Глава 10

Воздух трепетал, как натянутая ветром холстина. Помимо обычных «лесных» запахов в нем таился смутно знакомый и тревожный аромат… Но какой, я пока не мог разобрать…Вокруг стояла гнетущая, неестественная тишина.

После тщетной погони за дичью (в прямом и переносном смысле) мы остановились на привал. Отряд замер в очередных приготовлениях.

Я слышал глухие и методичные шорохи — некоторые дружинники втирали в щиты смолу хвойных деревьев и животный жир, чтобы древесина не размокла от этой вечной сырости и не предала в самый нужный миг. Не у всех воинов щиты были обтянуты кожей, вот и изгалялись, как могли.

Рядом шипело: тетивы луков натирали кусками воска, смешанного с бараньим салом. Палец должен был чувствовать гладкость, а не шершавость влажного волокна. Также проверяли посадку наконечников на древках: не шатается ли, не сдвинется ли при ударе? Каждый звук был обрывистым, приглушённым. Будто мы уже боялись потревожить то, что ждало нас впереди.

Я проверял свой арбалет. Самодельная, уродливая конструкция из подручного железа и упругого ясеня выглядела забавно, но никак не угрожающе. Тетива, сплетённая из бычьих жил, была натянута до предела. Эйвинд, наблюдавший за мной, криво усмехнулся:

— Собрался белку сшибить, скальд? Или медведя насмерть напугать?

— Собираюсь остаться в живых, — буркнул я, не отрываясь от работы. — В отличие от тех, кто надеется только на мышцы да на крик.

Он хмыкнул, но не стал спорить. Наша странная связь, возникшая на тренировках, крепла. Он презирал мою «хитрость», но уважал её результаты.

К нам подошёл самый молодой воин в отряде. Его звали Ульфом. Он был сыном охотника. Паренёк лет шестнадцати, с глазами, привыкшими подмечать всё неочевидное. Его взгляд скользил по земле, читая невидимый мне текст.

— Скальд, — обратился он ко мне, указывая на едва заметную вмятину в мшистом ковре. — Посмотри.

Я наклонился и увидел отпечаток копыта. Глубокий, раздвоенный.

— Старый вожак, — Ульф водил пальцем в воздухе, не касаясь священной метки. — Широкий, грузный. Видишь, как копыто заворачивает внутрь? Хромает на левую переднюю. Причем, давно. Кость неправильно срослась. И шёл не спеша, не пугался. Щипал мох. Мы его не спугнули. Он просто шёл своей дорогой, будто вёл нас куда-то.

Для него это была летопись. Для меня — набор загадочных символов. Я кивнул, делая вид, что всё понимаю. Бьёрн, молча наблюдавший за нами, коротко бросил:

— Держимся «Пасти Тора». От неё направимся ко «Сну Утгарда».

Я посмотрел туда, куда он указывал. Вдали виднелась гигантская сосна, расколотая надвое ударом молнии. Её чёрный шрам зиял, как настоящая пасть. Ещё дальше высилась гряда темных скал, напоминавшая очертаниями спящего великана.

— У него есть имя? — спросил я.

— У всего здесь есть имена, — отозвался Эйвинд. — Иначе как говорить с землёй? Как просить духов о помощи?

Карт не было. Карта была вписана в саги, в сказы, в плоть этих людей. Они были её живыми носителями. Я, с моими чертежами и схемами, чувствовал себя слепцом, впервые вышедшим на свет.

Бьёрн повернулся к густому скоплению деревьев, куда уходили следы оленя. Его широкая спина в намокшем от сырости плаще, сейчас казалась частью этого пейзажа.

— Перевели дух? Теперь вперед!

Он шагнул под сень ветвей. Лес поглотил его беззвучно. Мы двинулись следом.

Воздух густел с каждым шагом, становясь тягучим, как кисель. Пахло хвоей, влажной гнилью, превшей листвой и чем-то ещё… сладковатым и приторным, от чего слегка кружилась голова и тошнило. Мерещилось всякое.

Мы шли несколько часов. Время здесь текло иначе, растягивалось, пульсировало в такт набухшим от влаги вискам. Шли по памяти Бьёрна и по едва уловимым знакам, на которые указывал Ульф.

