10

– Не наводила я никаких прыщавых приговоров, – упрямо повторила я в пятый раз. – Я даже не знаю, что это такое!

– Василиса, – увещевала меня Барбара Збыславовна, – подумай те хорошенько. Может, вы не знали, что это такое и решили побаловаться? Или кто-то подсказал вам это сделать?

– Да ничего я не делала! – начала горячиться я. – С чего вы взяли, что это – я?!

– Потому что листок с заклятьем был у вас, – объяснила Барбара Збыславовна.

– И что?! – я вскочила, едва не перевернув столик, на который заботливая Ягушевская снова поставила вазочку с конфетами. – Я тут ни при чем. И этот листок мне подкинули!

Мы находились в кабинете Ягошевской, дожидаясь ректора, и я кипела от гнева и злости, потому что опять оказалась без вины виновата, и, судя по всему, мне опять никто не собирался верить.

Дверь кабинета распахнулась и появился Кош Невмертич – хмурый, как туча.

– И кто же подкинул? – спросил он, видимо, слышав мои слова.

– Вольпина, – сказала я, помедлив. – Она подходила ко мне и к Колокольчиковой. Меня похлопала по плечу, а Машке сказала, что у нее красивая юбка.

– И именно из-за юбки она отправила Колокольчикову на три месяца в инфекционное отделение? – вежливо поинтересовался ректор, усаживаясь в свободное кресло и забрасывая ногу на ногу. – Чем же вы с Колокольчиковой так досадили Вольпиной, что она пошла на крайние меры?

Я вспомнила разговор «конфеток», который подслушала, и, запинаясь, повторила преподавателям.

Ректор и Ягушевская переглянулись.

– Это правда, – убеждала я их, пока они молчали. – Зачем мне вредить Машке?

– Надо провести проверку, – сказала Ягушевская ректору, словно не слыша меня. – Сейчас же проверю Вольпину на использование колдовства.

Ректор задумчиво кивнул, и Барбара Збыславовна потянулась за футляром с рогульками, который стоял на полке позади неё.

– Подождите, я сам, – ректор опередил её, вскочив и забрав футляр. – Присмотрите за Красновой. И будьте осторожны.

– Что значит – будьте осторожны? – воскликнула я, но он уже не услышал, потому что вышел из кабинета. – Это он думает, что я вам могу навредить?!

– Успокойтесь и присядьте, – мягко сказала Ягушевская. – Не думаю, что он имел в виду, что вы навредите мне. По-моему, речь шла о вашей безопасности.

– О моей? – буркнула я, остывая и глубоко усаживаясь в кресло. – А что с моей безопасностью?

– Этот год начался очень… динамично, – подсказала Барбара Збыславовна. – И вы всегда в центре событий.

– Как будто в прошлом году было иначе.

– Да, и в прошлом, – согласилась она. – Поэтому вам и надо быть осторожнее.

– Это – Вольпина, – сказала я убежденно. – Она начала пакостить мне с самого начала. Она ищет тот артефакт, из-за которого я притянула Коша Невмертича. Но я не хотела, правда.

– Успокойтесь, – опять призвала меня Ягушевская. – Вы только и делаете, что злитесь, Василиса. Это не хорошо. Для волшебника – очень нехорошо.

– Да, спокойствие, выдержка, хладнокровие. Я знаю.

– Если знаете, то почему всё время горячитесь? Берегите эмоции. Возьмите конфетку.

Этими конфетками она меня окончательно добила.

– Да что вы всё со своими конфетками? – почти заорала я. – Они у вас отравленные, что ли?!

Я хотела только отодвинуть вазочку, но едва коснулась её кончиками пальцев, как вазочку швырнуло через всю комнату к противоположной стене. Стекло разлетелось вдребезги, а карамельки разноцветными горошинами заскакали по полу.

– Простите… – пробормотала я, застыв с вытянутой рукой.

– Спокойнее, Василиса, – Ягушевская не переменилась в лице, и голос не дрогнул, но она точно так же, как я, застыла в кресле, и смотрела на меня настороженно. Правда, в следующую секунду она опустила ресницы и взглянула на меня уже по-прежнему – с жалостью и сочувствием.

– Сейчас всё уберу! – воскликнула я, вскакивая.

