Раахош

В тот момент, когда я собираюсь снова зарыться лицом между ног моей пары и испить ее сладкий нектар, она начинает дергать меня за рог своей маленькой ручкой.

– Что ты сказал? – повторяет она. Выражение ее лица крайне взбешенное.

Прищуриваясь, окидываю ее взглядом и снова опускаю голову, но она хватает меня за волосы и резко дергает. Я рычу в ответ. Ничего не хочу так сильно, как ощутить ее вкус, лизать ее часами напролет, пока она трепещет подо мной. Затем погрузить свой член в ее теплую, приветливую вагину и, наконец, заявить на нее права. Как это положено. Но она настойчиво дергает меня за волосы и сжимает колени, пытаясь вытолкнуть меня.

– Ты говорил на гребаном английском.

– Я говорил, – отвечаю я, снова раздвигая ее колени. Я хочу еще этого густого, сладкого меда, хочу забыться у нее между ног на долгие часы. Мужчины моего племени говорят, что нет вкуса слаще, чем вкус резонансной пары, и они совершенно правы. Раньше я их не понимал. А теперь до конца моих дней хочу пробовать на вкус лишь ее одну.

Ее вагина станет моей пищей. Все остальное недостойно внимания.

Я снова опускаю голову. Лиз нравится, когда я лижу ее. Разве она не прижимала свои скользкие, влажные лепестки к моему лицу всего несколько минут назад, требуя большего? Я дам ей больше. Мой член твердый, как камень в наконечнике моего копья. Я жажду погрузиться в нее, но сначала хочу еще раз ощутить ее на своем языке.

Она гневно рычит и бьет меня маленьким кулачком в глаз. Затем вскрикивает от боли и трясет рукой.

– Будь ты проклят! Почему у тебя голова как камень?

Это привлекает мое внимание. Моя пара поранилась. Я сажусь и беру ее маленькую ручку в свою, пока она снова не пытается меня ударить.

– Не трогай меня! – кричит она мне прямо в ухо. – Я чертовски зла на тебя! Ты говоришь по-английски!

– Говорю. – Я ловлю ее руку, которой она замахнулась. Дело не в том, что ее удары причиняют боль, а в том, что она может повредить свои мягкие маленькие человеческие ручки. Мой лоб покрыт защитной пластиной, а ее крошечные кулачки так слабы.

– Ты лгал мне!

Это выводит меня из себя. Она думает, что я намеренно обманул ее? С какой целью?

– Каким образом?

– Ты не сказал, что говоришь по-английски!

– Ты никогда не спрашивала, – возражаю я. Мое раздражение нарастает. – Ты болтаешь без умолку, предполагая, что я тебя не понимаю. Тебе никогда не приходило в голову спросить меня.

Ее раскрасневшееся лицо становится пунцовым. Она тяжело дышит, и ее дыхание паром вырывается на холодный воздух.

– Ты придурок.

– Я не знаю, что означает это слово.

– О, правда? – в ее голосе слышна насмешка. – А я думала, ты эксперт по человеческому языку.

– Некоторые из слов, которые ты произносишь, мне непонятны.

– Забавно. Мне казалось, что «придурок» идеально подходит вашему племени.

Я хмуро смотрю на нее сверху вниз.

– Я не знаю такого слова. Я – са-кхуйи так же, как и мое племя.

Она закатывает глаза и толкает меня в грудь.

– Это называется сарказм.

– Я не знаю, что такое «сарказм»…

– Проехали, – рычит Лиз, явно злясь на меня. – Господи!

Она сердится на меня? Я спас ее. Если бы она упала в воду, рыбы в одно мгновение содрали бы плоть с ее костей. Мысль о ее страданиях и смерти наполняет меня необъяснимым гневом. Я выпрямляюсь и смотрю на нее. Она, все еще хмурясь, сидит в снегу, наполовину обнаженная, и только это помогает сопротивляться ее красоте.

– Тебе не следовало убегать из пещеры.

– Убегать? Я не убегала.

Она может лгать себе, но не мне. Делаю шаг вперед и хватаю ее за тунику, а затем поднимаю на ноги. Она влепляет мне пощечину, а затем, грозно хмурясь, одергивает подол туники. Я наклоняюсь к ней. Ее запах заставляет мое кхуйи резонировать от голода. Я ничего так не хочу, как соединиться с ней, прижавшись к ее губам.

Но не сейчас, когда она смотрит на меня так, как будто я грязь под ногтями. Мое сердце сжимается, и я наклоняюсь к ней.

– Ты принадлежишь мне, женщина.

Она сердито бьет меня в плечо.

– Я никому не принадлежу.

– Нет такого места, куда бы ты смогла сбежать, и где бы я не смог тебя найти и вернуть.

Она не понимает, что с каждым днем, пока игнорирует зов своего кхуйи, ситуация будет становиться все хуже. С ним невозможно договориться или переубедить. Оно просто хочет того, чего хочет.

Кхуйи хочет, чтобы Лиз была моей парой.

Я тоже этого хочу. Она моя, и я намерен заявить на нее права.

– Боже, да ты маньяк, – бормочет она, скрещивая руки на груди. – Если хочешь знать, я искала материал, чтобы сделать лук.

– Лук, – повторяю я. Это слово я знаю, но вещь, которая приходит на ум, незнакома. – Это оружие, да?

– Да, – она смотрит вызывающим взглядом. Ее подбородок приподнят. – Я знаю, как стрелять из лука. Я тоже умею охотиться.