К вечеру Бьёрн поднял руку. Останавливаться здесь, в этой сырой, давящей чащобе, не хотелось, но и ночь в Сумрачном лесу без костра считалась за верную гибель. Не от когтей, так от собственного страха. Многие были раздражены. Уже вспыхивали конфликты и ссоры, но ярл пока удерживал дисциплину. Вопрос только: «надолго ли этого хватит»?

Костер разводили особенным способом — «нодьёй». Срубили два длинных, нетолстых бревна, уложили их параллельно друг другу, а между ними разожгли огонь. Получился длинный, ровный, экономичный жар. У него можно было лечь, вытянувшись во весь рост, и не переворачиваться всю ночь, чтобы не замерзнуть с другой стороны.

Выставили дозор. Бьёрн не стал назначать очереди. Он просто обвёл взглядом своих людей — лица, подёрнутые испариной от напряжения.

— Кто глаза сомкнуть боится — вперёд. Первая стража. Сон здесь вам всё равно не будет в радость.

Вызвались двое — те, у кого зрачки были шире всего, а пальцы непроизвольно сжимались на рукоятях оружия. Лучше бодрствовать, чем видеть кошмары, рождённые этим местом.

Я сидел у конца «нодьи», протянув к огню онемевшие, скованные холодной сыростью пальцы. Бьёрн пристроился рядом, с негромким, ритмичным скрипом водя по лезвию своего ножа точильным бруском. Этот звук был единственным якорем в одуряющем гуле тишины.

— Это чистой воды море! — вдруг сказал Бьёрн, не глядя на меня, в такт движению бруска. — Только из дерева и тени. Глупый капитан бросает вызов шторму. Умный — ищет бухту. Глупый воин бросает вызов лесу. Умный ищет тропу. Ты можешь не знать его дна, но ты можешь знать его течения и мели. И дух этой чащи испытывает нас…

Я посмотрел на язычки пламени, лизавшие почерневшую древесину. Они показались мне неестественно яркими в этом поглощающем свет месте. Все казалось не таким… Я будто угодил в картину художника-сюрреалиста.

— А если дух этого места… не злой и не добрый? — спросил я, с трудом подбирая слова, отсутствующие в их языке. — Если он просто… другой? Как болезнь? Она не хочет тебя убить. Она просто хочет жить. А ты ей мешаешь. Ты — случайность, погрешность. И она тебя устраняет. Без злобы. Без ненависти. Просто потому, что может.

Бьёрн на мгновение замер, точильный камень застыл в его мощной лапе. Он посмотрел на меня поверх огня. Его глаза отражали пламя, словно сами был выплавлены из раскалённого металла.

Эйвинд, сидевший напротив, фыркнул.

— Странно ты мыслишь, скальд. У всех духов есть мотивы. Они либо добрые, либо злые! Хотя вынужден согласиться с тобой: не всё, что нас убивает, ненавидит нас. Иногда оно просто… проходит мимо. А мы попадаемся под ноги.

— Именно, — кивнул я, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. — Оно может быть к нам… абсолютно равнодушно. И от этого ещё страшнее. С чем сражаться? Со злом — можно. С равнодушием вселенной — нет.

Бьёрн снова принялся точить нож, но теперь его движения были медленными, вдумчивыми.

— А с равнодушием и не сражаются, — пробормотал он, и его голос вдруг показался усталым. — Его используют. Или обходят стороной. Спите. Завтра в новый путь. Будем внимательно смотреть под ноги.

Ночь я провёл в странном, полусознательном состоянии. Дремал, но мозг отказывался отключаться, всё время находясь на взводе. Я невольно прослушивал каждый шорох, каждый треск угасающего костра. Они отзывались внутри вихрем тревоги, заставляя сердце колотиться чаще.

Под утро я почувствовал лёгкое, едва заметное дрожание в правой руке. Сперва списал на усталость, на пронизывающий холод. Но потом, когда мы снова тронулись в путь, заметил то же самое у Гуннара, одного из старых дружинников. Викинг шёл, чуть пошатываясь, и когда он обернулся, чтобы поправить щит за спиной, я увидел его глаза. Зрачки были неестественно широки, даже в этом полумраке, словно он вглядывался в кромешную тьму, пытаясь разглядеть то, чего не видел никто другой.