– Нет! – крикнула Барбара Збыславовна, и я опять испуганно замерла, но она сама смутилась, а потом засмеялась и сказала: – Лучше посидите спокойно, Краснова. Я уже сама за вас боюсь.

Я медленно опустилась в кресло, сложив руки на коленях, а Ягушевская принялась собирать конфеты, осторожно ступая по осколкам.

– Подумайте о чем-нибудь приятном, – говорила она тихим, воркующим голосом. – Представьте яблоневый сад… Ведь это – первая иллюзия, которую вы создали? Вам нравятся яблони?..

– Яблони… не знаю… – прошептала я, послушно представляя цветущие яблони, утро, весну…

Запахло сладко и нежно, и Ягушевская похвалила меня:

– Вот, совсем другое дело. Представьте синее небо… белые цветы… ветерок играет лепестками…

Её голос убаюкивал, и я незаметно задремала, в своём сне гуляя между цветущих яблонь, путаясь босыми ногами в траве. Я вышла к озеру – но не к лунному, которое создавала иллюзией для первокурсников, а к озеру при свете солнца. Оно было прозрачным – видны были даже камешки на дне, а в середине плавали два белых лебедя. Они грациозно изгибали шеи, словно перешептываясь, и было столько нежности в этих птичьих заигрываниях…

Я позавидовала им. Мне тоже хотелось бы пошептаться кое с кем вот с такой же нежностью.

Шорох в кустах заставил меня отвлечься от прекрасных птиц. Я посмотрела в сторону и увидела черного лебедя – он высунул из зарослей ивы голову с раскрытым клювом и будто беззвучно смеялся надо мной.

Пока я думала – не швырнуть ли камнем в черную птицу, видение озера и яблоневого сада поблекло, качнулось и исчезло. Я сидела в кресле, в кабинете Ягушевской, а надо мной склонился Кош Невмертич.

– …усыпила её, – услышала я тихий голос Ягушевской. – Она была очень взволнована, я бы посоветовала…

– Она проснулась, – сказал ректор громко, и Ягушевская сразу замолчала. – Итак, вы открыли глазки, пташка. Как себя чувствуете?

– Неплохо, – я села, приглаживая волосы, а Кош Невмертич отошел к стене, разглядывая осколки бывшей вазочки.

Он взмахнул рукой, и осколки сами собой смелись в угол кабинета сверкающим облачком.

– Это она сделала? – спросил ректор у Ягушевской.

– Нечаянно! – тут же полезла я оправдываться.

Барбара Збыславовна только пожала плечами, а ректор хмыкнул.

– Вы проверили Вольпину? – я встала, разминая затекшую шею. Мышцы онемели, словно я проспала несколько часов.

– Проверил, – ответил Кош Невмерич. Он поднял с пола незамеченную Ягушевской конфету, снял блестящий фантик и отправил конфету в рот. – На ней всё чисто. Если это не вы, Краснова, навели порчу на Колокольчикову, то точно и не Вольпина.

– Не может быть! – я забыла про шею. – Больше к нам с Машкой никто не подходил! И она меня по плечу похлопала. Точно так же, как Царёв в прошлом году, когда хотел на меня муравьев наслать, а получилось…

– Я помню, – прервал меня ректор. – Вы не доверяете моему профессионализму? Так мы были с Быковым, Иваном Родионовичем. Ему доверяете?

Было что-то особое в его голосе. И во взгляде. Я мгновенно насторожилась: а Быков-то тут при чем?

– Кош Невмертич ещё ни разу не ошибался, Василиса, – сказала Ягушевская тоном бывалой училки. – Если он говорит, что Карина не применяла колдовских заклинаний, так и есть.

– Значит, не Вольпина? – спросила я с таким разочарованием, что Ягушевская не сдержала улыбки.

– По-моему, вам надо успокоиться и сосредоточиться на учёбе, – она забрала у ректора фантик и бросила его в мусорную корзину, и меня почему-то очень обидел этот жест – привычный, интимный, выдававший заботу, которая гораздо больше, чем просто вежливость подчиненной к начальнику.

И в театр они ходили вместе… Ягушевская была в таком красивом синем платье…

– Краснова, вы в порядке? – оторвал меня от размышлений голос ректора. – Чувствую, опять забурлили. Что на этот раз?

