Глава 2

Очнулся я резко. Как будто кто-то влил за шиворот ледяной воды. Один миг — темнота и чувство падения в бездну. Следующий — крепкий удар по всем чувствам сразу.

Голова гудела тупой, разрывающей тяжестью, будто по ней методично лупили кувалдой. Болела челюсть — там, куда здоровяк вмазал своим пудовым кулачищем. Болели запястья — они были туго стянуты за спиной грубой, вонючей бечевкой, врезавшейся в кожу при каждом неловком движении. Болели ребра — видимо, досталось мне, когда волокли по палубе.

Звуки врезались в сознание, оттесняя боль: скрип — старый, терзающий нервы; жалобный треск снастей где-то высоко над головой и шум… Непрерывный, многоголосый. Шум ветра, рвущегося в парус. Шум воды — она булькала, плескалась, билась о борт где-то совсем рядом. И голоса. Грубые, хриплые, перекрикивающие ветер и воду. Говорили на том же ломаном, но понятном языке. Проклятия, короткие команды, смех — злой, отрывистый.

В ноздри ударил запах… Разнородный и густой, как протухший бульон. Соленый, резкий дух моря смешивался с терпкой, горьковатой вонью дегтя, которым, видимо, проконопатили щели. Добавьте к этому кислый, тошнотворный запах пота немытых тел. Много-много тел.

И еще… рыба.

Сушеная, соленая, всякая! Этот микс бил по носу, заставлял глотать слюну. Меня чуть не стошнило с непривычки.

Я лежал на спине, уткнувшись затылком в шероховатые, влажные доски палубы. Над головой раскинулась бесконечная, холодная бирюза неба. Ни облачка. Солнце палило, но его жар не мог пробить ледяной морской ветер, продувавший насквозь мой холщовый мешок, который по недоразумению звался рубахой.

Понятное дело, я испытывал шок. Некультурный, глубокий и парализующий. Мозг отчаянно цеплялся за последние осколки памяти.

Лекция. Дорога домой. Боль в груди. Одиночество. Собака. Стакан виски. И — точка. А потом — ледяная вода, хаос битвы, бородатый викинг, удар.

И вот я здесь.

Связанный. На драккаре — в этом я не сомневался. Уж больно характерное судно несло нас по волнам. Вокруг были суровые бородатые мужики. Неужели… правда? Не галлюцинация? Не предсмертный бред?

Но каждая доска под спиной, каждый веревочный узел, впивающийся в запястья, каждый дубовый борт, вздымающийся и падающий на волнах — все кричало о жуткой, невероятной реальности. Я был здесь. Но в качестве кого? Кто я теперь? Добыча? Вещь? Тот, кого можно выбросить за борт, не моргнув и глазом?

Тени заслонили солнце. Я зажмурился, потом медленно открыл глаза. Надо мной нависли трое. Поглядывали они на меня с откровенным и животным любопытством. Как на диковинного зверя. Судя по их виду — типичные викинги. Настоящие. Как с картинок из моих же лекций, но в тысячу раз более живые, грубые и опасные.

Светлые волосы, заплетенные в небрежные косы или просто растрепанные ветром. Бороды — рыжие, русые, седые — спутанные, в кусках засохшей грязи и, возможно, крови. Лица — обветренные, обожженные солнцем и морозом, покрытые сетью морщин и шрамов. Глаза — голубые, серые, зеленые — холодные, как само море. Одежда — грубые шерстяные рубахи и штаны, кожаные куртки поверх, у некоторых — кольчужные рубахи, короткие, до бедер, с разрезами для движения. На ногах — кожаные сапоги или просто обмотки. Оружие — повсюду. Топоры за поясом, ножи-саксы, у одного на спине — короткий лук и колчан.

И запах. Их запах… Он накрыл волной. Пот, старое сало, которым, видимо, смазывали кожу и железо. И что-то звериное, первобытное. Запах силы, не знающей сомнений и жалости. Один из них, самый крупный, с медвежьими плечами и густой бородой, наклонился.

Я узнал его. Тот самый, что саданул мне по морде при первом знакомстве. Его маленькие, глубоко посаженные глаза буравили меня. Он ткнул толстым, грязным пальцем мне в грудь.

— Очнулся, наконец? — Его голос был низким, хриплым, как скрип несмазанных колес. — Дрых как сука после щенков. Думал, в Вальхаллу прорвался? Ха! Хрен тебе!