Тревога во мне сделала новый виток. Это было что-то иное. Что-то знакомое.

Воздух стал ещё слаще, ещё приторнее, с горьковатым, дурманящим послевкусием. Я вдруг осознал, что знаю этот запах. Я видел эти заросли по краям тропы — низкий, вечнозелёный кустарник с узкими, кожистыми листьями, тёмно-зелёными сверху и рыжевато-бурыми, словно покрытыми ржавчиной, снизу.

Багульник. Болотная одурь.

Я отстал от отряда, присев на корточки у очередного куста. Я действовал на автомате. Достал свой нож. Аккуратно, чтобы не порвать, подкопал корень.

Земля вокруг него была чёрной, липкой и маслянистой на вид. И от неё шёл лёгкий, едва заметный парок. Словно почва сама по себе дышала, и дыхание её было ядовитым.

«Багульник токсичен, — начал вспоминать я. — Его эфирные масла… особенно опасны во время цветения. Слава всем богам, сейчас он не цвел. Но гниение… постоянная влажность, отсутствие ветра… Анаэробное разложение органики в болотах. Сероводород. Метан. Меркаптаны. Целый коктейль нервно-паралитических и галлюциногенных веществ. Природная газовая камера. Миазмы. Блуждающие огни…»

В голове щёлкнуло, как замок в сейфе. Всё встало на свои места. Не духи. Не магия. Не Боги. А обычная химия! Естественный, смертельно опасный химический процесс. Это был болотный газ. Тот самый, что мои предки принимали за проделки нечистой силы.

Мы всё это вдыхали. С каждым глотком этого сладковатого, обманчивого воздуха. Он ударял в голову, как удар обухом. Вызывал галлюцинации, расширял зрачки, заставлял дрожать руки, туманил сознание. Одних он мог сделать храбрыми, лишая инстинкта самосохранения. Других — парализовать страхом. Третьих — заставить видеть древних духов и ушедших предков.

Я поднял голову. Отряд уходил вперёд, в зелёный сумрак. Я увидел спину Гуннара, его неуверенную, спотыкающуюся походку. И понял, что мы уже в самой гуще этого невидимого, ядовитого облака. И что тропа, по которой мы идём, ведёт нас только глубже в его сердце.

Я догнал Бьёрна, схватив его за плащ. Он обернулся с таким взглядом, что я чуть не отпрянул. В его реакции читалась готовность к смертельной битве. Но дело было слишком серьёзным.

— Ярл. Останови отряд. Это не духи. Это яд, разлитый в воздухе.

Он сморщил лоб, но не отмахнулся. Прагматик в нём перевесил суеверие. Он видел мои глаза — не испуганные, а сосредоточенные. Глаза знахаря, нашедшего разгадку.

— Объясняй. Но только быстро.

Я сорвал ветку багульника, размял листья в пальцах, чувствуя, как едкий, дурманящий сок въедается в кожу. Достал из-за пазухи щепотку сухого, серого мха. Капнул на него соком. Затем вынул из трутницы уголек с ещё тлеющим концом и поднёс его ко мху.

Вспыхнуло коротким, ядовито-зелёным, шипящим пламенем. Резкий, химический, обжигающий запах ударил в нос, перебивая сладковатую вонь леса.

— Видишь? — мои пальцы пахли этой гадостью, а голова слегка кружилась. — Это не духи! Это сила, сокрытая в этом растении. Она может гореть. А мы всю дорогу вдыхали её пары, смешанные с туманом от болот. Она бьёт по голове, как плохой эль. Одних делает храбрецами, лишая разума. Других — трусами. Третьих заставляет видеть то, чего нет. Она и есть наш невидимый враг. У него нет сердца. Его нельзя убить. Но его можно обойти. Нам бы всем умыться да повязки на лица сделать. И идти желательно против ветра…

Бьёрн посмотрел на прогоревший мох, потом на меня, потом на своих людей. Гуннар пошатнулся, опёршись на ствол дерева, его лицо было бледным и мокрым от пота. Лицо ярла окаменело. Он, как и всякий настоящий мужчина, не любил врагов, в которых нельзя было ткнуть копьём.