– Ничего, – ответила я угрюмо, глядя в пол.

– Тогда идите, – разрешил Кош Невмертич. – И впредь будьте поосторожнее. Кто знает, что в следующий раз вам сунут за пазуху.

Страшно хотелось хлопнуть дверью, но я сдержалась. Спасибо хоть, что не обвинили, что это я опрыщавила Машку. Хоть на это ума хватило. У суперволшебника. У великого и ужасного Коша Невмертича. У…

– Василиса! – ко мне подбежал Анчуткин, взволнованно поправляя очки. – Всё нормально?

Он бледнел и заикался, и было видно, что очень напуган. Я подумала, что тот Анчуткин, который забавлялся с молниями на крыше института, мне, наверное, приснился.

– Нормально, – сказала я неприязненно. – Пошли на ленту, а то опять всё пропущу и буду потом в субботу досдавать. Достало уже учиться, когда все отдыхают.

– Э-э… – зеблеял Анчуткин. – Так ленты уже давно закончились…

– Как – закончились? – я остановилась и в упор посмотрела на него. – Сколько сейчас времени?

– Почти шесть, – Анчуткин струхнул ещё больше.

Шесть вечера? Ничего себе. Мне казалось, я уснула на несколько минут, а проспала несколько часов. Неудивительно, что шея затекла. Я машинально покрутила головой, разминая мышцы, а Бориска топтался рядом, заискивающе заглядывая мне в лицо.

– Тебя так долго не было… – бормотал он. – Но если отпустили – значит, это не ты Колокольчикову… заклятьем?..

– Боря, ты свихнулся? – спросила я ледяным тоном а-ля ректор. – Зачем мне вредить Колокольчиковой?

– Так это же… Так она же… с Царёвым, говорят… – Анчуткин совсем запутался и замолчал, глядя на меня несчастно и хлопая глазами.

– При чём здесь Царёв? И я? И кто говорит… – я замолчала, догадавшись, кто говорит. – Это Кариночка тебе уже напела? – прошипела я, надвигаясь на Бориску. – Что я приревновала Царёва и отправила Машку в инфекционку?

– Нет, – испуганно и быстро ответил Анчуткин, и я немедленно поняла, что угадала. Он совсем не умел врать, хотя и пытался.

– Теперь я ей точно голову оторву, – пообещала я и пошла по коридору.

Анчуткин затрусил за мной, хватая меня за рукав и уговаривая не злиться на Карину – она ведь не со зла.

– Не со зла? – фыркнула я. – Боря, ты как ребёнок, в самом деле. И Царёв твой такой же. Она вас за нос водит, а вы и рады обманываться.

Разумеется, голову Кариночке я не оторвала, сказав себе, что волшебник – это спокойствие и всё такое прочее, но пожалела об этом уже на следующий день. Казалось, только ленивый не сплетничал о том, что из-за Царёва Краснова устранила Колокольчикову, чтобы не путалась под ногами. Я держалась из последних сил, стараясь не замечать косых взглядов и испуганного шепотка за спиной. И старалась не обращать внимания, как все разбегаются передо мной, когда мы с Анчуткиным шли по коридору.

Но больше всего бесил Царёв, который после случая с Колокольчиковой сидел скромняшечкой и смущенно улыбался, поглядывая в мою сторону. Он и поговорить хотел, но я убежала, потому что смотреть на него мне было противно и стыдно, хотя я ничего не сделала и ни в чем не была виновата.

К вечеру мне хотелось спрятаться в своей комнате и не выходить оттуда до конца учебного года, но я себя пересилила. Спрятаться – это значит отступить. Сдаться. А сдаваться, на радость Вольпиной, я не собиралась. Надо следить за ней в оба – когда-нибудь она проколется… И тогда все узнают.. Все…

Так я утешала себя, надеясь на реванш, и когда во время ужина в столовую зашла Вольпина, я не спускала с неё глаз, ожидая ещё какой-нибудь каверзы. Сегодня со мной рядом не было Анчуткина – он отправился на индивидуальные занятия по артефакторике, зато в столовке объявился Царёв, и к нему сразу прилепилась та самая «конфетка» Юленька, которая досадовала, что Колокольчикова забирает на себя слишком много внимания.

