Глава 18

Гроза не унималась. Она катала ветер по крыше, пробуя ее на прочность, и дом то вздрагивал, то скрипел, то постанывал, жалуясь на непогоду.

Стало вдруг холодно.

И сыро.

И даже постель, в которую сунули грелку, так и осталась ледяной.

— Сиди ровно, — Джио сама взялась за щетку.

— Я их обрежу. Завтра.

— И будешь дурой.

— Почему?

— А зачем резать?

— Не знаю. Мешают. И тяжелые… иногда мне кажется, что еще немного, и голова просто-напросто оторвется.

На подоконнике блестела лужица воды. И к утру она разрастется, а может, даже сбежит на пол. Надо будет сказать, чтобы тряпки принесли. Или сразу таз?

Дождь Катарина не любила.

Генрих в дождливые дни становился ворчлив и как-то особенно подозрителен. Его раздражало все. И сколь бы незаметной ни старалась быть Катарина, все одно ее находили, чтобы упрекнуть. А еще в дождь узоры на руках наполнялись силой, и Катарина их чувствовала этакими колодками, от которых не избавиться при всем ее желании.

— Оторвется — прибьем, — щетка скользила по волосам. И только Джио умела разбирать их вот так, мягко, не причиняя боли, не выдирая пряди, даже когда те путались или вот попадали во что… в воск, что вдруг оказался в постели.

Или в деготь.

— А ты… и вправду была там?

— В колониях? Была.

— И… остальное тоже правда? Джунгли, город, храм…

— Правда.

— Ты не хочешь об этом говорить? Тогда зачем вообще…

— Потому что тоже дура, — Джио легонько шлепнула щеткой по голове. — Я была молода, когда встретилась с твоим отцом. И наивна. Я верила, что любовь преодолеет все, и главное доверие. А потом оказалось, что не следует доверять всем подряд. А любовь — это такая сказка, которая позволяет мужчине получить власть над женщиной.

— Он… обманул тебя?

— Не меня одну, — пальцы Джио застыли в волосах. Катарина видела в зеркале отражение ее лица, задумчивого, мечтательного даже. И сквозь знакомые уже черты будто проглянули другие. — Но да, и меня тоже…

— Клятва?

— И она… он забрал кое-что мое, без чего я не могу вернуться домой.

— Что?

— Флейту.

— Флейту? — как-то не увязывалось в представлении Катарины Джио и флейта. — Я не знала, что ты умеешь играть.

— Умела. Когда-то. Не важно. Моей флейты больше нет, как и многого другого. И это уже не не имеет значения… — косу она плела быстро и ловко. — Твой отец всегда мечтал о власти и богатстве. Он весьма гордится древностью рода, но забывает рассказать, что в его молодые годы кроме древности этой гордиться было больше нечем. Это теперь он богатейший человек в Британии.

Это было сказано с легким оттенком презрения.

— И те камни…

— Не только они. К тому времени он имел достаточно денег, чтобы расплатиться с долгами, выкупить родовой замок и заплатить за невесту. Но ему показалось мало…

Катарину отпустили.

Она обернулась и, поймав руку Джио, прижалась к ней щекой.

— Спасибо.

— За что?

— За все… сперва ты меня пугала… и нарочно, да?

— Мне это казалось забавным.

— Понимаю, — Катарина гладила темные пальцы. — Тогда меня пугало буквально все… я совершенно не годилась на ту роль, которую он выбрал. Он ведь купил Генриха, так? Тот любил развлечения, а казна вечно была пуста. Все удивлялись, откуда он узнал обо мне. Я ведь не покидала дома, и вдруг приглашение ко двору… встреча… свадьба… все быстро, слишком быстро… дело в деньгах?

— И в них тоже.

Странно, но Катарина не испытывает обиды на мужа. Ей его даже жаль. Толстого. Запутавшегося. Некогда великого, но давно уже превратившегося в пародию на самого себя. Его боялись и в то же время презирали. А вот отца только боялись.

— Король должен был умереть много раньше, — Джио присела на край кровати. — Его рана в ноге, несмотря на все усилия целителей, то затягивалась, то вновь воспалялась. А еще он был весьма неумерен в еде и питье, что сказалось на сердце. Его печень была столь велика… впрочем, кому я рассказываю. Ты сама все знаешь.

Катарина вздохнула.

От мужа пахло. Кислым потом. Болезнью. Гноем. И еще чем-то, особенно неприятным. И запах этот вызывал тошноту, которую приходилось скрывать.

Хорошая жена должна любить мужа.

Восхищаться.

И принимать любым.

Стать хорошей женой у Катарины так и не получилось.

