим лучше, чем сам некромант, но хотя бы могла ходить и разговаривать. Лишившись должности, Блайс сменила роскошь изысканных нарядов на грубые штаны, сапоги с битыми носами и подпоясанную рубаху, а её безупречные волосы, пострадав от огня, стали заметно короче. Даже в ослабленном состоянии Белькастро мог различить тень фантома, наложенного на её умытое лицо и длинную белую шею: под слоем мудрёных чар и высохших слёз ужаса и отвращения скрывались распухшие гематомы и волдыри отбушевавшего пламени.

— Всё кончено, Орель, — сказала чародейка, откупорив склянку с эликсиром и буквально влив его в глотку некроманта. — Энис мёртв, Киран — мёртв, Ингрит не высовывается из башни, а от войска Варезе осталось тридцать три калеки. Знатную ты устроил бойню, мой дорогой. Император едва не лишился дара речи.

Белькастро непонимающе покачал головой, чувствуя, как капля снадобья скатилась от уголка рта через подбородок вниз, на перетянутую грудь. Эган, переглянувшись с Иридой, наконец заговорил, опустив руку на голову подошедшей Пурги. Как только собака встала с лежанки и уткнулась мокрым холодным носом в бедро бастарда, снова послышался недовольный скулёж. На козлиной шкуре ползали семеро слепых и абсолютно беспомощных щенят.

— Говорят, зарево было видно даже в Грюнденберге, — сухо произнёс Эган, рассматривая собственные перебинтованные руки, пострадавшие от огня. — От всплеска эманации начало рвать сенсоры, чародеи сорвались с мест, кое-кто даже телепортировался из Вальдэгора под утро, когда всё закончилось. Они кричали, что-то кому-то доказывали, я плохо помню… Ты… был без сознания, люди вышли растаскивать мёртвых и искать живых… кровь текла по ступеням замка, Рель, текла чёртовыми ручьями… Погребальные костры перестали жечь только вчера.

— А император заявился со свитой уже через день, бросив столицу придворным чародеям и советникам, — добавила Ирида, сдув с лица прядь и откупорив новую склянку. — Надо было видеть его лицо… А ведь к его приезду растащили большую часть покойников. Он страшно разозлился и требовал к ответу того, кто учинил резню. Тебя должны были увести под трибунал.

Пурга устало вздохнула и, больше не в силах выносить щенячий плач, поплелась к расстеленной шкуре, стуча когтями по полу. Полуденный гомон не стихал: десятки мужчин, вооружившись инструментами, растаскивали завалы и восстанавливали подорванные стены, и там, в грудах камней, по-прежнему находили человеческие останки. Солнце высушило замковые крыши и теперь дотапливало снег. Местные ребята мерили лужи и получали от матерей по шее за мокрые портки и курточки.

— Но… — попытался возразить Лис, — почему не… трибунал?

— Вихт, — странно улыбнулась Ирида и сложила на коленях руки. — Явился и даже не расщедрился на поклон перед Его Величеством, но твою шкуру, как ни странно, спас. Телепортировался прямо в обеденную залу, выряженный, как чёрт знает что. И он был не один…

— До сих пор по замку шепчутся! — поёжился Эган и встряхнул головой, а Ирида вновь улыбнулась, и её щеки порозовели.

У замка были все причины перемывать кости Вихту после его последнего визита. Вот уже почти тысячу лет Север знал: от Заклинателя не стоит ждать тихих появлений, однако в тот раз он ввалился в замок Скурта, удивив даже тех, кого удивлять было нечем…

Общая беда сближала: Ирида и Ингрит плясали перед императором, отчаянно пытаясь смягчить его гнев улыбками и роскошью одежд, капитан замковой стражи надел свой лучший плащ и привязал к поясу парадный меч, и даже Эган оторвался от постели Ореля, скрепя сердце. Как только им удалось общими усилиями ублажить венценосного елейными улыбками и посадить за стол, закатив знатную пирушку с внезапно отыскавшимися музыкантами, шутами и танцорами, как только Эридан впервые за день рассмеялся, оценив шутку одного из столичных чародеев из свиты, двери в залу с оглушительным грохотом распахнулись, и песни смолкли. Кто-то уронил кубок с вином. Имран откашлялся в кулак и отвёл взгляд, осадив прежде подорвавшуюся с мест стражу.

— О Боги Севера, Эридан, мой дорогой, как же поразительно ты вырос! — всплеснул руками выряженный в перья и бархат Вихт, и по его голосу было совершенно точно ясно: тысячелетний северянин изрядно пьян. — А я ведь помню, помню, как ты первый раз свалился с пони и плакался в юбку матушке, прижимая слабыми ручонками разбитые коленки… Время летит чертовски быстро! Мальчики? А ну-ка помогите мне дойти до этой кислой морды. Сейчас я всё улажу, и мы продолжим с вами начатое. Ну! Под руки и вперёд, мои хорошие!

