Глава 12

Утро на Буяне часто начиналось с тумана. Он стелился по двору ярла, закручиваясь в призрачные воронки у амбаров, смешиваясь с дымом из очагов и запахом влажного дерева, морской соли и навоза. Сегодня этот туман скрывал меня и мое новоприобретенное богатство.

Мой угол двора был оцеплен незримой стеной отчуждения. Одни с жадностью смотрели на груду вещей, накрытых дерюгой. Другие — с ненавистью. Это было наследство Храни. И теперь оно принадлежало мне, вольноотпущеннику, вчерашнему рабу.

Рядом со мной крутился тощий пацан. Он старательно делал важный вид и судорожно сжимал древко копья. Но в глазах нет-нет, а проскальзывало легкое волнение. Бьёрн прислал его не столько для защиты, сколько для напоминания: всё, что у меня есть, — пока лишь на временном хранении.

Я откинул мокрую от росы ткань, и передо мной раскинулась материализованная жизнь воина. Статус Храни, его гордость и его грехи. Теперь это был мой военный бюджет и фонд развития. В руках я сжимал восковую дощечку и стило — инструменты, столь же чуждые здесь, как и я сам. Но я начал записывать. Систематизировать. Это успокаивало, возвращало мне иллюзию контроля.

Затем я взял в руки топор. Этакий бородовидный крепыш. Рукоять была выполнена из ясеня, отполированного до гладкости. У обуха он был окован бронзовой лентой против перерубания. У самого обуха пестрело клеймо мастера: стилизованная птица, ворон или ястреб. Имя кузнеца всегда являлось гарантией качества. Я положил его рядом, ощутив приятную, зловещую тяжесть.

Далее я решил осмотреть копье. Древко было длинным и упругим, из выдержанной сосны. Наконечник оказался не листовидным, а «крылатым». Он был предназначен для таранного удара конного или пешего воина. И у него была одна миссия — пробить кольчугу, застрять в щите или кости, вывести противника из строя одним ударом. Оружие профессионала, знающего свое дело.

Потом я полез в сундук и, к своему восторгу, нашел там скрамасакс. Я вынул его из ножен. Длина клинка оказалась с мой локоть, около пятидесяти сантиметров. Не нож, но еще и не меч. Тяжелый, с одним лезвием и толстым обухом. Рукоять из мореного дуба, украшенная бронзовыми заклепками, образующими подобие волчьих зубов. Ножны — деревянные, обтянутые кожей, с изящной бронзовой оковкой устья и наконечника. Он лежал в руке как продолжение тела. Холодный, готовый к работе. Интересно, откуда такая красота оказалась у Храни?

Мой взгляд упал на шлем. Я поднял его. Он был скроен из нескольких толстых кожаных сегментов, скрепленных продольными полосами. Наносник и нащечники были усилены дополнительными накладками. Внутри покоился стеганый подшлемник из льна. Он был пропитан потом и отвагой предыдущего владельца.

Я поднял наручи. Кожаные, с нашитыми методом клепки продолговатыми железными пластинами. Добротная работа, но примитивная конструкция. Удар сверху мог смять их, покалечив руку.

Затем я поднял гривну. Это был небольшой серебряный прут, толщиной в палец и весом грамм в двести. На нем виднелись насечки, подтверждающие пробу. Банковский слиток темных веков. Не иначе…

Хмыкнув себе под нос, я высыпал горсть монет на ладонь. Восточные дирхемы. Вязь, похожая на арабскую. Они были почти не стерты. Свежие деньги. Храни либо недавно получил их в какой-то крупной сделке, либо просто не успел просадить.

Потом я развязал одну из тугих пачек и рассмотрел соболиные шкурки. Мех высшей ликвидности! Он ценился наравне с серебром на рынках от Бирки до Багдада. В моем мире… Каждая шкурка была выделана идеально, подшерсток оказался густым и шелковистым. Это уже было какое-никакое, но состояние!

На привязи у забора стоял молодой бычок. Породой он напоминал норвежскую красную. Мычал тихо, глупо глядя на меня большими глазами. Рядом стояли две козы, рогатые и бодливые. И всё это — живой капитал.

Я сделал последнюю пометку на дощечке и испугался своих хладнокровных мыслей:

«Он был не просто воином, а настоящим стяжателем. Храни оказался куда полезнее мертвым, чем живым».

Сразу после инвентаризации я отправился в кузню.

Воздух в обители Торгрима был густым, как бульон. Пахло углем, потом, кожей и древесиной. Здесь время текло иначе, измеряясь ударами молота о железо. Я вошел, сбросив с плеч тяжелую ношу — наручи и шлем Храни. Они с грохотом упали к ногам старого кузнеца.