Он осклабился, показав крепкие, желтые зубы. Засмеялся. Остальные двое просто смотрели, без эмоций. Хозяин и его охрана? Или просто любопытные?

Медвежья лапа схватила меня за ворот рубахи, грубо приподняла с мокрых досок. Я повис, как щенок, едва удерживаясь на носках. Боль в запястьях стала острой, жгучей. Задыхаясь от нахлынувшего страха и унижения, я попытался упереться ногами.

Бесполезно.

Он держал легко, одной рукой. Его дыхание, густое, смердящее луком и перегаром от какого-то крепкого хмельного, било мне в лицо.

— Так, слушай сюда, — прохрипел он, придвигая свое мордатое лицо так близко, что я видел каждую пору на его носу, каждый шрам на щеке. — Я — Бьёрн Веселый! Это мой драккар. Мои воины. И ты — моя добыча. — Он ткнул пальцем себе в грудь. — Теперь ты — мой трэлл. Моя вещь. Усек?

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. В горле пересохло, язык прилип к нёбу.

Трэлл — значило «раб». Слово, которое я произносил на лекциях с академической отстраненностью, обожгло, как раскаленное железо. Моя новая реальность. Здесь и сейчас.

— А теперь отвечай, — Бьёрн тряхнул меня, заставив зубы щелкнуть. — Кто ты? И самое главное — что ты умеешь делать? Говори, пока я добрый! — Он не выглядел добрым. Взгляд его был холоден и расчетлив. Как у купца, оценивающего товар на рынке.

«Приценивается, — пронеслось в голове. — Сколько он сможет выручить за мою шкуру? Или — чем я буду полезен для него здесь и сейчас?»

Шок накатывал волнами. Море. Качка. Запахи. Боль. Взгляд этого бугая. Надо было собраться. Я же не мальчишка в конце концов! Я чудом выжил после инфаркта! Я как никак, а учитель! К тому же сам в прошлом любил помахать мечом и топором…

Но, правда, все это было там, в прошлой жизни. Здесь же я — связанный пленник. И ничего больше. Инстинкт выживания сразу заставил меня анализировать ситуацию. Я заставил себя посмотреть на Бьёрна не как на чудовище, а как на объект изучения. Кто он?

Бьёрн носил кожаный панцирь, нашитый на толстую стеганку. Добротный, но без изысков. Ни серебряных заклепок, ни позолоты. На поясе висел топор. Крепкий, с широким лезвием и длинной рукоятью, явно боевой. Но — топор! Не меч.

Всплыли знания о варяжской иерархии. Конунги и ярлы считались элитой. Они носили длинные, богато украшенные франкские мечи, что являлись символами статуса и богатства. Этакие ульфберты.

Дружинники рангом пониже имели право на топоры и копья. Надежные, смертоносные, но не престижные. Значит Бьёрн — дружинник?

Сильный и авторитетный — раз другие не оспаривают его право на добычу. Но не верхушка. Значит, есть шанс? Шанс — выжить не только как тягловая скотина?

Что я умею? Этот тяжелый вопрос висел в воздухе, как камень. Что я мог им предложить? Обычный любитель истории? У меня и образования-то профильного не было! В колледж взяли по знакомству. А так-то я учился на политолога… Какая будет от меня польза этим живым, дышащим перегаром и угрозой варварам? Буду читать им лекции о культурном симбиозе? Анализировать торговые пути? Они сожрут меня заживо.

Нужно было что-то практичное… Что-то, что ценилось в эти темные времена.

Что спасало жизнь даже рабу? Всплыли обрывки статей, монографий. Кузнецы. Да, святые люди. Но я не кузнец. Я гайку-то криво закручивал. Корабелы. Тоже нет. Воин? Это можно. Это я могу. Но сейчас это вряд ли выгорит… Тренировочные поединки и спорт — это не реальные сражения и убийства. Я мухи в жизни не обидел… Так что путь в воины мне пока был заказан. Оставались… Целители. Знахари. Вёльвы. Скальды.

Хм… Медицина. Грязная, примитивная, но — медицина. Уровень знаний VIII века — кровопускания, травы, заговоры. Мой уровень… Я не врач. Но я знал о гигиене. Знал о природных антисептиках. Немного понимал в анатомии. Элементарные вещи XXI века, которые здесь были бы магией. И вот он — мой шанс.