— Допустим, ты прав, — тихо сказал он. — Наш враг невидим, и у него нет сердца, в которое можно всадить топор. Но знать имя врага — это уже половина победы!

Он повернулся к отряду, и его голос, с громовыми перекатами, прорвал чащу, как сигнальный рог.

— Всем слушать! Остановиться! Промочить плащи и повязки в том ручье! Дышать только через мокрую ткань! И чтоб я не видел, чтобы кто-то жевал тут какие-нибудь травинки или пил воду из луж! Идём дальше. Быстро. И против ветра!

Он не сказал «спасибо». Он отдал приказ, основанный на моих словах. И в этом было больше доверия, чем в любых благодарностях.

Мы снова двинулись в путь, но теперь уже не как слепые жертвы, ведущиеся на поводу у страха, а как воины, узнавшие природу своего противника. Мы шли против ветра, уходя от ядовитого облака, нащупывая его границы. Благо следы оленя вели в том же направлении…

Влажные, тяжёлые повязки мешали нормально дышать, зато сладковатый дурман в голове действительно отступил, сменившись тяжёлой, мокрой, но трезвой ясностью. Ульф зашагал увереннее, его взгляд снова стал острым и цепким. Он снова видел следы, а не видения.

Именно он первым и замер, резко подняв руку. Впереди, в просвете между искривлёнными стволами, мелькнуло что-то белое. Не призрачное, а плотное, реальное, податливое взгляду.

Белый олень.

Он стоял на небольшой, поросшей бурным мхом поляне, будто поджидал нас. По-прежнему огромный. Истинный вожак. Его шкура отливала в сером свете матовым, фарфоровым, почти ярким сиянием. Но уже не фосфоресцировала, а просто была неестественно белой в этом царстве гнили, тени и бурой зелени. Никакой магии…

А Бьёрн тем временем отдал тихие и чёткие команды.

Часть людей, выполняющих роль загонщиков, бесшумно растворилась в чаще справа. Они пустили против ветра дым от тлеющих влажных листьев папоротника и хвои, дабы не спугнуть зверя запахом человека, а просто направить его. Сдвинуть с места, создать невидимую стену.

Олень повернул голову, учуяв дым. Он не бросился бежать сломя голову, а сделал несколько неторопливых, величавых, царственных шагов влево — прямо на ту самую узкую тропу, где устроили засаду лучники. И где уже стоял я со своим арбалетом.

Сердце заколотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Я слышал только его и тихий свист ветра в ушах. Поднял арбалет. Тяжёлый, неуклюжий, самодельный. Вспомнил всё. Поправку на ветер. Что целиться нужно не в движущуюся массу, а в точку перед ней.

Олень, незаметно прихрамывая, вышел на чистое место. Его белый бок показался мне идеальной мишенью. Он на мгновение замер, будто предлагал мне себя.

И я выстрелил.

Глухой, костяной щелчок. Короткий свист болта, разрезающего влажный воздух. И удар. Глухой, влажный, тупой звук, знакомый любому мяснику — звук плоти, принимающей в себя сталь.

Болт вонзился чуть позади лопатки. Идеально!

Белый олень сделал три прыжка вперёд, мощных, отчаянных, полных невероятной, уходящей силы. Будто пытался убежать от собственной смерти, унестись подальше от этого места. На четвертом прыжке его ноги подкосились, и он рухнул на бок, забился в последних, предсмертных судорогах.

Тишина повисла над поляной. Никто не кричал от радости и не трубил в рог. Мы все были участниками чего-то большего, чем охота.

Конечно же, первым к поверженному зверю подошёл Бьёрн. Он вынул свой нож, тот самый, что точил у костра на привалах. Быстрым и точным, почти хирургическим движением он перерезал оленю горло, прекращая его мучения. Затем положил свою широкую, окровавленную ладонь на его могучую, уже бездыханную голову и что-то прошептал. Коротко.

Это была ритуальная благодарность духу зверя за дарованную пищу, силу и мудрость. Этика и древнее, первобытное уважение.

