Глава 7

Холодное утро впилось в мое лицо колючей влагой тумана. Каждый мускул горел огнем, а ладони, туго перетянутые чистыми тряпками, ныли так, будто их терли рашпилем. Но это была благая боль. Боль учения. Боль выживания.

Эйвинд наблюдал за мной со стороны. Его лицо было искажено досадливой гримасой. Он снова и снова заставлял меня повторять одно и то же: силовая стойка, замах, удар тяжелым деревянным мечом по вкопанному в землю столбу.

— Да соберись ты, трэлл! — рычал он, и его молодое, яростное лицо подходило к моему так близко, что я чувствовал запах вчерашнего эля. — Ты вроде бы ловок, но дерешься как-то не так! Балунга сожрет тебя за два замаха! Два! И я буду только рад за него, если ты и дальше продолжишь так чудить! Глядеть противно!

Из-за спины донесся сдержанный хохот. Несколько дружинников и рабов, чьи утренние дела были не столь срочны, собрались поглазеть на то, как свободный викинг пытается выдрессировать раба для заклания. Зрелище было поистине увлекательным.

Я опустил деревянный меч, едва не выронив его из ослабевших пальцев, и тяжело перевел дух. Голова гудела от напряжения и недосыпа.

— Я никогда не дрался… как ты, — выдохнул я, ловя его взгляд. — Мои люди… дрались иначе.

Эйвинд фыркнул, но в его глазах мелькнуло любопытство. Любопытство хищника, учуявшего незнакомый запах.

— Позволь мне показать, — настаивал я, чувствуя, как по спине бегут мурашки от этого рискованного шага. — Атакуй меня. По-настоящему.

Он усмехнулся, широко и уверенно. Пожалуй, он был рад возможности выпустить пар. Без лишних слов он сделал резкий выпад, его деревянный клинок со свистом рассек воздух, целясь мне в плечо. Удар был сильным, рассчитанным на то, чтобы выбить из меня дух и напомнить о моем месте.

Но я не стал его блокировать. Вместо этого я сделал короткий, пружинистый шаг в сторону, под острым углом к траектории его атаки. Моё предплечье, привыкшее отбиваться от студентов в метро, а не от мечей викингов, сбило его клинок, изменив направление удара. Инерция Эйвинда сыграла против него. Он провалился вперед, и в этот миг я снова сработал ногами и бедром, проделав тот самый бросок, которым уложил Балунгу. Мне и меч-то не понадобился.

Земля с глухим стуком приняла викинга. На миг воцарилась тишина, прерываемая лишь моим тяжелым дыханием. Зеваки замерли.

Эйвинд лежал, ошарашенный. Он почувствовал себя униженным. Затем на его лицо стала наползать знакомая ярость. Он вскочил, готовый растерзать меня. Только этого мне не хватало!

— Ты… — начал он, сжимая свой тренировочный меч.

— Я не сильнее тебя, — перебил я, всё еще пытаясь отдышаться. — Я быстрее твоего удара. Я использую твою силу против тебя. Это не трусость. Это… экономия.

Последнее слово явно было ему незнакомо, но смысл он уловил. Ярость в его глазах поутихла, сменившись пристальным, изучающим взглядом. Он обходил меня кругом, как волк вокруг незнакомой добычи.

— Эконо… что? — переспросил он, нахмурившись.

— Сбережение сил, — пояснил я проще. — Зачем тратить свои, если можно использовать чужие?

Он молча кивнул, и тренировка изменилась кардинально. Теперь мы отрабатывали не силу, а ловкость. Уклоны. Подсечки. Захваты. Я показывал ему то, что помнил из армейского рукопашного боя и вольных борцовских тренировок: рычаг на локоть, болевой на кисть, уход с линии атаки. Я называл это «боевой мудростью народов Запада», и он глотал каждое слово, каждое движение. Между нами рождалось нечто вроде уважения — странное, натянутое, но настоящее. Ученика к учителю, чья наука оказалась смертельно эффективной.