Я сглотнул ком в горле, заставил себя встретиться взглядом с Бьёрном. Голос хотел сорваться в писк, но я выдавил из себя хрипло, но твердо:

— Я… — кашель перехватил горло от напряжения. — Я… целитель. Мое имя… — я на миг задумался, а потом взял да и ляпнул: «Рюрик».

Бьёрн оскалился. Его маленькие глазки сузились до щелочек. Он явно сомневался в моих словах.

— Целитель? — игнорируя мое новое имя, переспросил он и повернулся к своему соратнику. — Ишь ты… Балунга, слыхал? Говорит, целитель! — Он криво усмехнулся, глядя на одного из своих — долговязого и жилистого, с лицом, изъеденным оспой. Тот флегматично хмыкнул. — Ну-ну… А докажи! — Бьёрн вдруг оживился. Его лицо расплылось в ухмылке, лишенной всякой теплоты. — У меня как раз есть работка для тебя! Один тут… поцарапался малость. Займешься им. А там посмотрим, лжешь ты или нет. — Он отпустил мой ворот, и я едва удержался на ногах. — Если помрет — я тебя на пашне уработаю. Там и сдохнешь, в дерьме. Понял, трэлл?

Он произнес это с такой ледяной уверенностью, что сомнений не оставалось. Это была не шутка. Это — приговор. Моя жизнь висела на волоске, и концом ее могла стать не пашня, а вот этот топор у его пояса, если я окажусь бесполезен прямо сейчас. Бьёрн развернулся и пошел вдоль палубы, не оглядываясь. Я понял, что должен идти следом. Балунга толкнул меня в спину рукоятью топора.

— Шевелись, врачеватель! Не задерживай ярла!

Ярла? Мысль проскочила, как искра. Он назвал Бьёрна ярлом? Значит, я ошибся? Или это просто кличка, преувеличение? Времени раздумывать не было. Я поплелся за Бьёрном, спотыкаясь о канаты и уступы палубы, балансируя на качающемся под ногами драккаре. Руки за спиной мешали удерживать равновесие. Викинги, мимо которых мы проходили, бросали на меня короткие, оценивающие взгляды. Смешки, плевки на палубу перед моими босыми ногами. Я был новеньким. Диковинкой. Игрушкой.

Бьёрн остановился у борта, в кормовой части. Там, в тени натянутого парусинового полога, лежал человек. Он стонал. Негромко, но непрерывно. Жалобно. Как раненый зверь. От него пахло. Резко, кисло: потом и страхом. А еще… луком. Сильным, въедливым запахом лукового отвара.

Знания всплыли мгновенно. Его так диагностировали. Так проверяли кишечник при ранении в живот. Если от раны воняло луком — значит кишки были повреждены и человек был обречен. Таких не лечили: давали умереть им или добивали. Я напрягся, пытаясь уловить запах самой раны. Пока — только пот, лук и старая кровь.

— Вот. — Бьёрн коснулся ногой лежащего. — Твой пациент. Хальвдан. Хвастался перед битвой, что валькирии уже ждут его в Вальхалле. Получил, сука, приглашение. — Он усмехнулся. — Только вот дорога у него затянулась. Помоги ему сойти с этого маршрута. Или облегчи страдания. Мне все равно. Но если он сдохнет от твоих рук… — Он не договорил, но смысл был ясен. Топор, пашня, смерть.

Я подошел ближе, опустился на корточки. Хальвдан был молод. Лет двадцати пяти. Сильный, коренастый парень, но сейчас его лицо было землистым, покрытым липким потом. Его глаза запали: смотрели тупо, без фокуса. Шок. Потеря крови. Дыхание — частое, поверхностное. Он был без рубахи. На животе, чуть ниже ребер справа, зияла рана. Небольшая, но глубокая. Колотая. От копья или узкого кинжала. Края рваные, воспаленные, но гноя пока не было. Кровь сочилась медленно, темная, венозная. Главное — не пахло. Ни луком изнутри, ни гнилью. Я обрадовался своим перспективам.

— Воды, — хрипло сказал я, не отрывая взгляда от раны. — Чистой. И… тряпки. Чистой льняной тряпки. И меда. Если есть.

Бьёрн фыркнул.