Торгрим не отрывался от работы. Он насаживал новый молот на древко, подбивая клинья с точностью хирурга.

— Принес похвастаться, скальд? — просипел он, не глядя на меня.

— Принес работу, — поправил я его. — И оплату.

Он наконец поднял сузившиеся глаза. Я поднял наруч.

— Твоя работа? Пластины крепкие, но сидят плохо. Удар топора сомнет их в гармошку и переломает руку.

Торгрим хмыкнул и отложил молот в сторону.

— Такие все носят, парень. Железо — дорогое удовольствие. Нельзя всю руку в сталь одевать. Хочешь полные латы — отправляйся к Элирийцам, к их королю, и вступай в паладины.

Я не удивился незнакомым словам и не стал спорить. Подобрал с пола обгорелый уголек, нашел плоский камень для отбивки косы и начал рисовать. Линии были грубыми, но понятными.

— Видишь? — я ткнул пальцем в рисунок. — Мне не нужно больше железа! Просто надо сделать хитрее. Пластины не в ряд, а внахлест. На кожаной основе, пропущенной через прорези в них. Как чешуя дракона. Удар будет не приниматься, а распределяться и соскальзывать.

Я перевел руку на шлем.

— И это… Наносник — слабое место. Он должен быть не отдельной полоской, а частью цельной железной маски. Которая крепится сюда, к кольчужной бармице, если она будет. Чтобы лицо дышало, но было защищено от скользящего удара.

Торгрим молчал, вглядываясь в угольные каракули. Его мозг, привыкший к прямолинейной логике металла, переваривал чужеродные концепции. Я видел, как в его глазах вспыхивал сначала скепсис, потом интерес, азарт мастера, столкнувшегося с новой задачей.

— Это… — он протянул руку, словно ощупывая невидимую конструкцию в воздухе. — Сложная работа. На неделю. Не меньше. Да и кольчугу тебе надо бы сплести. Целее будешь!

Я уже доставал кошель. Развязал шнурок и высыпал на наковальню, рядом с его молотом, все дирхемы, которые у меня были. В довесок положил и гривну. Все это звякнуло, весело сверкнув на фоне почерневшего железа.

— Вот задаток. Сделай мне качественные наручи. Мне нужна полная защита предплечья от кисти до локтя. И переделай наносник, если получится. Остальное — со временем…

Он долго смотрел на монеты, потом на меня, потом снова на чертеж. Наконец, тяжело вздохнув, сгреб дирхемы в покрытую ожогами и шрамами ладонь.

— Ладно, скальд. Будет тебе твой драконий наряд. Посмотрим, убережет ли он тебя от дурости.

Сделка была заключена. Я купил технологическое превосходство. И в очередной раз закрепил союз с одним из самых уважаемых людей Буяна.

Вдохновленный сделкой с Торгримом, я решил избавиться от ненужной собственности.

Я вывел скот на свободное место у главной улицы. Оно превратилось в стихийную рыночную площадку. Я не стал орать и зазывать, как это делали другие. Просто вкопал кол, привязал бычка, отпустил коз щипать жухлую траву у забора. Пусть товар говорит сам за себя. Качество видно.

Вокруг сразу же образовалась зона отчуждения. Одни смотрели с откровенной завистью, другие — с подозрением. Продавать добро убитого врага — дело рискованное. Могли и обвинить в воровстве.

Первым подошел Асгейр. Он молча, по-хозяйски обошел бычка, потрогал холку, заглянул в зубы. Потом взял в руки связку соболя, потеребил мех, оценивая густоту подшерстка.

— Меха зря здесь выставляешь, — тихо сказал он, отойдя со мной в сторону. — Местные оценят вполовину. Вези это на тинг в Убваллу, к ярлу Готтингу. За эту связку соболя он даст тебе трех боевых коней. Или шесть легких кольчуг. А скот я могу сбыть здесь. Он не для дальних дорог.

Я кивнул, поблагодарив за совет. А он исчез так же незаметно, как и появился. Через полчаса я увидел, как он возвращается в сопровождении угрюмого бородача в поношенной кожанке, но с уверенным взглядом свободного землевладельца — бонда. Тот, не здороваясь, прошел к бычку. Молча, профессионально ощупал его мышцы, ребра, осмотрел копыта, заглянул в глаза. Потом так же бегло осмотрел коз. Кивнул Асгейру.

Начался торг. Вернее, его полное отсутствие. Бонд не предлагал цену. Он указал рукой на свою повозку, стоявшую поодаль.

