Глава 5

Холодный луч солнца, пробившийся сквозь щель между тяжелой дверью и косяком, уперся мне прямо в лицо. Впервые я проснулся не от пинка, не от рыка Балунги, а от этого тихого, наглого прикосновения света.

Я лежал на грубой овечьей шкуре, брошенной в углу сеней — просторного, полутемного предбанника дома Бьёрна. Воздух был густым, как бульон. Запах шкур, жаренного мяса и рыбы, кисловатый дух квашеной капусты, сладковатый аромат тлеющих березовых поленьев и — главное — никакого навоза. Только дерево, кожа и горячая еда.

Я потянулся. Спина отозвалась глухой, привычной болью, но уже не той, что надрывала мышцы. Ладони, туго перетянутые сравнительно чистыми тряпицами, ныли, но не горели огнем. Я выспался. Впервые за все время в этом мире. Не в хлеву, не на мокрых досках драккара, а под крышей. Почти как свободный человек.

Дверь в главный зал была приоткрыта. Оттуда доносились голоса, постукивание деревянной посуды, запах жареной на сале рыбы. Жизнь кипела там, за порогом. Моя же жизнь пока что ютилась здесь, в этом промежутке между внешним миром и миром хозяина. Я был ценным имуществом, которое побоялись оставить на улице. Не цепь, но и не свобода. Ошейник с кольцом все еще давил на шею, напоминая о моем статусе.

Я поднялся, отряхнулся, подошел к двери. Женщины, две крепкие служанки и сама хозяйка, хлопотали у огромного открытого очага. Одна мешала что-то в подвешенном котле, другая поворачивала на железном пруте толстые куски лосося, шипящие и брызгающие жиром. Хозяйка, статная, с лицом, еще хранившим следы былой красоты, резала хлеб. Он был темным, плотным и зернистым.

Она бросила на меня короткий, оценивающий взгляд. Без ненависти, но и без тепла. Как на новую, незнакомую собаку, которую муж привел в дом. Кивнула в сторону пустой деревянной миски, стоявшей на низкой скамье у стены.

Я понял. Мое место — не за общим столом. Но и не с объедками на полу. Я взял миску, молча подошел к котлу. Одна из служанок, рыжеволосая красавица с веснушками, наложила мне густой ячменной каши, а сверху положила кусок рыбы. Она игриво подмигнула мне.

— Спасибо, — улыбнулся я в ответ.

Она вздрогнула, удивленно посмотрела на меня, потом быстро отвела глаза, покраснев. Рабы не благодарили. Это было выше их статуса. Я отошел к своему месту в сенях, сел на корточки и начал есть. Медленно, смакуя каждый кусок. Еда была простой, грубой, но невероятно вкусной после недель соленой тараньки и заплесневелого хлеба.

Через открытую дверь во двор было видно, как просыпалась вся усадьба. Кузнец уже раздувал мехами горн, его сын колотил молотом по железу. Кожевник развешивал на растяжках свежие шкуры. Дети, визжа, гоняли кур. Свободные бонды — землевладельцы, приходившие к ярлу по каким-то делам, — важно прохаживались по двору, поглядывая на работу рабов.

Иерархия просматривалась четко, как на схеме из моих же лекций. Наверху — Бьёрн, его дружинники, старшие бонды. Затем — свободные ремесленники и мелкие землевладельцы. Потом — вольноотпущенники. И в самом низу — мы, трэллы. Но и среди рабов была своя иерархия. Те, кто работал в доме, смотрели свысока на тех, кто копался в поле или чистил хлева. А теперь среди них появился я — загадочный «ярлов знахарь».

Мимо проходил старший раб по дому. Его я видел несколько раз, и он не питал ко мне теплых чувств. Он нес ведро с водой, лицо его было мрачным. Он бросил на меня взгляд, в котором смешались злоба, зависть и непонимание. Я встретил его взгляд и просто кивнул, как равный равному. Не вызывающе, но и не униженно. Он фыркнул, плюнул и прошел дальше.

Старая женщина из трэллов пыталась донести до дома вязанку хвороста. Вязанка была почти с нее ростом, она спотыкалась на каждом шагу. Я быстро доел, отставил миску, подошел и молча взял у нее ношу.