— Чистые тряпки? Мед? Ты, трэлл, себе цену возомнил? — Он засмеялся, но Балунга, стоявший рядом, вдруг крякнул и кивнул в сторону носа драккара. — Ладно-ладно, Балунга, дай ему свою портянку. И воды из бочки. А что до меда… — Бьёрн почесал затылок. — Есть чутка в моем сундучке. Для важных дней берег. Ладно, дадим ему ложку. Посмотрим на его колдовство.

Балунга нехотя полез в мешок у пояса, вытащил нечто серое, потное, явно бывшее тряпкой для чистки оружия или лица. Потом сходил к бочке у мачты, зачерпнул деревянным ковшиком мутноватой воды. Бьёрн тем временем достал из небольшого деревянного ларца, прикованного цепью к палубному креплению, маленький глиняный горшочек. Снял восковую крышечку. Оттуда пахнуло сладким, густым ароматом. Настоящий мед. Он зачерпнул маленькой деревянной ложкой и протянул мне.

— Только не сожри все, «целитель»! — предупредил он. — Это стоит дороже тебя.

— Руки не развяжете? — осмелел я.

Бьёрн кивнул Балунге, и тот нехотя снял хитрые узлы с моих запястий. Бежать мне все равно было некуда. Вокруг одна вода. Больно хлынула кровь в онемевшие руки, заставив меня сморщиться от непривычного ощущения.

Я взял ложку с медом, грязную тряпку от Балунги и ковшик с водой. Чистота… Где тут чистота? Но выбора не было. Я смял тряпку, окунул ее в воду и начал осторожно промывать кожу вокруг раны Хальвдана. Он застонал, дернулся.

— Отстань, тварь! — прохрипел он, пытаясь оттолкнуть меня слабой рукой. — Не трожь! Я… я должен умереть в бою! А не от рук раба! Валькирии ждут! Один зовет! Отстань!

Я игнорировал его. Смывал запекшуюся кровь, грязь, пот. Вода в ковшике быстро стала розовой. Морская вода. Соль. Антисептик. Слабая надежда. Промыв края раны, я заглянул внутрь. Это была глубокая дыра. Но видимых кусков кишок и кала я не обнаружил. Я снова смял тряпку, окунул в воду и попытался промыть саму рану, насколько мог добраться. Хальвдан взвыл, изогнулся. Его рука рванулась к ножу за поясом, но Балунга ловко перехватил его запястье.

— Лежи, дурак! — рявкнул он. — Дай выскочке поработать!

— Он… осквернит меня! — захрипел Хальвдан, из последних сил сопротивляясь. — Раб! Презренный! Я не хочу его помощи! Добейте меня! Бьёрн! Прикажи!

Бьёрн наблюдал за моими действиями с бесстрастным лицом. Скрестив руки на груди.

— Заткнись, Хальвдан, — равнодушно бросил он. — Ты мне живой нужен. А трэлл пусть попробует. Веселее будет.

Я продолжал промывать рану, стараясь не смотреть на искаженное болью и яростью лицо Хальвдана. Он выкрикивал проклятия, перемежая их стонами. Оскорблял мою мать, моих мифических предков, мою внешность (что было несложно, учитывая мое положение), клялся, что в Вальхалле попросит богов наслать на меня проказу и червей. Я молчал. Концентрировался. Промыл, как мог.

Теперь пришла очередь меда. Диоскорид бы одобрил.

Я зачерпнул ложку густой янтарной жижи. Это был природный антибиотик и противовоспалительное средство. Я осторожно нанес мед прямо в рану, стараясь заполнить полость. Хальвдан зашипел, как змея, от боли и отвращения.

— Что ты суешь в меня, падаль⁈ — заорал он. — Это же для еды! Ты оскверняешь рану воина! Идиот! Я убью тебя!

Я снова промолчал. Взял грязную тряпку Балунги. Лучшего перевязочного материала не было. Я сложил ее в несколько слоев, стараясь найти чуть менее грязный участок, и прижал к ране поверх меда. Теперь нужно было зафиксировать. Только вот чем?

Я огляделся. Но Бьёрн понял мой взгляд.

— Действуй, трэлл, — усмехнулся он. — Но попытаешься сбежать — кишки выпущу, и за борт на корм рыбам отправишься.