Я ворчу. С одной стороны, я рад, что она хочет охотиться, но с другой стороны, сильно обеспокоен. Женщин в нашем племени так мало, что они не участвуют в охотничьих походах. Они держатся неподалеку от пещер, потому что за последние несколько лет мы и так потеряли многих соплеменников, и если потеряем еще больше, то прекратим свое существование. Но я вижу решимость на лице Лиз и заранее знаю, что такой ответ ей не понравится.

Поэтому… я просто ворчу.

– Что ты хочешь этим сказать? – Она подходит ближе и пытается дотянуться до одного из моих рогов, без сомнения, чтобы, притянув мою голову, стать со мной одного роста. Моя Лиз храбрая. Я отношусь к этому с уважением, даже если это приводит меня в бешенство.

Я встаю во весь рост, чтобы она не могла дергать меня за волосы или рога.

– Ты принадлежишь мне. Если тебе что-то понадобится, скажи об этом. Моя работа – обеспечивать тебя.

– Что ж, отлично, – раздраженно отвечает она. – Как насчет того, чтобы ты обеспечил меня друзьями, а?

Я делаю вид, что не слышу. Я не верну ее обратно, пока мы не станем парой. Вместо этого направляюсь к рыбе-лицееду, которую убил. Если рыба нужна ей для лука, она ее получит.

– Пойдем. Тебе нужно вернуться в пещеру. Твоя человеческая плоть все еще слаба, несмотря на кхуйи.

– Вот это новость. Ты не думал о том, что я слаба, когда схватил меня и сорвал штаны.

Я поворачиваюсь, чтобы окинуть ее уничтожающим взглядом. Она притворялась, что ей нравятся мои прикосновения? У нее ярко-розовые щеки, что любопытно. Рассматриваю ее еще мгновение, и она неловко ерзает под моим пытливым взглядом.

– Кажется, ты не была против.

Ее лицо заливается краской.

– Вот как, подкалываешь меня этим.

Я не понимаю смысл ее слов, но румянец на щеках говорит о многом. Она смущена. Я нахожу это очаровательным, в особенности когда она прикрывает руками крошечный пучок волос между ног, чтобы скрыть его от моего взгляда. Она всерьез думает, что это поможет? Я только что вылизал каждый сантиметр ее тела. Обращаю внимание на ее голые бедра и ноги в моих ботинкам. Моим ногам не холодно, но я вижу, как мороз покалывает ее мягкую человеческую плоть. Я должен позаботиться о том, чтобы ей было тепло.

Но Лиз – боец, и ей не терпится поругаться со мной. Поэтому я хватаю мертвую рыбу-лицееда вместе с длинной трубкой, которую она использует в качестве приманки, и перекидываю через плечо.

– Ты пойдешь сама, или тебя понести? – спрашиваю я. Она мрачно смотрит на меня. Затем резко подхватывает разорванные половинки своих штанов и уносится вперед.

– Ты такой придурок. Ненавижу тебя.

– Ты когда-нибудь молчишь? – посмеиваюсь я.

Она показывает мне средний палец. Не уверен, что это означает, но могу догадаться, что это что-то весьма неприятное.

– Придется тащиться обратно с голым задом. Огромное спасибо, – ворчит она.

– Хочешь мою набедренную повязку?

Ее лицо снова заливается краской, и она окидывает меня возмущенным взглядом.

– Чтобы ты дефилировал передо мной голым? Ну, уж нет.

Ее отказ только подчеркивает, насколько непривлекательным она меня находит. Это обидно.

– Все что угодно, лишь бы заставить тебя замолчать, – парирую я.

Она рявкает от возмущения и стремительно уходит. По дороге в пещеру Лиз молчит. Я позволяю ей идти впереди, чтобы охранять… и любоваться маленькой, дерзкой попкой. Тем, как играют ее ягодицы. У нее нет хвоста, поэтому зрелище довольно необычное… но очень возбуждающее. Я представляю, как нагибаю ее, раздвигаю бедра и принимаюсь облизывать ее влажные женские прелести, пока она не закричит от удовольствия.

К тому времени, как мы возвращаемся в пещеру, мое кхуйи резонирует, а член ноет от боли. Он упирается в набедренную повязку, и боль становится почти невыносима. Разве Лиз не страдает? Почему она сопротивляется этому?

Резонансная пара – одна на всю жизнь.

Моя женщина направляется в пещеру, даже не обернувшись. Она все еще злится, это чувство накатывает на нее волнами. Ну, и прекрасно. Позволю ей сопротивляться, если она думает, что это поможет. Она моя. Она стала моей в тот момент, когда ее кхуйи срезонировало для меня.

Что бы она ни делала, это ничего не изменит.

Будто прочтя мои необузданные, собственнические мысли, она хватает одно из одеял и, обернув вокруг талии, оборачивается.

– Я знаю, какова твоя цель.

Я хмурюсь. Моя цель? У меня нет иной цели, кроме как заявить на нее права, чтобы мы могли стать одним целым.

– Ты намерен прятать меня, пока я не забеременею, верно? – она выглядит поверженной, ее глаза полны печали.

– И что, если так?

– В очередной раз меня держат в заложниках из-за вагины. – Она вздыхает. – Что с вами, пришельцами, не так? Неужели девушка не может хоть раз сама сделать выбор? Неужели это так чертовски сложно?

– Кхуйи приняло решение, – отвечаю я.

Она слегка качает головой.

– Это всегда чье-то решение. Когда оно будет моим?

Я разочарованно наблюдаю за ней. Не нужно принимать никакого решения. Кхуйи его приняло. И все же… мне не нравится, как ее слова влияют на меня.

Или же мне не нравится слышать поражение в ее голосе. Лиз – боец. Я не хочу, чтобы она сдавалась.