— Буду платить не серебром, — прохрипел он. — Глянешь?

Я кивнул. Это было даже лучше. Серебро абстрактно. Оружие и снаряжение — конкретно и полезно прямо сейчас.

Он перечислил, тыча толстым пальцем в повозку: два добротных боевых топора (попроще, чем у Храни, но крепкие, с хорошей закалкой), три копья с листовидными наконечниками — универсальные, для метания и ближнего боя. И — что было ключевым — большой круглый щит из легкой липы с новым железным умбоном и кованой оковкой по краю. Он был выкрашен в красный цвет.

Скрытый смысл читался легко. Это была не просто оплата. Это была стратегическая инвестиция. Бонд получал ценное мясо, шкуры и меха для продажи. Я — возможность вооружить небольшую группу верных людей или иметь серьезный запас оружия. Асгейр, молча наблюдавший за сделкой, выступал гарантом и свидетелем. Его авторитет делал сделку легитимной.

— По рукам! — сказал я.

Бонд хмыкнул, кивнул своим людям, и те начали перегружать оружие к моим ногам и уводить скот. А я стал богаче.

Далее я хотел поэкспериментировать и хорошенько подготовиться к будущей военной кампании.

Место для своих опытов я выбрал тщательно. Скрытая морская пещера в получасе ходьбы от Буяна. Добраться до нее можно было только в отлив, перебираясь по скользким камням. Внутри было сыро, темно и пахло йодом, разложившимися водорослями и временем. Идеальная лаборатория для алхимика!

Я разложил на плоском, как стол, камне свое новое, самое ценное богатство. Не серебро и не оружие, а ингредиенты.

Селитру я соскоблил костяным скребком со старых известняковых стен скотного хлева. Белесые, солоноватые на вкус высолы являлись продуктами испарения мочи и разложения навоза. Примитивно, но эффективно.

Серу я выклянчил у Торгрима под благовидным предлогом — «для очистки и пайки металла». Желтые, зловещие комочки грели душу.

Также я прихватил с собой ивовый уголь. Я жег лозу в каменном горшочке без доступа воздуха, получая легкий, пористый уголь, который легче было растолочь в мелкий, однородный порошок.

Ну, а вишенкой на торте была сосновая смола. Ее я варил на краю кузницы, на медленном огне, пока она не превратилась в густую, липкую, черную как ночь массу.

Я действовал методом проб и ошибок, вспоминая смутные обрывки знаний из книг и реконструкторских опытов. Первая смесь просто обуглилась и задымила. Вторая — вспыхнула и тут же погасла. Я регулировал пропорции, растирая компоненты в каменной ступе. Наконец, нашел нечто работающее. Формулу, близкую к раннему греческому огню.

Для испытания я слепил из влажной глины небольшой горшок, заполнил его смесью, вставил холщовый фитиль, пропитанный все той же смолой. Сердце колотилось где-то в горле. Я чиркнул кресалом.

Фитиль зашипел, затлел. Я швырнул горшок в большую лужу соленой воды, оставшуюся в углу пещеры после отлива.

Он не погас. С ним произошло нечто дьявольское. Он загорелся с противным, шипящим звуком. Желтое, маслянистое, неестественно яркое пламя запрыгало по поверхности воды, расползаясь сальными, зловещими пятнами. Воздух наполнился едким, удушающим запахом горящей серы и смолы. Черная, маслянистая сажа оседала на камнях. Пламя горело даже под тонкой пленкой воды, плясало и извивалось, словно живое существо, посланное из самых тёмных миров.

Я наблюдал, завороженный и одновременно испуганный. Это было жалкое подобие легендарного «греческого огня», лишенное главного компонента — нефти. Но для суеверных викингов, никогда не видевших ничего подобного, этот огонь, ползущий по воде, стал бы воплощением самой магии. Пламя Сурта! Оружие не столько физического, сколько психологического поражения!

Я засыпал его песком, залил остатками воды из бурдюка. Шипение прекратилось. В пещере повисла зловещая тишина, нарушаемая лишь плеском волн и моим собственным тяжелым дыханием. Я изготовил еще три таких же «огненных горшка», тщательно завернул их в холстину и уложил на дно своей вещевой сумки, присыпав сверху запасной одеждой. Оружие массового поражения и тотального террора было готово!

Но на этом мои дела не закончились…

Луг за поселением был утоптан сотнями ног. Здесь тренировались, сходились в поединках, мерились силой. Земля, обильно политая потом, а иногда и кровью, была твердой как камень. Через два дня мне предстояло окунуться в настоящее сражение. Поэтому пора было вспомнить не только теорию историка, но и мышечную память реконструктора.