— Я сама, — буркнула она, пытаясь вырвать хворост.

— Позвольте мне, — сказал я мягко, но твердо, и понес вязанку к очагу.

Старуха остановилась, уставилась на меня выцветшими глазами. Потом что-то пробормотала себе под нос и поплелась за мной. Я аккуратно сложил хворост в предназначенный для него ящик у стены. Старуха кивнула, села на низкую табуретку и принялась раскалывать орехи камнем.

Я вернулся на свое место. На меня смотрели. Все те же взгляды: любопытство, опаска, недоверие. Но теперь к ним добавилось недоумение. Я был странным. Не таким, как все. Я не лебезил, но и не бунтовал. Я помогал старухе. Я сказал «спасибо». Я вел себя с каким-то непонятным, внутренним достоинством. Как пленный конунг, а не раб. Это сбивало с толку. И заставляло задуматься.

— Трэлл! К хозяину!

Голос Балунги хлестнул меня по ушам. Я вздрогнул, оторвавшись от наблюдений. Время для разговоров, наконец-таки, настало. Я почувствовал это всем своим нутром.

Я вошел в главный зал. Длинный стол, лавки по стенам, голова кабана на щите, оружие в стойках. Бьёрн сидел на своем месте в центре, допивая что-то из рога. Он был один. Семья и дружинники уже разошлись по делам.

— Садись, — он кивнул на скамью напротив, через стол. Именно — на скамью.

Я сел, стараясь держать спину прямо. Руки положил на колени.

— Ел? — спросил он просто.

— Да, хозяин. Благодарю.

Он заткнул рог пробкой и отложил его в сторону, затем обтер бороду рукавом. Его глаза, холодные и цепкие, как крючья, впились в меня.

— Пришла пора поговорить, Рюрик. Или как там тебя… Море выбросило твое тело к моим ногам. Я дал тебе кров. Ты оказался полезен и заинтересовал меня. Но я до сих пор не знаю, кто ты. И откуда. Это несправедливо.

Он помолчал, давая словам улечься в напряженном воздухе.

— Я подобрал тебя после стычки с людьми конунга Харальда из Дома Грома. Тор благоволил нам и мы победили: один драккар сожгли, другой, видно, ушел на дно. Ты был в воде. Но ты не похож на его людей. Ни повадками, ни одеждой, ни лицом. Чую я это. Ты откуда? Его пленник? С какого корабля?

Я сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями. Главное — не соврать в фактах, которые он может проверить. Но и не выложить всю правду.

— Мой корабль… шел с дальнего-дальнего Запада, — начал я осторожно. — Мы везли товары. Шторм… все перевернул. Я не помню многого. Удар по голове, вода, холод… Потом я очнулся уже в цепях на корабле Харальда. Они думали, я богатый купец, что за меня дадут выкуп. Но потом вы напали…

Бьёрн хмыкнул.

— С Запада? Это многое объясняет. Оттуда и странные обычаи. Асгейр говорил, что ты во время лечения его жены использовал слова, которых никто не знает. И методы… без заклинаний. Ты кто? Новый колдун? Особенный шаман? — В его голосе прозвучала легкая угроза. Колдовство среди мужчин не поощрялось.

— Нет, хозяин, — я покачал головой, стараясь говорить уверенно. — Я не колдун. Я… ученый и на ваш манер — скальд дальних земель. Я изучал языки и обычаи многих народов у великих учителей за последним морем. Я записывал саги, лечил людей, давал советы тамошним конунгам.

Я видел, как его глаза сузились. Скальды и мудрецы ценились. Их слова имели вес.

— Учился врачевать? Но как? Без помощи богов? Без жертв?

— Мои учителя… они читали другую книгу. Книгу мира, — я сказал это с подобающей таинственностью. — Они верили, что все в мире связано. Что болезнь — это дисбаланс. И чтобы его исправить, нужно не заклинать духов, а понять причину. Знать свойства трав, минералов, меда… Логику тела. Это знание. Простое знание. Как знать, как точить топор или ставить парус.

Бьёрн задумался, постукивая пальцами по столу. Прагматизм моего подхода явно находил в нем отклик. Колдовство — дело темное, ненадежное. А знание — оно осязаемо.