Вихта испокон веков сопровождали огромные полярные волки, однако теперь его, бережно подхватив под локти, вели два огромных, под два метра ростом, беловолосых мужчины в подбитых густым мехом плащах. На абсолютно нечитаемых скуластых лицах лишь горели чёрные, как угольки, глаза, и было в их чертах что-то первобытное, звериное, затаённо-опасное. Асельф едва доставал им до груди и рядом с такими Кобальтом и Оробасом выглядел почти игрушечным. Волки, хищно переглянувшись, усадили хозяина рядом с императором и послушно уселись в его ногах. Добрая половина залы затаила дыхание. Женщины, не сдержавшись, зарделись и восторженно ахнули. Заклинатель же окинул стол плывущим взглядом и погладил Кобальта по щеке. Взявшись за вилку, он утащил тончайший ломтик вяленой оленины прямо из-под носа правителя.

— Ведь это император! — ахнул столичный колдун и, подскочив, грохнул кубком о стол. Вино пролилось на его начищенную до блеска поверхность, словно свежая кровь. — Властитель земель Севера, владыка Седого моря, первый господин двенадцати княжеств и…

— И где твои манеры, золотце, позволь спросить? — почти пропел осоловевший Вихт, и Оробас, прищурив угольные глаза, низко и гортанно прорычал. — Старшие решают большие проблемы. Сиди и помалкивай.

Колдун, опешив, ухватился за край стола и медленно сел. За столом воцарилась такая звонкая тишина, что утихомирились даже извечно шуршащие в стенах мыши.

— Так значит, ты думаешь, будто нужно искать виноватых в резне среди живых? — поднял бровь Вихт, отпивая из имперского кубка. — Очень глупо. А я надеялся, что ты действительно вырос из того зарёванного мальчишки в мужчину.

— И что прикажешь делать? — сурово спросил Эридан, складывая на груди руки, переливающиеся золотом и камнями тяжёлых перстней.

Заклинатель, тихо усмехнувшись, сбросил перчатки и звонко хлопнул в ладоши. В дверях, взорвавшись малахитовыми искрами, раскрылся портал, и через несколько мгновений среди залы появилась мрачная высокая фигура. Седой мужчина, облачённый в чёрное, осанистый, статный, с тростью, равнодушно осмотрелся по сторонам вместе с сидевшим на его плече розовоглазым вороном. Присутствующие зашептались. Вихт телепортировал в замок рода Скурта самого Белого Духа — первого среди хозяев Перекрёстков и хранителя головы Короля-Некроманта.

— Лично я умываю руки с покойничьими штучками, а вот Аделард по этой части великолепный мастер, — важно произнёс Вихт, не выпуская наполненный вином кубок. — Правда, Кассиндер? Только сделай лицо попроще, будь так любезен, а то даже мне страшно.

— Где труп? — холодно спросил Белый Дух, и собравшиеся вздрогнули от его бездушного голоса.

— Вот, дорогой, а ты сомневался! Он уже хватается за дело!

И несмотря на то, что хмельные выходки Асельфа повергли самые важные лица Севера в немой ужас, его слова и решения отнюдь не были лишены смысла. Тело Кирана только подготавливали к погребению, омывая и вновь пришивая голову на её законное место, а значит, Аделард мой играючи вытянуть из мёртвого всё, что он думал, слышал и видел. Белый Дух не плясал под людскую дудку, однако и против императора пойти не мог. Он считал последние полгода жизни Кирана Варезе и рассказал Эридану обо всём, что происходило в затерянном среди лесов замке. Он поведал о планах узурпатора и том, что помимо бойни за княжеский престол Киран успел отмыть из имперской казны немало золота на свои пропахшие кровью рода Скурта начинания, и если на мелкую в масштабах империи грызню император мог смело закрыть глаза, отрубив пару голов и прислав небольшое войско для порядка на неделю-другую, то потерянное состояние он игнорировать не мог. Эридан был жадным, как старый чёрствый лепрекон.

Выслушав монотонную речь Аделарда, император отказался от желания обезглавливать, четвертовать и вешать. Он даже не стал устраивать испытание поединком — у венценосного не было причин не доверять самому прямолинейному и жестокому некроманту Севера, который, наплевав на истерику Ингрит, под конец вырвал из тела Кирана беспокойную душу и заставил подтвердить сказанное от начала и до конца.

Всё оказалось проще, чем можно было подумать при виде десятков изуродованных тел и кружащих над ними ворон. Всё было решено за один лишь вечер стараниями Вихта.