Я взял в руки свой новый щит. Я хотел привыкнуть к его весу, к хвату, к тому, как он ложится на руку. Затем я вытащил скрамасакс Храни. Он лежал в ладони удивительно естественно, будто всегда был ее продолжением. Баланс был идеальным.

Я закрыл глаза и вернулся в свое прошлое.

Я снова был в спортзале на окраине Москвы. Запах пота и дерева, лязг тренировочных мечей, крик тренера: «Коротко! Точно! Экономично! Не сила, а точность! Работа ног! Дыши!»

Я начал двигаться, используя короткие, резкие тычки скрамасаксом: подрезы под руки, в пах, быстрые уходы с линии атаки, постоянная работа ногами. Щит — не стенка, а активное оружие — его я тоже использовал на полную: отвод, удар умбоном, прикрытие для контратаки.

Я открыл глаза, весь в поту, дыхание сбилось. Увидел Эйвинда. Он стоял, прислонившись к столбу забора, и молча наблюдал, скрестив руки на груди. На его лице играла сложная гримаса — недоумение, насмешка и любопытство.

— Странно… — произнес он наконец, оттолкнувшись от столба. — Выглядит смешно. Жалко. Но… смертельно. Движешься как змея. Не по-нашему.

— Хочешь попробовать? — я убрал щит и бросил ему деревянный тренировочный меч.

Он поймал его на лету, усмехнулся, вращая запястьем.

— Почему бы и нет? Поучим песню нового скальда!

Мы сошлись. Он атаковал сразу, яростно, как берсерк, — мощными рубящими ударами, которые должны были снести мне голову с плеч. Я уклонялся, отступал, заставлял его тратить силы впустую, кружил вокруг него. Деревянные клинки с глухим стуком встречались, но мои удары были короче, точнее. Он ломился, пыхтел, злился. И в какой-то момент, сделав слишком широкий замах, открылся полностью.

Мой деревянный скрамасакс плавно, без усилия, коснулся его шеи, прямо под челюстью, и остановился.

Эйвинд замер. Ярость в его глазах погасла, сменившись холодным и трезвым расчетом. Он отступил на шаг и опустил меч.

— Ладно, — хрипло сказал он. — Бывает и так. Надо будет! И меня поучишь своей змеиной манере! Если, конечно, не сдохнешь.

Я кивнул, вытирая пот со лба. Я не победил его в настоящем бою. Но я доказал, что мой метод имеет право на жизнь. Я выработал свой стиль. Гибрид. Смертельный гибрид прошлого и будущего.

К вечеру ветер стих, и мы отправились на рыбалку. Фьорд превратился в гладкое, свинцовое зеркало, в котором тонули багровые отсветы заката. Мы сидели с Эйвиндом на плоском камне у самой воды, забросив простые удочки с костяными крючками. Между нами стоял бурдюк крепкого меда. Рядом валялась половинка копченой сиганы.

Тишина была комфортной и не требовала слов. Эйвинд первым отпил из бурдюка, смачно крякнул и передал его мне. Горячая жидкость обожгла горло, разлилась по телу теплом.

— Когда я в первый раз убил… — хрипло начал он, глядя на алую дорожку на воде. — Я не помнил ничего, кроме его глаз. Пустых. Как у рыбы на льду. Потом три дня меня рвало желчью в лесу. Так и становятся мужчинами. Через блевотину и дрожь в коленках.

Я сделал еще глоток. Мед был крепким, обманчиво сладким.

— А я помню все, — тихо сказал я. — Каждый звук. Хруст. Хлюпающий звук, когда металл входил в тело. Теплую кровь на руках… Меня не мутило. Я просто… будто стал пустым. Как этот камень.

— Так и становятся мужчинами, — Эйвинд посмотрел на меня, и в его взгляде не было насмешки. — Ты не получил от этого удовольствия. Не захлебнулся яростью. Значит, ты не чудовище, а настоящий воин. Ты просто сделал работу. Грязную работу.

Мы замолчали. Рыба не клевала. Вода была слишком холодной.

— У меня… там, откуда я родом, был пес, — сказал я неожиданно для себя. Слова вырвались сами. — Бой. Умный был черт! Мы ходили с ним в лес, гуляли по полям. Он таскал в зубах мою шапку… и на душе становилось легче. Не так одиноко.

Эйвинд кивнул и снова протянул мне бурдюк. Его лицо смягчилось.

— Верный зверь — дар Одина. Что с ним сталось?