Только после этого он выпрямился и кивнул, и его голос прозвучал громко и чётко:

— Давайте разделывать. Нам пригодится все! Ничего не терять!

— Улль и Скади сегодня на нашей стороне! — подмигнул мне Эйвинд. — Не зевай!

Разделка туши проходила в молчании. Это было некое священнодействие… ремесло, доведённое до автоматизма. Каждый кусок, каждый орган имел свою ценность и назначение. Мясо — на пищу, для пира и запасов. Шкура — на одежду, на продажу, на подарки. Сухожилия — на тетивы луков. Кости — на рукояти, наконечники, амулеты и иглы. Кишки — на нити и струны. Ничто не должно было пропасть. Смерть должна была принести жизнь.

Голову с величественными, причудливо изогнутыми рогами аккуратно, с помощью двух топоров, отделили от туши. Она была невероятно тяжёлой и массивной. Бьёрн сам отнёс её в сторону, отер кровь и слизь с морды пучком влажного мха.

Мы вышли из леса к вечеру следующего дня. Давление ослабло мгновенно, словно с плеч сняли невидимый, стопудовый плащ. Воздух снова стал просто холодным, солёным, влажным. Я с удовольствием сделал глубокий, полногрудый вдох.

Буян встретил нас привычным гулом жизни — крики детей, лай собак, звон из кузницы. Но на нас смотрели с особым, подобострастным страхом и любопытством. Мы вернулись из места, куда многие боялись сунуться. Мы принесли с собой запах смерти и иного мира.

Бьёрн, не заходя в свой дом, не отряхивая дорожной грязи и запёкшейся крови, кивнул одному из своих верных людей, старому, видавшему виды воину по имени Свейн.

— Возьми это, — указал он на голову оленя, которую нёс другой викинг. — Отнеси вёльве. Скажи, что это дар от Бьёрна и Дважды-рождённого.

Свейн кивнул, уже протягивая свои жилистые, крепкие руки.

— И скажи ей, — добавил Бьёрн, и его голос приобрёл низкий, стальной оттенок, — что он был «ясноглазым».

Данный эпитет повис в воздухе, как вызов. Это было послание. «Мы побывали в твоём лесу, старуха. Мы убили твоего зверя. И мы его поняли. Мы разгадали твою загадку. Это была не магия. Это был яд. Мы посмотрели в лицо твоему страху и не увидели там ничего, кроме гнили и обмана».

Я представил, как кривая, беззубая усмешка тронет её старческий рот. Вызовет ли это у неё злость? Или, может быть, холодное, расчётливое уважение? В этом мире, где всё было пронизано намёками и силой, было невозможно предугадать.

Свейн унёс трофей. Бьёрн, наконец, повернулся к своему дому, скинул с плеч тяжёлый, мокрый плащ.

— Готовьте пир. Мы принесли много мяса. Пусть все наедятся досыта!

Этот пир был не таким шумным и разудалым, как предыдущие. Слишком свежи были воспоминания о лесе, слишком велика и странна была добыча, чтобы относиться к ней с привычным бахвальством. Это была не просто оленина. Это была плоть «мифического существа», принесённая из мира теней. От неё веяло чем-то древним и опасным. Во всяком случае, для пирующих.

Мне поднесли кубок с крепким, тёмным, почти чёрным мёдом, настоянным на горьких, целебных травах. «Для ясности ума», — пояснила служанка, потупив взгляд.

Видимо, Бьёрн приказал. Он уже понимал, что моя голова и мои странные знания ценнее, чем грубая сила.

Ярл поднял свой рог. Он поблагодарил богов за удачу, своих людей — за стойкость, а землю — за её дары. Его взгляд на мгновение задержался на мне. Короткий, почти незаметный кивок. Этого было достаточно.

Потом все посмотрели на меня. Они жаждали очередной песни. Я взял в руки лиру. Пальцы сами нашли нужное положение, будто делали это всю жизнь. И я запел о нём. О Белом олене. Благо успел сочинить несколько куплетов в дороге… Странное дело, но у меня это уже входило в привычку.