Но на этом мы не остановились. Эйвинд, разгоряченный, принес деревянные топоры и щиты. И здесь я смог его удивить. Моё прошлое «я», Вадим Васильевич, не был спортсменом, но был фанатом исторической реконструкции. Десятки часов, проведенных в клубе «Северный Ветер» на тренировках по бою на мечах и топорах, вдруг ожили в мышечной памяти этого молодого тела. Я был техничен. Точен. Быстр. Я не молотил по щиту, а искал слабые места, бил на опережение, использовал инерцию оружия.

Я был профессионалом против дилетанта-силача. И это видел не только Эйвинд.

Краем глаза я заметил Балунгу. Он стоял в тени дальнего амбара, прислонившись к стене, и смотрел на нас. Не просто смотрел, а буквально впивался взглядом. Его лицо, изъеденное оспой, было искажено злобой. А еще на нем читалась холодная, рассудительная ненависть. Теперь он видел во мне не просто раба, а — опасность. Угрозу. И я понял, что сделал огромную ошибку, показав ему всю глубину своего умения. Теперь он будет готовиться.

После тренировки я вернулся в привычные сени, отведенные мне Бьёрном. Относительная безопасность этого места немного успокаивала. Я сидел на грубой овчине, перебирая в голове приемы, вглядываясь в щели между досками.

Тело ломило, но это было ничто по сравнению с тревогой, сверлившей душу. Сегодня вечером всё решится. Или я умру на площади, или… стану свободным.

Хм… Эта мысль показалась мне смешной. В любом мире, что в этом, что в моем прошлом, свобода всегда была растяжимым понятием.

Шаги были такими тихими, что я почти не услышал. Только случайный шорох выдал чье-то присутствие. Я резко обернулся, инстинктивно принимая защитную позу.

Это была Астрид. Рыжеволосая красавица с большими, небесными глазами. Она прижала палец к губам, и, крадучись, подошла ко мне.

— Рюрик… — её шёпот был едва слышен, как шелест листвы. — Я видела, как Балунга сегодня ходил к Ставру… в лесную избушку.

Я напрягся.

— Кто такой Ставр?

Астрид сделала странный чужеродный жест, будто отгоняла злых духов.

— Сейдмад… — прошептала она, и в её голосе проскользнул суеверный ужас. — Тот, кто шепчет с теневыми мирами. К нему ходят те, кому мало силы Одина и Тора… Балунга вышел от него бледный, как смерть, а в руках он что-то сжимал, трясся весь… Берегись не честного боя, а подлой магии.

Сказав это, она метнулась прочь, растворившись в полумраке сеней, словно и не было её.

Я остался один. Слова Астрид ударили в память, как молотом, оживив предупреждение вёльвы: «Остерегайся человека с глазами, как у мокрицы. Его сила не в открытом ударе, а в укусе из темноты».

Дрожащей рукой я полез за пазуху, к груди, где на грубой бечёвке висел подарок старухи — тот самый камень-оберег с дыркой. Я сжал его в ладони. Гладкий, холодный. Разум, воспитанный на учебниках истории и научном методе, кричал, что это чушь, суеверие, совпадение. Но… Но это меня успокаивало.

Закат заливал поселение алым и золотым светом, но на центральной площади не было и намека на веселье. Воздух был густым и тяжелым. Он пропитался запахом влажной земли, хвои и чего-то торжественно-мрачного.

Все жители Буяна собрались вокруг большого круга, выложенного из крупных, поросших серым лишайником булыжников. Все это походило хольмганг — божий суд, поединок, где правоту доказывала не логика, а сталь и воля богов.

Бьёрн и годи стояли на невысоком деревянном настиле.

Жрец был похож на древнего старца, которому довелось много воевать на своем веку: лицо в шрамах, сломанный в нескольких местах нос, суровые глаза под густыми бровями. Лицо ярла было бесстрастным. Годи что-то монотонно бубнил, обращаясь к небесам, сжимая в руках окровавленное копье — символ Одина, верховного бога и свидетеля правды.

Меня подвели к краю круга. Сердце колотилось где-то в горле, пытаясь вырваться наружу. Я видел сотни глаз, устремленных на меня. В них было все: любопытство, жажда зрелища, ненависть, редкие искры сочувствия. Эйвинд сжал кулак в немом жесте поддержки. Астрид пряталась за спинами других женщин, ее лицо белело, как снег.

Бьёрн сделал шаг вперед, и толпа замерла.