— Отец предложил ему не только деньги. Не обманывайся, богатых невест в Британии хватает… твой отец предложил исцеление. Не полное, нет. Но венец из желтых камней продлевал жизнь и снимал боль. Мы знали это точно, ибо именно этот венец и не позволил Дживасу продержаться три дня. Три треклятых дня. Тот зверь переломал ему хребет и вскрыл живот, вывалил внутренности. Он отступил перед моим огнем, но недалеко. И тогда Дживас, поняв, что умирает, попросил подержать венец. Примерить перед смертью. Сказал, что, коль подыхать, то по-королевски. И твой отец не отказал. Тогда он еще думал, что умеет быть другом. Хотя это и не помешало ему переспать с женой Дживаса. Сказал, что если друг не знает, то и возражать не станет. Да…

Джио откинула одеяло и похлопала по кровати.

— Ложись давай, а то утро завтра будет ранним.

И Катарина послушно забралась в постель.

— Стоило его примерить, и Дживас перестал умирать. Отступила бледность. И он сказал, что ему больше не больно. Чудовищная рана на животе стала затягиваться. И даже черные кишки не были тому помехой. Дживас запихал их внутрь… и на третий день поднялся. Понимаешь?

— Невозможно.

— Я бы тоже сказала, если бы сама не увидела. А на четвертый твой отец проломил ему голову камнем.

Джио поправила одеяло.

— Закрывай глаза…

— После всего?

— Можно подумать, ты ничего страшнее в жизни не слышала.

— Слышала, — вынуждена была согласиться Катарина. — И видела. К сожалению.

— Вот и я о том. Мне он приказал молчать. Думаю, если бы он не понимал, что без меня не выберется, он бы и мне. Потом приказ стал строже. Я не могла говорить о том путешествии… ни с кем, кроме него.

— Но…

— Он смешал нашу кровь. И связал жизни. А ты не давала ему никаких клятв. Да и кровь твоя… ты ведь его дочь, плоть от плоти… разница есть, но не столь и велика.

— Этот венец…

— Должен был исцелить Генриха.

— Но не исцелил, — Катарина нахмурилась. — Если ты говоришь, что он… а вместо этого…

Джио развела руками.

— Я не слишком хорошо разбираюсь в теории. Скорее всего дело в расстоянии. Мы не так далеко отошли от храма, когда Дживас попался тому тигру. Или изначальных сил хватало лишь на одно исцеление. Или в том, что камней вдруг осталась лишь половина?

— А…

— Другую он оставил безутешной вдове. И вовсе не из доброты, — Джио коснулась шеи, показывая, что клятва все-таки осталась, хотя и поизносилась изрядно. — Правда в том, что этому ублюдку снова повезло. Пусть Генрих не исцелился полностью, но боли перестали его беспокоить. До свадьбы он маялся подагрой так, что никто-то из целителей не мог облегчить его страдания. Да и мужскую силу он, поговаривали, утратил полностью, как и интерес к жизни. Все полагали, что ты станешь вдовой много раньше.

Но Генрих прожил пять лет.

Пять проклятых долгих лет, которые в памяти Катарины слились в один бесконечный день.

— Он зависел от отца… и поэтому… даже когда я оказалась в башне… его не казнили… — Катарина обняла себя, с трудом сдерживая дрожь. — И мой муж… отец понял, что от него наследника не дождется… и договорился с Джоном, так?

— Думаю, ты права.

— И Джон взял в жены мою сестру, но не сразу… нет… отец умеет планировать, верно?

Джио склонила голову.

— Думаешь, он… знает, где я?

— Не знаю. Действительно, не знаю, девочка моя. Но не бойся. Я не позволю ему тебя обидеть.

Катарине очень хотелось бы верить.

Очень. И она послушно закрыла глаза. Возможно, ей повезет с ночью без снов. Они не слишком-то жалуют грозы.

В гостевых комнатах было сыро, прохладно и попахивало болотом. И главное, Кайден не мог понять, появился ли этот запах в силу общей неустроенности дома, или же его принесли те, кому в доме человеческом делать было нечего. Он трижды обошел комнату, не поленился отодвинуть массивный комод, заглянул под кровать, потревожив крупные клубки пыли, сунулся в старый шкаф, дверцы которого отчаянно заскрежетали.

— Успокойся, — Дугласу досталась соседняя комната, стену которой помимо пары батальных полотен украшали весьма живописные разводы плесени.

— Пахнет!

— Еще как пахнет, — он слегка оперся на комод, но вовремя убрал руку.

Почти вовремя.

Комод все-таки хрустнул, покачнулся и медленно, не теряя достоинства, поехал влево. Правда, тут же был остановлен Дугласом.

— Что смотришь? Помогай.

— Чем? — Кайден заглянул под комод, отметив, что две из четырех ножек отломались и не факт, что сейчас. — Погоди…

Он обломал оставшиеся, и комод грохнулся на пол.

— Нехорошо, — Дуглас вытер ладони о шторы, ни ладони, ни шторы не стали чище, впрочем, как и грязнее. — Имущество чужое портить.

— Нехорошо, — согласился Кайден. — Но мне здесь не нравится.