Кровный властитель северных земель, пораздумав ещё какое-то время и переговорив со всеми, кто вышел живым после той ночи, пообещал в ближайшее время прислать в замок достойного наместника, обязанного править вплоть до совершеннолетия одного из сыновей Кардели Марано-Скурта. В тот же момент Ирида, морщась от боли во всём теле и оправляя укороченные огнём волосы, решила, что больше никогда не будет служить при дворе и ввязываться в политику. Распри в мелких княжествах оказались едва ли не такими же кровопролитными и чёрными, как войны могущественных империй.

Император, будучи человеком суровой выправки, не стал задерживаться и отправился в обратный путь прямо ночью, подняв войско из-за стола и холодно попрощавшись со всеми, кто его принял. Вихт, напившись окончательно, заночевал в замке Скурта, потребовав себе комнату с лучшей кроватью и побольше вина. Оробас поймал настойчивый чёрный взгляд Кобальта, молча подхватил хозяина на сильные руки и унёс наверх, чтобы закрыться изнутри, а когда двери всё же отворили к полудню следующего дня, навязчиво интересуясь состоянием живой легенды, ни Заклинателя, ни волков уже не было. Лишь смятая постель да подсыхающие лужицы разлитого по каменному полу вина.

К вечеру Кирана без особых почестей и слёз сожаления сожгли на погребальном костре. Его сына, совсем ещё крохотного мальчика, имперским приказом лишили всякого права на престол и причислили к местному войску, сохранив, однако, фамильный герб Варезе. Ингрит, потерявшей всё, было суждено прожить до глубокой немощной старости в холодных стенах замка и тихо умереть в собственной постели уже при власти среднего из внуков, успевшего обзавестись собственными наследниками.

— Вот и всё, что тебе нужно знать о последних днях, мой любопытный друг, — Ирида закончила рассказ вместо Эгана и, собрав опустошённые склянки, направилась к двери, задерживаясь лишь на секунду. — А теперь отдыхай и набирайся сил, Белькастро, в скором времени они тебе пригодятся. Супружеский долг — дело важное!

Смеясь, Ирида вышла из комнаты, и вскоре даже стук её каблуков о каменные ступени стих. Бастард, потупив взгляд, неловко потёр шею и усмехнулся. Он был по-прежнему шокирован последними событиями: страшной резнёй и горой трупов, сплавившихся с доспехами в единое целое, смертью Кирана Варезе и Эниса Клермона, его отрубленной черноволосой головой, брошенной в ноги с лаконичным «подарок» — ему ещё долго будет сниться та роковая ночь, похожая на кошмар. Однако нашлось в ней место и тому, что заставляло сердце бешено стучать в груди, а щёки — алеть. Эган знал, что ни в одной империи не заключали подобных союзов, но не в церемонии было счастье. Не в пышных свадьбах и громких клятвах перед улыбающейся и утирающей слёзы толпой, не в богатом приданом, не в первой брачной ночи и прочей обрядности. Орель по-настоящему хотел быть с Эганом отныне и навсегда, несмотря ни на возраст, ни на нажитое богатство, ни на слово, некогда казавшееся для сына Хольгера клеймом — «бастард». Орель давал ему и себя, и своё. «Белькастро-Скурта» звучало совсем, совсем иначе.

— Так значит, ты не шутил с тем… предложением? — осторожно спросил юноша, поднимая на некроманта янтарно-карий взгляд.

— В тот момент меня ещё не приложило головой о стену, — едва улыбнувшись, тихо ответил Орель и, кое-как высвободив перетянутую руку, накрыл ей кисть бастарда. — Ты же ещё не передумал, надеюсь?

— Передумаю, когда солнце встанет на западе, — прозвучал тихий голос Скурты, и Белькастро впервые за многие годы пожирающей пустоты и беспорядочных связей с безымянными мальчишками понял, что счастлив. Что нужен. Что больше не одинок.

Их история, этот опасный вальс на выбеленных костях, началась с княжеской охоты и воющей меж вековых деревьев пурги. Началась с молчания без оправданий, бесконечной погони друг за другом, бессонных ночей и вопросов без ответов. Она была щедро, любовно омыта горячей кровью и слезами отчаяния, её сопровождали боль, страх, отчаяние и смерти, но раны имели свойство стягиваться, а воспоминания о пережитых ужасах — меркнуть.

И хотя для этого требовалось немало времени, у них оно, определённо, было.

За окнами, поднявшись на центр чистого неба, сияло полуденное солнце.

На Север мчалась весна.

Комментарий к Эпилог

* — в эпилоге строки из песни Тэм Гринхилл «Идём за мной».