— Закон предков гласит: оскорбление свободного рабом смывается только кровью! — его голос, низкий и звенящий, полоснул тишину. — Но! Наш трэлл, как только прибыл в поселение, доказал, что говорит с богами. Его рук коснулась сама Фрейя! Он смог исцелить Хальвдана на корабле и жену Асгейра! Его лоб поцеловал сам Велунд! Ведь он смог помочь моим мастерам улучшить свои ремесла! За ним явно наблюдают асы и ваны! Дадим шанс воле богов! Пусть они вершат этот суд! Это не будет традиционным хольмгангом. Это казнь — бой до смерти или до признания поражения! — Он посмотрел прямо на меня, и в его взгляде не было ни жалости, ни надежды. Был лишь холодный закон. — Выход за круг — поражение. Смерть — поражение. Сдаться ты не можешь, Рюрик. Ты можешь только победить или умереть. Такова воля Одина!

Мне вручили оружие. Маленький щит и короткий, тяжелый сакс — боевой нож. Убогая железка против полноценного оружия свободного воина. Условия были максимально приближены к казни.

В круг вошел Балунга. Он был без шлема, его лицо было странно отрешенным, взгляд мутным, будто затянутым дымкой. В одной руке он сжимал свой боевой топор, в другой — круглый деревянный щит, окованный железом. Но мое внимание привлекло не это. Его сакс, заткнутый за пояс, странно поблескивал в косых лучах заходящего солнца. Не чистым металлом, а каким-то маслянистым, липким, темноватым отсветом. Слова Астрид и вёльвы прозвучали в ушах набатом.

Я мысленно отбросил все планы о честном поединке. Я готовился не к бою. Я готовился просто выжить.

Годи подал знак. Зазвучал глухой бой в ритуальный барабан.

Балунга с диким, нечеловеческим воплем набросился на меня. Его атака была слепой, яростной, лишенной всякой стратегии. Он не старался пробить защиту или найти брешь в моей обороне. Он просто хотел достать меня. Любой ценой. Его взгляд был прикован к моим незащищенным рукам, ногам, лицу. Ему была нужна не смерть. Ему была нужна лишь одна царапина.

Я отскакивал, уворачивался, приседал. Деревянный щит принимал на себя удары топора, от которых немела вся рука. Я даже не пытался контратаковать. Я просто изучал его. Движения моего противника были резкими, нервными, почти судорожными. Складывалось ощущение, что Балунга перед поединком чего-то наглотался. Он был одержим.

— Стой, крыса! Дай же себя поразить! Бейся как воин! — хрипел он, заливаясь потом, его глаза безумно блестели.

Толпа ревела, требуя крови. Они видели, что я только улепетываю, и их этозлило. Они ждали зрелища, а не погони.

Балунга, взбешенный моей неуловимостью, совсем потерял осторожность. Он сделал слишком широкий, размашистый замах топором, открыв на мгновение весь свой бок. И это был тот самый шанс.

Я сделал резкий подсекающий удар ногой под его голени. Кость болезненно хрустнула, он закричал и пошатнулся. В следующее мгновение я был рядом, захватывая его вооруженную руку. Я не старался вырвать топор — это было невозможно. Я с силой, наотмашь, ударил его запястьем о свое поднятое колено.

Раздался еще один, на этот раз более сочный и страшный хруст. Балунга взвыл от нечеловеческой боли. Топор вывалился из его ослабевших, онемевших пальцев и с глухим стуком упал на землю.

Обезумев от боли и ярости, он попытался левой рукой выхватить свой сакс. Но я был быстрее. Действуя на чистом рефлексе, я провел болевой прием на его локоть, закручивая руку ему за спину, и с силой пригнул его к земле, прижав свое колено к его пояснице.

Он бился подо мной, хрипел, пытался вырваться, но моя хватка была железной. Я мог убить его. Одним точным ударом своего ножа в основание черепа или в шею. Это было бы законно. Это было бы оправдано.

Но я не стал этого делать. Вместо этого я поднял голову и закричал, перекрывая гул толпы, обращаясь к Бьёрну:

— Я победил! Но я не убиваю его! Пусть все видят — он искал силу не в честном бою, а в тени! Он просил помощи не у Тора, а у темных сил! Посмотрите на его клинок!