Я пел о долгой, долгой жизни вожака в Сумрачном лесу. О его битвах с волками и медведями, о том, как он уводил свой род от капканов и ловушек людей. О его мудрости, с которой он читал книгу леса. И о том, как в последний миг, когда мой болт уже летел к нему, наши взгляды встретились. И не было между нами ненависти. Не было страха. Было лишь тихое, вселенское взаимное уважение охотника и жертвы. Зверя и человека. Двух сторон одной монеты, одну из которых вот-вот должна была забрать смерть.

Я пел тихо. В зале слышались треск каждой головни в очаге и тяжёлое дыхание людей. Когда я закончил, никто не закричал «Скальд!». Не стали бить кулаками по столам. Они сидели молча. Некоторые смотрели в свои кружки. Старые воины, видавшие смерть сотни раз, кивали про себя, их лица были суровы и печальны. Это была не песня о славе. Это была песня о цене. О неизбежности. И они её поняли. Поняли всем своим существом.

Но идиллия продлилась недолго. Её разорвал грубый, пьяный хрип.

Храни встал с места. Он был пьян не только от меда, но и от злой браги собственной зависти. Он шатаясь прошёл между скамей, его глаза были мутными, налитыми кровью, лицо перекошено гримасой бессильной ярости. Он шёл к Астрид.

Она сидела и общалась с другими девушками, заливисто смеялась и постоянно улыбалась.

Храни сделал вид, что споткнулся, и случайно зацепил ее огненные волосы своей грязной лапой. Белая льняная лента сорвалась, упав в грязную солому. Маленький, ничтожный символ девичества. Чести. Её единственная собственность в этом мире.

— Что за скальд, который славит зверя, а не воинов? — проревел Храни, будто не заметил своего грязного поступка. — Может, он и в постели такой же нерешительный? А, девки? Не знаете⁈ Может, он грязный мужеложец?

Это было страшнейшее оскорбление… Публичное обвинение в Нид.

Я молча встал.

Скамья подо мной отъехала назад с оглушительным скрипом. Звук был подобен удару грома в этой напряжённой тишине.

Я прошёл к этому ублюдку через весь зал. Шаг за шагом. Внутри у меня всё леденело, сжималось в тугой, холодный, абсолютно чёрный ком. Абсолютный, нулевой, космический холод. Холод глубокого космоса, где нет места эмоциям, есть только законы физики. И один из них гласил: что поднято — должно упасть.

Я подошёл к нему вплотную. Он, ошалев от наглости недавнего раба, сделал шаг навстречу. От него пахло перегаром, потом и немытой плотью. Я посмотрел ему прямо в глаза, не мигая.

— Ты оскорбил женщину, — сказал я. Тихо. Чётко. Без эмоций. Но так, что было слышно каждое слово в самом дальнем углу зала, за печью. — Ты оскорбил меня. И мой слух. И моё терпение.

Я сделал паузу, давая каждому слову впитаться в его крошечный мозг.

— Ты — помеха. Не более…

Храни попытался что-то блеять, пуская слюни, но я перебил его, повысив голос на пол-тона, но не переходя на крик. Мой голос зазвенел, как лезвие.

— Завтра. На рассвете. Я требую Хольмганг! Имею на это право!

В зале многие одобрительно ахнули. Храни выпрямился, пытаясь собрать остатки своего достоинства, его набухшая физиономия побагровела.

— До первой крови? — хрипло выдохнул он.

— Нет, — моё слово упало в полную тишину, как отточенный топор на плаху. — До последнего вздоха. Принеси свой лучший щит. На нем тебя и похороню.

Пир замер в ступоре. Все смотрели на нас. Потом все взгляды, как одно, переметнулись на высокие кресла ярла и его супруги.

Бьёрн медленно поднялся. Он посмотрел на меня. Потом на Храни. Медленно, с невероятной, зловещей силой, он вынул из-за пояса свой боевой нож — тот самый, что точил у костра в лесу, — и с размаху вонзил его в дубовую столешницу перед собой. Лезвие вошло в дерево чуть ли не по самую рукоять.

— Да будет так, — громыхнул он. — Завтра свершится суд богов.

Он развернулся и вышел из зала, не оглянувшись. За ним молча, как тени, потянулись его ближайшие дружинники и Ингвильд.

Пир был благополучно испорчен.