— Твой язык… наш язык… как ты его узнал? Ты говоришь с акцентом, но практически чисто.

— Я изучал языки многих северных народов, хозяин. Это часть моей… науки. Я слушал речь твоих людей на корабле, в усадьбе. Старое ранение головы… оно стерло многое из моей памяти, но язык… язык вернулся ко мне сразу.

Я рискнул. Я закрыл глаза, сделав вид, что пытаюсь собраться с мыслями, и начал нараспев, тихо, но четко, декламировать. Я перевел древний норвежский отрывок из «Речей Высокого», вставляя пару слов из родного — русского, чтобы звучало экзотично и неузнаваемо:

Я замолчал, открыл глаза. Бьёрн сидел, не двигаясь, уставившись на меня. Его лицо было каменным, но в глазах плескалось что-то новое — не просто интерес, а почти благоговение. Для него, человека устной культуры, ритмичная, образная речь, да еще на «древнем языке», была признаком высшей мудрости.

— Вот это да… — наконец выдохнул он. — Ты и вправду скальд. Такой ритмичной речи я не слышал даже от стариков на тинге.

Он отпил из рога, задумчиво сгреб в ладонь крошки со стола.

— Ладно, Рюрик-скальд. Пока что ты заслужил право дышать под моей крышей. Но смотри… — его взгляд снова стал жестким. — Если твои «знания» навлекут на мой дом гнев богов или принесут вред… твоя голова полетит с плеч быстрее, чем ты успеешь вспомнить свою следующую песню. Понял?

— Понял, хозяин.

— Иди. Осмотри усадьбу и наше славное поселение. Но далеко не уходи. Балунга! — крикнул он.

Тот тут же возник в дверях.

— Проследи за ним. Пусть погуляет. Но чтоб не дальше частокола.

Балунга кивнул, поджав губы. Роль няньки ему явно не нравилась.

Выйдя на улицу, я вздохнул полной грудью. Воздух был свежим, с примесью дыма и хвои. Я был не просто рабом на побегушках. Я был… почти вольноотпущенником под присмотром. С новым статусом пришла и новая возможность — осмотреться.

Я пошел не спеша, делая вид, что просто разминаю затекшие ноги. Балунга шел в десяти шагах сзади, как тень. Я чувствовал его взгляд между лопаток.

Поселение было больше, чем я думал. Не просто кучка домов, а настоящее укрепленное селение — хутор. Длинные дома, похожие на дом Бьёрна, стояли поодаль друг от друга, каждый со своим двором, загоном для скота, кузницей или мастерской. Их окружали хорошо обработанные поля, уже тронутые первой зеленью.

В центре, на возвышении, стояло большое, грубо сколоченное здание с высокой крышей — явно место для тинга, народного собрания. Рядом находилось пустое пространство для тренировок дружинников и празднеств.

Я дошел до высокого, бревенчатого частокола, что находился севернее бухты. Сторожевые вышки грозно стремились к облакам. И это были серьезные укрепления. Значит, угроза набегов была вполне реальной.

Отсюда, с возвышенности, открывался потрясающий вид на фьорд. Изумрудная вода, темные скалы, уходящие в небо. У причала качались знакомые силуэты драккаров. Возле одного из них, поменьше, кипела работа. Его вытащили на берег, положили на бок. Несколько человек со скребками и ножами очищали днище от водорослей и ракушек. Другие осматривали обшивку, конопатили щели паклей, пропитанной смолой.

Я не удержался и направился к ним. Балунга нахмурился, но не остановил меня. Спустившись к берегу, я наблюдал, как работают мастера. Руки сами потянулись поправить, посоветовать. Я видел недостатки, очевидные для меня, псевдоисторика, изучавшего чертежи и археологические отчеты.

Один из викингов, коренастый, с седой бородой и умными глазами старого волка, заметил мой пристальный взгляд.

— Чего уставился, трэлл? — проворчал он, не отрываясь от работы.

— Шпангоут, — вырвалось у меня. — Вот этот. Он стоит почти прямо. Если бы его поставили под чуть большим углом к килю… остойчивость была бы лучше. Меньше бы кренилось на волне.