Наступила мертвая тишина. Все застыли в изумлении. Эйвинд, недолго думая, первым бросился вперед. Он осторожно, через тряпку, поднял упавший сакс Балунги и отнес его Бьёрну.

Ярл взял оружие, повертел его в руках. Лезвие на солнце отливало странным, синевато-лиловым, маслянистым блеском. Бьёрн поднес топор к носу, сморщился и резко отдернул голову, будто от запаха падали. Его лицо, до этого момента холодное и беспристрастное, исказилось сначала изумлением, а затем — чистейшим, ледяным презрением.

— Яд, — коротко бросил он, и это слово прозвучало громче любого крика. — На клинке — отрава трусов.

— Будь ты проклят, грязная псина! — заорал подо мной разоблаченный викинг.

По площади прокатился удивленный ропот. Все знали, что сражаться такими методами было бесчестно. Воин, осквернивший себя таким образом, после смерти не мог рассчитывать на чертоги Вальхаллы.

— Балунга, мой бывший друг, опозорил звание воина! — голос Бьёрна прогремел над притихшей площадью. В нем не было ярости. Было лишь вселенское, беспощадное презрение. — Он принес на суд Одина, отца всех воителей, отраву! Он осквернил суд богов! Его жизнь, его честь, его дух — больше ничего не стоят!

Он сделал резкий жест рукой. Я отошел в сторону, и двое дружинников молча шагнули к Балунге, все еще корчившемуся на земле в агонии. Они грубо подхватили его под мышки и поволокли прочь, к окраине поселения. Его участь была предрешена. Позорная смерть. Не в бою, не с оружием в руках.

Затем Бьёрн повернулся ко мне. Его взгляд стал тяжелым и нечитаемым.

— Ты, чужеземец, доказал сегодня, что в твоих жилах течет не рабская кровь. Ты победил в честном — насколько это было возможно — поединке. Ты проявил милосердие, когда мог проявить месть. Закон соблюден. Отныне ты свободен.

По толпе прошел одобрительный гул. Но Бьёрн резко поднял руку, заглушая его.

— Но! — его голос снова стал стальным. — Свобода — не значит безнаказанность. Своими поступками ты вынудил богов забрать у меня воина. Море тебя прибило к моему берегу. Ты живешь под моей защитой. Ты ешь мой хлеб. Ты мне должен. Твой ум и твои руки принадлежат мне. Отныне ты не трэлл.

Он сошел с настила и тяжелыми шагами приблизился ко мне. Он стоял так близко, что я чувствовал запах медвежьего жира, кожи и власти, исходящий от него.

— Теперь ты просто мой человек. Если угодно — младший дружинник. На испытании. Докажешь верность в бою — получишь полную свободу и долю в добыче, а также место на лавке в моем доме. Подведешь меня… — он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнул знакомый холодок расчетливого хозяина, — … мы вспомним, что ты начал с хлева. Понял?

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. В горле пересохло.

Бьёрн тяжелой, мозолистой рукой сжал холодный металл ошейника на моей шее… и резким движением расстегнул массивную пряжку.

Ошейник с громким, звенящим, окончательным стуком упал на землю у моих ног.

Я непроизвольно поднял руку и коснулся шеи. Кожа под ней была нежной, незагорелой, но на ней не было привычного давящего веса. Там была невероятная, пугающая легкость. И странная пустота.

Я был почти свободен.

Но, поднимая голову, я ловил на себе десятки взглядов. Я видел уважение и азарт в глазах Эйвинда. Видел восхищение и зависть в глазах других трэллов. Теплоту и облегчение во взгляде Астрид. И новые, скрытые, но оттого не менее опасные искры вражды в глазах некоторых дружинников.

В толпе я увидел странного мужчину в темном плаще. Он держал в руке посох. Я сразу догадался, что это был сейдмад Ставр. И его взгляд, полный холодного любопытства, казался мне самым страшным.

Я стоял в центре каменного круга. Ошейник, символ моего рабства, лежал в пыли у моих ног. Но на моем лице не было радости или ликования. Было лишь тяжелое, гнетущее, абсолютное понимание.

Я выиграл эту битву. Но моя война за место под солнцем в этом жестоком и прекрасном мире только начиналась.