Юленька кокетничала напропалую, а лопух Царёв только ухмылялся, слушая, как она щебечет ему в оба уха. Меня передёрнуло от такой картины, и я постаралась не смотреть на них, тем более что Вольпина села совсем в другой стороне зала. Я следила за ней исподтишка и только теперь поняла, что «конфетки» из её окружения все были особями класса «А». Случайно или нет, но Вольпина приближала к себе только тех, кто был наделён самым большим процентов волшебных сил, а остальные с восторгом взирали на красотулю из-за соседних столиков.

– Светланочка! – позвала вдруг Вольпина одну из первокурсниц, и та с готовностью подбежала к ней. – У тебя такая милая юбочка, – похвалила Вольпина. – Тебе так идёт.

Светланочка радостно заулыбалась, а я насторожилась, почуяв подвох. Юбку Колокольчиковой Вольпина тоже похвалила. И где сейчас Колокольчикова – всем известно.

– Привет, к тебе можно? – Царёв заслонил от меня Вольпину и, не дожидаясь разрешения, сел за мой столик. – Что на выходных делаешь?

Он был не просто не вовремя, а очень не вовремя. И естественно, на нас сразу уставились все, кто был в столовке. Я покраснела от злости, понимая, что в глазах студентов я была оборзевшей особью класса «Эс», которая устранила соперницу с дороги, и ей ничего не сделали.

– Ваня, шел бы ты, – посоветовала я Царёву, пытаясь выглянуть из-за его внушительной фигуры, чтобы проверить, что там делает Вольпина. – У меня при тебе аппетит пропадает.

– А что про выходные? – спросил он весело.

– Тебе русским языком говорят, – я посмотрела на него с раздражением, но он таращился и улыбался, как дурачок. – Хочу поесть одна.

– Да ладно тебе, – сказал он добродушно. – У отца в субботу юбилей, будем за городом праздновать, на дамбе. Пойдешь со мной? Там шикарно будет – и артистов наприглашали, и фейерверк запустят, и на лодках покатаемся.

– Я на интернате, – напомнила я ему и попыталась снова посмотреть на Вольпину, но Царёв, как нарочно, передвинул стул, совсем загородив мне обзор.

– А мы сбежим, – сказал он тихо и таинственно, перегнувшись через стол.

– Точно, – сказала я с иронией, – мне сейчас только сбежать. И именно с тобой.

Иронии Царёв не понял и потянулся ко мне, убеждая, что никто ничего не заметит. Он умудрился даже взять меня за руку, но я не успела ни вырваться, ни высказать ему всё, что думаю, потому что в это время первокурсница Светланочка завопила на всю столовую.

– Помогите! Помогите! Тону! – кричала она, давясь словами, и привставала на цыпочки, загребая руками и вытягивая шею.

Студенты засмеялись, потому что это и в самом деле выглядело забавно – как Светланочка тонула, стоя посредине зала. Очень забавно – точно так же Анчуткин в прошлом году прыгал посреди аудитории, умоляя избавить его от муравьев, которые были видны ему одному.

Царёв обернулся, а я вскочила, испытывая огромное желание всё-таки оторвать Кариночке голову. А то, что во всем была виновата Вольпина, я не сомневалась. Прищурив синие глаза, она следила за несчастной первокурсницей, которая уже не могла кричать, а только булькала, и еле заметно улыбалась уголками губ.

– Опять кто-то дурачится, – проворчал Царёв недовольно. – У Светки всего двенадцать процентов, никакой защиты от чар. Зачем таких в «Иву» берут?

В столовую ворвался Быков и сразу сообразил, что к чему. Я видела, что он попытался снять заклятье со студентки, но что-то не получилось, и тогда он просто схватил ее за талию и приподнял. Света закашлялась и задышала глубоко и быстро, цепляясь за плечи Быкову, а он заорал басом:

– Чьи шуточки?! Быстро расколдовали девчонку!

Студенты зафыркали – смеяться открыто никто не осмелился, но и заклятье никто не отменил.

– И этот ещё… – недовольно проворчал Царёв. – Клоун, а не препод…

– Просто обхохочешься! – сказала я зло и встала, со скрипом отодвигая стул.