Я растер запястья, стараясь добавить чувствительность пальцам. Потом сорвал с себя пояс от своих жалких штанов. Грубый, плетеный из лыка, но крепкий. Этого хватит. Я обернул тряпку с медом вокруг живота Хальвдана и стянул пояс поверх, затянув потуже, чтобы зафиксировать повязку и немного придавить рану, уменьшив кровотечение.

— Готово, — хрипло сказал я, отползая от Хальвдана. Руки дрожали. От напряжения, от страха, от смеси запахов и боли в собственной голове.

Хальвдан лежал, тяжело дыша. Он перестал орать, но смотрел на меня с такой ненавистью, что мне вдруг стало жарко. Его глаза были полыми, как у мертвеца.

— Ты… заплатишь за это, трэлл, — прошипел он. — Я тебя найду. Даже в Хельхейме. Вырежу твою жалкую душу и скормлю псам Нидхёгга. Запомни.

Бьёрн разочарованно фыркнул.

— Ну что, целитель? Хальвдан пока жив. Но это еще не доказательство твоей ценности. Мог бы и без тебя протянуть. Или не протянуть. Поживем — увидим.

Ярл потянулся к мешочку на поясе. Достал оттуда плоскую, жесткую, как дерево, пластину сушеной рыбы. Пахло специфически. Он разломил ее пополам. Одну половину сунул себе в рот, начал жевать. Вторую протянул мне.

— Жри. Работать будешь.

Потом он снял с пояса небольшой рог, заткнутый деревянной пробкой. Отпил глоток, бурно крякнул, вытер рот рукавом.

— Воды попьешь из бочки. Она несвежая, но не отравишься.

Я взял рыбу. Руки все еще дрожали. Голод подступил внезапно, звериный, сосущий. Я не стал раздумывать о чистоте и вкусе. Впился зубами в жесткую, соленую рыбину. Она была волокнистой, невероятно соленой, пахла морем и временем. Но это была еда. Я глотал куски, почти не жуя. Затем подошел к бадье, взял ковш и стал пить. Вода была теплой, с легким привкусом дерева и чего-то еще… может, водорослей. Но это была пресная вода. Я выпил залпом, почувствовав, как влага разливается по иссохшему горлу, принося облегчение.

Бьёрн наблюдал за мной, жуя свою рыбу. Его взгляд был все таким же оценивающим. Но злоба, казалось, чуть притупилась. Я был полезен. Пока. Он кивнул в сторону весел.

— Ладно, поел — и за работу, трэлл. Видишь банку? Там, у борта? Свободная. Сменяй того, сопливого. И греби. Пока не скажу «хватит». И не ной. Заныл — получишь веслом по башке. Понял?

Я посмотрел туда, куда он показывал.

На середине драккара, у борта, на деревянной банке сидел тощий парнишка, лет пятнадцати. Лицо зеленое от морской болезни. Он из последних сил дергал весло, его движения были вялыми, неритмичными. Над ним стоял здоровенный викинг с плетью из сплетенных ремешков. Он что-то кричал парнишке, тыкая его в спину. Явно, приказывал ему свалить с места.

Меня это очень удивило, ведь я был уверен, что викинги просто так рабов за весла боевого драккара не сажали! Очевидно, я попал не в прошлое, а куда-то совсем в другое место.

Но пока я тут суетился с раненным, на море быстро опустился штиль, и парус свернули. Мой шанс на передышку закончился. Я кивнул Бьёрну.

— Понял.

Меня толкнули к банке — простому толстому бревну, прикрепленному к палубным креплениям. «Сопливый» парнишка, увидев меня, чуть не заплакал от облегчения. Он выронил тяжелое дубовое весло и пополз прочь, к борту, где его тут же вырвало за борт. Викинг с плетью фыркнул, пнул бедолагу и несколько раз ударил его.

— Не мешайся под ногами, шваль! Иди в угол, подыхай!

Потом он повернулся ко мне, протягивая рукоять выпавшего весла. Оно было длинным, невероятно тяжелым. Лопасть — широкой, выдолбленной из цельного куска дерева. Рюм (рукоять) был гладким от множества рук, но все равно толстый, неудобный для моих не привыкших к такой работе ладоней.

— Бери, трэлл! — гаркнул викинг. — Садись! Греби! В такт! Слышишь ритм? Барабан! Слушай барабан!