— Я бросил его… — грустно признал я. — Наверное, он уже умер, последовав за мной…

Эйвинд странно взглянул на меня:

— Может, Всеотец увидит твою печаль и пошлет тебе нового спутника? Хорошего пса, например. Хотя собаке не объяснишь, за что ты воюешь. Она просто будет знать, что ты — свой.

Мы просидели так до тех пор, пока последняя полоска заката не угасла за горами. Мы осушили бурдюк с медом, захмелели и разошлись почти друзьями.

Возвращаясь в поселение по узкой тропе вдоль ручья, я наткнулся на Ставра. Он стоял неподвижно, сливаясь с тенью огромной ели, словно был частью этого пейзажа. Его темный шерстяной плащ был скреплен фибулой в виде двух воронов. В руках он держал длинный посох из темного, отполированного дерева.

Я остановился как вкопанный. Рука сама потянулась к рукояти сакса.

— Мы враги? — спросил я, отчеканивая каждое слово. — Говори прямо, колдун. Мне некогда играть в твои игры.

Он медленно повернул ко мне свое лицо. Его орлиные глаза сейчас казались слепыми и мутными, но я чувствовал, что он видит меня насквозь.

— Враги? — его голос прозвучал как эхо в глубоком ущелье. — О, нет. Что ты? Я — Прыгун Судьбы. И я делаю лишь то, что мне велят Норны. Режу нити, которые должны быть перерезаны. Связываю те, что должны быть связаны. Один обратил на тебя свой взор. Храни был слабой, гнилой нитью в полотне. Его оборвали, чтобы усилить тебя. Я лишь поднес ножницы.

— Я сам тку свою судьбу, — бросил я вызов, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.

Легкая, почти незримая усмешка тронула его бескровные губы.

— Так думает каждая нить, скальд, пока не увидит готовый узор со стороны. Твой путь усыпан не только славой. Впереди туман тьмы. Он скрывает лик и друга, и врага. Так что берегись.

Он развернулся и бесшумно растворился в сгущающихся сумерках, словно его и не было. А я стоял один и слушал как стучит мое сердце.

Только очередного шарлатана мне не хватало!

Я тщетно пытался разбудить в себе скептика, но рука сама потянулась к камню вёльвы.

— Чур меня! — раздраженно пробурчал я и отправился к себе домой.

На следующий день утро выдалось хмурым. Небо объелось свинца и облокотилось на наши головы. Это была идеальная погода для войны.

На причале царила хаотичная суета. «Морской Волк» Бьёрна тяжело вздымался на волнах. Воины, похрюкивая от усилий, закатывали по сходням последние бочки с водой и мешки с вяленым мясом и ячменной крупой. Воздух звенел от окриков, проклятий и скрипов дерева.

Я уже стоял на борту и проверял укладку своих вещей. Эйвинд стоял рядом и щерился во все зубы. Ему не терпелось поскорее выступить в путь за боевой славой. Настроение у всех было азартное: все бахвалились, били себя в грудь, мечтали о подвигах, богатой добыче и Вальхалле.

Мой взгляд скользнул по толпе, и я увидел Астрид. Она пробиралась по сходням с большой корзиной, из которой пахло свежеиспеченными ячменными лепешками. Она раздавала их воинам, желая удачи. Подошла ко мне, сделала вид, что поправляет завязку на моем плаще.

— Возьми… — ее шепот был едва слышен сквозь общий гул.

Быстрым, ловким движением, незаметным для посторонних, она вложила мне в ладонь маленький, гладкий, отполированный до блеска черный камушек. Обсидиан. Он был теплым на ощупь.

— Что это? — спросил я, чувствуя странное тепло, идущее от камня прямо в кровь.

— Камень Тоски. — ее губы едва шевельнулись. — Чтобы твоя рука помнила… что ей есть за что держаться в бурю.

Она быстро отшатнулась и скрылась в толпе, не поднимая глаз. Я не смотрел ей вслед. Я сжал камень в кулаке, поднес сжатый кулак к груди, в область сердца. Жест обета. Жест, понятный без слов.

— Выступаем! — пророкотал голос Бьёрна, заглушая весь шум. — Весла — по местам!

Сходни убрали. Гребцы, уперев весла в причал, напряглись. Драккар дрогнул, с глухим скрежетом тронулся с места и медленно, нехотя, пополз в открытую воду, навстречу свинцовому горизонту.

Я встал на носу, спиной к уходящему Буяну. В одной руке я сжимал древко топора, доставшегося от поверженного врага. В другой — горячий камень, залог возвращения. Обещание будущего…