Царёв попытался удержать мою руку, но я отпихнула его и подошла к Быкову, всё ещё державшему студентку. Почему-то я знала, что надо делать. Или догадывалась? Или… Короче, неважно. Я просто дернула Свету за юбку, и иллюзия рассеялась. Ведь жар-птица гасит всё волшебство вокруг себя. Мне так часто это повторяли, что я, наконец, усвоила.

Первокурсница, только что вопившая, что тонет, замолчала и растерянно посмотрела вокруг.

Быков с облегчением поставил ее на пол и упер кулаки в бедра.

– Что за дурацкие шутки?! Кто это сделал? Ректора позвать?

Я похлопала Свету по плечу, чтобы окончательно развеять иллюзию. Вольпина спорхнула со стула и подбежала к нам.

– Как глупо и жестоко – наводить такие заклятья, – сказала она, обнимая первокурсницу за плечи, а я едва сдержалась, чтобы не отпихнуть ее подальше, пока не навела какого-нибудь другого морока. – Ведь у нее всего двенадцать процентов, она и ответить не сможет… – ворковала Вольпина и добавила осуждающе: – Зачем ты так, Василиса?

В столовой мгновенно стало тихо, и Быков повернулся ко мне. Лицо его из сердитого стало удивленным, а потом обиженным.

– Краснова? – спросил он. – Это твои выходки?

От такого наглого и предательского нападения я не сразу нашлась, что ответить. Света-первокурсница всхлипнула и прижалась к Вольпиной, отодвигаясь от меня, а та заслонила её, будто я собиралась нападать. Быков сделал шаг вперед, оттесняя их, и явно собирался принять на себя удар, если я задумаю сотворить ещё какую-нибудь дикость.

– Вы с ума сошли? – сказала я громко. – Это не я. Это она сделала, – я кивнула на Вольпину.

– Что?! – она захлопала ресницами, и губы у нее задрожали, будто Кариночка вот-вот собиралась расплакаться. – Почему ты меня обвиняешь? Я такие заклятья и делать-то не умею. А после того, как с Машей…

– Врунья, – сказала я сквозь зубы. – Это же ты всё провернула. И Машку заколдовала, и сейчас тоже.

– Вообще не понимаю, о чем ты? – плаксиво затянула Вольпина. – Иван Родионович, скажите ей… Вдруг она и меня заколдует?

– Краснова, – предостерегающе сказал Быков. – Лучше бы вам успокоиться…

– Да спокойна я! Спокойна! – краем глаза я увидела, как Царёв торопливо идет к нам. Теперь и от него придется выслушивать надоевшие песенки насчет «успокойся». – И заколдовывать никого не собираюсь. Это она вас всех заколдовала, вы все тут как крысы под её дудку пляшете! Что смотришь? – бросила я Вольпиной, которая изображала удивление, прижав ладонь к щеке и качая головой. – Ты залезла ко мне в комнату, а потом убрала Колокольчикову, чтобы твоя подружка Юленька могла заигрывать с Царёвым…

– Краснова, хватит, – сказал Быков вполголоса и взял меня за плечо, потянув за собой, но я вывернулась.

Царёв тоже попытался остановить меня, но я оттолкнула и его.

– Не хватит, – сказала я, тяжело дыша. – Я говорю правду, а она – врёт!

– По-моему, она бредит, – сказала Вольпина с наигранным сочувствием. – Иван Родионович, говорят, у жар-птиц такое бывает. От перегрева. Василиса, у тебя нет температуры?

Она хотела пощупать мой лоб, я отшатнулась и сказала с угрозой:

– Только попробуй ко мне прикоснуться.

– Не бойся, – сказала она ласково, отпустив первокурсницу и сделав шаг по направлению ко мне. – Мы же тебе только добра желаем…

Улыбка её показалась мне зловещей.

Она опять протянула руку к моей голове, я отмахнулась, а в следующее мгновение Вольпина отлетела от меня шагов на пять, даже не вскрикнув. Она шлепнулась на спину и застыла неподвижно. Синие глаза закатились, между ресницами тускло поблескивали белки глаз, рот безвольно приоткрылся…

– Васька! Не дури! – Царёв схватил меня поперёк туловища, прижимая мои руки к бокам.

– Я ничего не делала! – завопила я, перепугавшись чуть не до обморока.

Быков бросился к лежащей Вольпиной, пощупал пульс, приподнял ей голову и прикрикнул строго и деловито:

– За медсестрой, живо!