Воцарилась тишина. Все работы остановились. Мастер медленно выпрямился, отложил свой инструмент. Он посмотрел на меня так, будто я только что заговорил на языке троллей.

— Что ты сказал? — спросил он тихо.

Я понял, что совершил ошибку, но отступать было поздно.

— Я сказал… что угол установки шпангоута… ребра жесткости… влияет на остойчивость судна. У вас он близок к прямому. Это делает корабль более поворотливым, но менее устойчивым. У людей с Юга… я видел такие… угол больше. Корабль меньше качает.

Мастер подошел ко мне вплотную. От него пахло смолой, потом и старой кожей.

— Ты откуда это знаешь? Кто тебя учил?

— Я… видел много кораблей, — уклончиво ответил я. — В дальних плаваниях.

Он долго смотрел на меня, потом внезапно хлопнул себя по лбу.

— Так это ты тот самый! Чужеземец-целитель! Тот, что Асгейрову жену с того света вытащил!

Я кивнул. Репутация уже работала на меня.

Мастер почесал затылок, разглядывая свой драккар новыми глазами.

— Угол… остойчивость… — пробормотал он. — И правда, «Морская Змея» последний раз здорово клалась на борт при сильном ветре. Думал, балласта мало… А ты, выходит, в корабельном деле шаришь?

— Я много чего видел, — снова повторил я свою мантру.

Мастер хмыкнул, кивнул, вернулся к работе. Но теперь он поглядывал на шпангоуты уже с пристрастием. Я видел, как в его голове крутятся мои слова.

Я двинулся дальше. Балунга шел за мной, но теперь его молчание было задумчивым.

Мы вышли к дальнему краю поселения, туда, где частокол заканчивался и начинался лес. Тут стоял маленький, почти игрушечный домик, крытый мхом и дерном. От него веяло древностью и тишиной. Перед ним, на пне, сидела старуха.

Она была так стара, что казалось, время сплело ее из корней, кожи и тени. На лице змеилась сеть глубоких морщин. Ее волосы серебрились из-под темного платка. В костлявых пальцах она держала посох, унизанный резными рунами и мелкими птичьими черепками. Я впервые в жизни столкнулся с самой настоящей вёльвой!

Я замер. Старуха глядела куда-то внутрь себя, или сквозь время. Но когда я сделал шаг, чтобы обойти ее по широкой дуге, ее голова медленно повернулась. И взгляд… ее глаза были молочно-белыми, слепыми. Но я почувствовал, как этот взгляд пронзает меня насквозь. Она видела. Видела не мою молодую оболочку, а то, что было внутри. Мою душу. Душу из другой реальности.

Она подняла свой посох и медленно, почти невесомо, ткнула им в мою сторону. Ее сухие и потрескавшиеся губы шевельнулись, и тихий, шелестящий, как осенняя листва, голос произнес:

— Дважды рожденный… Печать иной крови на челе твоем… Тень великого змея за спиной… Иди. Твой путь только начинается. Но помни… за всякое знание надо платить. Всегда.

Она опустила посох и снова уставилась в пустоту, как будто ничего не произошло.

У меня по спине побежали мурашки. Она знала. Чувствовала. Это была не театральность — это была тихая, леденящая уверенность. Магия этого мира была реальной. И она уже положила на меня глаз…

Я поспешил уйти, чувствуя, как холодок страха скребется у меня под сердцем. Балунга, шедший сзади, сделал жест, призывающий защиту Тора.

— Не связывайся с ней, знахарь, — пробормотал он. — Она и не таких, как ты, на корм рыбам пускала.

Мы пошли обратно, и я услышал, как местные, указывая на поселение, называют его. Не «деревня» или «хутор». Они называли его гордым, звучным именем.

— Все-таки хорошо тут у нас, на Буяне!

— Завтра, к нам охотники вернуться. Торг будет!

Буян…

В моей голове что-то щелкнуло. Громко, как удар молота о щит. Знаменитый остров Буян из русских сказок, заговоров и былин!

«Ветер весело шумит, судно весело бежит мимо острова Буяна, в царство славного Салтана, и желанная страна вот уж издали видна!» — вспомнил я слова Пушкина.