Я услышал. Где-то ближе к носу, у основания мачты, сидел еще один викинг. Перед ним висел барабан — просто натянутая кожа на деревянном обруче. Он бил в него деревянными палочками. Бум… Бум… Бум… Ритм был не быстрый, но мощный, неумолимый. Под этот ритм десятки весел по обоим бортам вздымались и опускались, взбивая воду в белые буруны. Гребцы — смесь викингов и рабов, как я — сидели спиной к носу, упираясь ногами в упоры. Их спины напрягались, мышцы играли под потной кожей. Лица были сосредоточены, пустые. Автоматизм каторжного труда.

Я ухватился за рюм, попытался вставить весло в уключину — прорезь в планшире борта. Получилось не с первого раза. Руки плохо слушались. Викинг с плетью грубо помог мне, вогнав весло на место.

— Садись! Ноги сюда! — Он показал на деревянные упоры перед банкой. — На «раз» — тянем весло к себе, наклон! На «два» — толкаем от себя, тянем рукоять! По барабану! Раз-два! Раз-два! Поехали!

Я сел. Уперся босыми ногами в скользкие от пота и воды упоры. Обхватил рюм натертыми, уже начавшими болеть ладонями. Барабан: Бум!

— Тяни! — гаркнул надсмотрщик.

Я рванул весло на себя, изо всех сил наклоняясь вперед. Мышцы спины и рук закричали от непривычной нагрузки. Весло едва сдвинулось. Вода сопротивлялась. Бум!

— Толкай! Тяни рукоять!

Я оттолкнулся ногами, откинулся назад, потянув рукоять весла к груди. Лопасть вышла из воды, тяжелая, мокрая. Потом снова Бум! — и снова тяни, наклон! Бум! — толкай, откидывайся!

Я быстро выбился из сил. Дыхание перехватывало. Сердце колотилось, как бешеное. Ладони горели, на них тут же натерлись волдыри. Спина ныла. Но останавливаться было нельзя. Надсмотрщик ходил за спинами, и его плеть свистела в воздухе. Однажды она хлестнула по спине раба напротив меня — тот вскрикнул, но не сбился с ритма. Его глаза, полные боли и ненависти, мелькнули передо мной.

Я стиснул зубы и греб. Греб, как проклятый. Бум… тяни… наклон… Бум… толкай… откидывайся… Мир сузился до этого ритма, до боли в мышцах, до жжения в ладонях, до соленых брызг, хлеставших в лицо. Голова пухла от вопросов.

Где я?

Вокруг только море. Бесконечное, сине-зеленое, холмистое. Ни берега, ни других кораблей.

Какое это время?

По стилю драккара, по вооружению, по языку — эпоха викингов. Точнее сказать пока было невозможно.

Что случилось?

Сердечный приступ… Смерть… И вот это. Перемещение? Реинкарнация? Попадание в другую вселенную? Теория квантового бессмертия, о которой я думал в последние секунды, обретала жуткую реальность.

Зачем? Зачем мне это? Зачем этот ад? И почему трэлл? Что за непруха!

Я изучал их быт, их культуру, их пути! Но я не хотел стать частью этого тяжкого быта! Частью этого кошмара рабства, грязи, боли и бесправия! Если бы я стал ярлом, я бы еще подумал…

Беспомощная и жгучая ярость подкатила к горлу. Я хотел закричать. Завыть. Швырнуть это проклятое весло за борт. Но я только сильнее вцепился в скользкий рюм и рванул его на себя на очередной удар барабана. Бум! Тяни! Бум! Толкай!

Время потеряло смысл. Оно измерялось теперь только ударами барабана, взмахами весел, болью в мышцах. Солнце пекло, потом начало клониться к горизонту, окрашивая море в багровые и золотистые тона.

Ветер крепчал. Но дул с противоположной стороны. Волны становились выше, драккар сильнее бросало из стороны в сторону. Грести стало еще тяжелее.

Надсмотрщик орал чаще, плеть свистела чаще. Рабы молчали. Викинги на веслах тоже молчали, но их лица были каменными, сосредоточенными. Они работали, но это была их работа. Их мир.

Я греб. Сквозь боль. Сквозь отчаяние. Сквозь невероятность происходящего. Греб, потому что остановка означала плеть. А может, и топор. Греб, потому что инстинкт жизни, тот самый, что заставил биться мое больное сердце до последнего, все еще теплился где-то внутри. Под грудой страха, гнева и непонимания.

Бум… тяни… Бум… толкай…

И море вокруг. Только море…