— Домой вернемся?

— Гроза же.

— Это ты своей златовласке рассказывай, как гроз боишься, — Дуглас отодвинул тяжеленную портьеру и чихнул. — Воняет здесь и вправду изрядно. Дом лет десять как не проветривали, если не больше…

Кровать он сперва рукой проверил, после все-таки решился присесть.

— Я тут с магом побеседовал. Молодой, но из простых, сила есть, а связей не хватает, вот и не нашлось места в столице. Да и тут к нему приглядываются пока. Очень нашей хозяйкой восхищался.

Кайден застыл, пытаясь вспомнить, как выглядит этот самый маг.

— И красива, и робка, и тиха, и в магии понимает.

Ветер попробовал на прочность окно. Стекла в нем потемнели от времени, а рамы давно уж рассохлись, и потому окно это не выглядело хоть сколько бы надежной преградой.

— Что-то она ему присоветовала по рунным потокам, да… — Дуглас наблюдал за подопечным, который, опустившись на четвереньки, старательно обнюхивал стену. — А вот тетушка ее магу не понравилась.

— Мне тоже. Ни она… ни эти…

Кайден прижался щекой к полу. Доски. Паркет был дубовым, а потому сохранился вполне себе неплохо. Его бы отчистить, отполировать и снова оживет. А что поскрипывает слегка, так это характер такой.

— Верю. Ты им тоже не больно по душе.

Кайден фыркнул.

Еще бы.

Он тогда хорошо Кевина в дерьмо макнул. От всей широты души. И братцу его досталось, хотя тот всегда проявлял похвальную сдержанность, под руку не лез, но в тот раз не удержался.

— Сами виноваты.

— Никто не спорит. Но ты же понимаешь, что люди в целом более склонны верить другим людям.

— Я тоже теперь людь. Иногда.

— Вот именно, что иногда, — тяжко вздохнул Дуглас. — По всему у парней к кузине интерес весьма определенного склада. И с полного одобрения их матушки.

Интерес Кайден тоже заметил. Он выполз из-под кровати, где пахло уже не столько болотом, сколько пылью, и запах был едким, раздражающим.

— Руки переломаю.

— Верю. Но надеюсь, что ты сдержишься. Подумай хорошо.

— О чем?

Кайден сел на пол, по которому тянуло холодным ветром. Сквозняк крался к двери, которая закрывалась весьма неплотно.

— Не сделаешь ли ты хуже.

— Кому?

— Девочке этой.

— Чем? — Кайден нахмурился. Он никому не делал хуже. Он вообще не обижал своих женщин. И подарки им дарил.

И ей тоже подарит.

Когда найдет подходящий.

Дуглас же вздохнул, потер щеку и сказал:

— Ты ведь не собираешься на ней жениться, так? Как обычно, поиграешь, а потом любовь пройдет и все, отыщешь себе новую игрушку. А с ней что будет?

— Что?

— Понятия не имею. Я у тебя спрашиваю. Чтобы ты подумал. Она чужая здесь. Ни друзей, ни знакомых, ни связей, которые закроют рты. О вашем романе скоро станет известно в городе. И будь уверен, ее в отличие от других, щадить не станут. Обсудят и осудят со всех сторон.

Кайден заерзал.

— И эта стервочка Луиза, если я хоть что-то в людях понимаю, все силы приложит. Нет, пока ты с ней, будут помалкивать, дураков нет. А потом?

— Я…

— Каждого не заткнешь.

Может и так, но если постараться…

— Нельзя убивать людей из-за слов. И калечить тоже нельзя. Тем более, если говорят правду и не о тебе. Так что пойми для начала, репутацию девочке ты изрядно подпортишь. А значит, нормального мужа она не найдет.

— Зачем ей вообще муж? — Кайден нахмурился и встал-таки, потому как на полу воняло уже не столько болотом, сколько кошачьей мочой. И кажется, этот вот ковер, несколько протертый и местами даже слегка поеденный молью, хранили вовсе не в сундуках.

— Семьи ради. Дети там. Жизнь тихая. Не дуйся, — Дуглас примиряюще поднял ладони. — За штаны я тебя держать не стану. Но раньше твои приключения и вправду были не во вред. А с ней нам жить рядом.

Стук в дверь избавил от необходимости отвечать, и потому Кайден эту дверь открыл с немалой радостью, чтобы нос к носу столкнуться с человеком, которого он видеть не желал.

— Вечера доброго, — Гевин изобразил поклон. — Мне вот подумалось, может, посидим, выпьем, выкурим сигару-другую?

— Со мной?

— Кевина матушка призвала, а одному как-то не так, что ли… заодно поговорим. Вспомним прошлое.

И Кайден оскалился во все зубы. То прошлое, в котором он совал Гевина в бочку, где бродило конское дерьмо, он был готов вспоминать с немалым наслаждением.