Это было легендарное, мифическое место силы! И я находился прямо здесь, в его прототипе. В скандинавском поселении, которое дало имя сказочному острову у славян. Два моих мира — исторический и мифический — внезапно, с оглушительным грохотом, сошлись в одной точке. У меня перехватило дыхание. Я остановился, глядя на бревенчатые дома, на фьорд, на людей, и увидел не просто викингов, а живую легенду. Я оказался внутри мифа.

Вечером в доме Бьёрна было шумно. Охотники вернулись с добычей — огромным лосем. Повод был отличный. Ярл велел готовить пир.

Большой зал наполнился людьми, дымом от очага, запахом жареного мяса и хмельного меда. После легкой работы по дому я сидел на своем привычном месте у входа, в тени. Мне принесли еду — хороший кусок мяса и даже немного меду в маленькой, личной пивной чаше. Мое положение явно улучшалось.

Бьёрн, уже изрядно хмельной, веселился, делил добычу между охотниками, хвастался подвигами. Потом его взгляд упал на меня.

— Эй, чужеземец! — гаркнул он, и в зале потихоньку стихло. — Говорил ты утром, что скальд! Может, порадуешь нас песней? О подвигах? О богах? О далеких землях? Спой нам сагу! Докажи и моим гостям, что ты не просто трещотка!

Все взгляды устремились на меня. Это был чистой воды вызов. Отказаться — значило упасть в грязь лицом, потерять все, что с таким трудом удалось заработать. Спеть что-то плохое, неубедительное — результат был бы тот же. Нужно было блеснуть.

Я медленно встал. Прошелся взглядом по залу — по румяным, ожившим лицам, по сверкающим глазам, ждущим зрелища.

— А у ярла есть лира? — спросил я тихо, но так, чтобы было слышно.

Бьёрн удивился, затем кивнул одному из дружинников. Тот принес старый, потрепанный, но еще крепкий струнный инструмент, похожий на маленькую арфу. Я взял его в руки. Лады были грубыми, струны — жильными, не идеально настроенными. Но я узнал этот инструмент. В прошлой жизни, на ролевых играх и фестивалях старины, я неплохо на нем играл. А это новое тело… оно словно ждало этого. Пальцы сами легли на струны.

Я несколько раз провел по ним, настраивая на слух. Звук был глуховатым, дребезжащим, но вполне чистым. В зале замерли. Игра на лире считалась искусством, доступным немногим.

— Я спою вам песнь моих предков, — сказал я, и мой голос зазвучал громче, увереннее. — Не о подвигах конунгов. Не о гневе богов. Это песнь о море. И о том, что объединяет все народы. О том, как одинокий человек бросает вызов Судьбе. И о цене этой борьбы.

Я ударил по струнам, задав медленный, тягучий, похожий на плеск волн ритм. И начал. Я принялся пересказывать им «Старика и море». Но в духе их саг. Когда-то я переделал свою любимую повесть Хемингуэя под балладу. Не думал, что пригодится…

Я закончил. Последний аккорд замер в воздухе. В зале стояла абсолютная, оглушительная тишина. Никто не дышал. Я видел широко раскрытые глаза мужчин, видел, как у женщин на глаза навернулись слезы. Они прожили эту историю. Историю о несгибаемости, о поражении, которое дороже иной победы. Это было созвучно их самой сути.

Первым пошевелился Бьёрн. Он медленно поднял свою громадную руку и с силой ударил кулаком по столу.

— ВОТ ЭТО САГА! — проревел он, и в его голосе зазвучало неподдельное восхищение. — Вот это игра! Вот это правда! Слышали⁈ Вот как надо петь о море и о доле мужской!

Тишина взорвалась. Все закричали, застучали кубками по столу, выражая одобрение. На меня смотрели уже не с опаской или любопытством. На меня смотрели с уважением. Я в очередной раз доказал, что я не просто раб. Я — носитель мудрости, скальд. Моя ценность взлетела до небес.

Ко мне подошел сам Бьёрн, положил свою тяжелую руку мне на плечо.

— Отныне, Рюрик, твое место — не в сенях. Садись ближе к очагу. Ты заслужил… Главное — пой мне и рассказывай о своих путешествиях!